Нисхождение

Пролог

Холод пробирал до костей. Лес казался живым – он дышал, двигался, говорил на собственном, непонятном мне языке.

Я был убеждён, что деревья внимательно наблюдают за каждым моим движением, и скрип их ветвей звучал словно тихий шёпот, решая мою судьбу. Ещё сутки назад при одной мысли о подобном я с уверенностью заявил бы, что по мне плачет психушка. Но всё изменилось, как только я ступил за порог того кошмарного дома…

Боже, после всего, что я видел собственными глазами, любой сумасшедший мог бы показаться мне светочем разума!

Ветер пронзал моё тело тысячами ледяных игл, а снег, капризно кружа в воздухе, отбирал последние остатки тепла. Каждый шаг давался с трудом.

Сколько я блуждаю здесь? Час? Два? По мне, так целую вечность.

Я зацепился за что-то левой ногой, не удержал равновесия и упал. Шершавый снег впился в лицо, запястье заныло от боли. С невероятным усилием я заставил себя встать и взглянуть на то, обо что умудрился споткнуться. Это была мужская рука с кольцом на безымянном пальце. Синяя и обмёрзшая, она неподвижно торчала из-под снега, растопырив тонкие пальцы.

Я запаниковал и начал отступать, не отрывая взгляда от конечности, пока не почувствовал, как спиной упёрся во что-то твёрдое. Невольно вскрикнув, я вскочил на ноги и на этот раз увидел окоченевшее тело женщины.

Один лишь взгляд на её лицо заставил меня ужаснуться. Глаза, напоминающие два стёклышка, с отчаянием и в то же время каким-то необыкновенным смирением смотрели ввысь, словно, прежде чем сделать последний вздох и остаться навсегда погребённой в снегу, она понадеялась вырваться из ледяного плена и оказаться как можно дальше от этого места. Приглядевшись, я увидел замёрзшую слезу на её щеке.

Ветер коснулся тёмных волос покойницы, заставив пряди танцевать в воздухе. А затем я заметил, как из её рта вырвалось едва заметное облачко пара.

Не выдержав жуткого зрелища, я помчался, сам не зная куда, по пути замечая под слоем снега всё новые и новые тела: мужчин, женщин и даже детей. Это был ковёр из заледеневших трупов. В голове роились тёмные мысли, мне казалось, что смерть поджидает на каждом шагу.

Я не останавливался ни на миг, пока окончательно не выбился из сил. Переводя дыхание, я поднял голову и разглядел за горизонтом девятиэтажку. Дом, от которого я бежал так долго, вновь предстал моему взору, и меня охватило безнадёжное отчаяние.

Отсюда нет выхода.

Двумя месяцами ранее

Отчётливо помню, как в тот злосчастный день я почувствовал жжение в груди, от которого голова пошла кругом. Ноги словно лишились костей, и я начал падать, но вовремя ухватился за краешек стола. Так бы того и гляди наверняка упал бы и расшиб голову.

Через пять минут странное ощущение в сердце отступило, как будто его и не было. Я стал размышлять, не начало ли шалить сердце в мои-то тридцать лет? Да быть не может! Сколько себя помню, всегда занимался спортом: бегал, прыгал, на брусьях подтягивался. Да чего душой кривить, я был отличником по физподготовке как в армии, так и в вузе. Даже на спортивные сборы ездил по лёгкой атлетике, где ниже третьего места никогда не опускался. И вот на тебе! Не верилось.

К обеду я уже и вовсе забыл об этом, списав на переутомление. Оно и немудрено, ведь последние несколько дней у нас на участке выдались… ну прямо туши свет! В столице приходили митинги, в очередной раз собирались свергать власть, и всех этих революционеров вели прямиком ко мне на оформление. Так продолжалось вот уже третьи сутки.

Вот и тут – только я сел за стол, как в добавок к тонне бумажной волокиты мне привели очередного парнишку, закованного в наручники, лет двадцати с небольшим. Под глазом красовался фингал, цветом один в один с моим кителем.

– Артём, вот привёл тебе ещё одного… нарушителя спокойствия. Оформишь?

– Ну а чего делать, оформим, оформим. Не первый и не последний.

Посадили парня напротив. С виду вроде опрятный, одёжка хорошая, волосы по-модному подстрижены, из переднего кармана выглядывает смартфон.

– Пишешь, что ли? – ткнул я ручкой в камеру.

– Не имеете права отбирать. Я как гражданин Российской Федерации, согласно статье…

– Да всё-всё, гражданин. Пиши своё кино. Сдался ты мне…

Мы сидели и ждали, пока мой допотопный компьютер оживёт и откроет «Ворд» с шаблоном протокола. И тут неожиданно я снова ощутил это неприятное жжение в груди, но на этот раз чуть слабее. Тут-то и стали меня посещать мрачные мысли. Не к добру эта боль. Отпроситься у начальства, что ли? А то мало ли…

Компьютер так долго грузился, что я хотел уже плюнуть да по старинке ручкой на бумаге оформить знатока наших законов, но прервал меня звонок на мобильный. Звонила Лерка, моя жена.

Я хотел было сбросить, на работе как-никак, но что-то заставило меня принять вызов.

– Да, Лер.

– Артём Егорович?

Сердце ушло в пятки. Голос был мужской, и имя-отчество моё незнакомец произнёс с каким-то подозрительным придыханием.

Я сразу же почуял неладное.

– Да, это я. А вы кто? Почему вы звоните с телефона моей жены?

Мы с дебоширом встретились взглядами. Парень посматривал на меня с любопытством и всё похмыкивал, мол, так тебе и надо. Я встал с кресла и подошёл к окну, откуда открывался вид на задний двор с хоккейной коробкой. Прямо сейчас там бегали молодые ребята и гоняли шайбу, перекрикиваясь друг с другом.

– Мы с вами коллеги, Артём Егорович, – продолжал голос. – Старший сержант патрульной службы Зенцов Игорь Павлович… – Голос его, несмотря на явную попытку сдерживаться, местами всё же давал слабину и вздрагивал. – В общем, произошло ДТП с участием вашей жены. Вам лучше приехать как можно скорее.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава 1. Встреча

Со своей будущей женой я познакомился в Воронеже шесть лет тому назад в период моей командировки в этот чудесный город. Все дела удалось закончить раньше положенного, и выдалось у меня три дня выходных, которые я решил потратить на изучение города.

Сам я родом из маленького села в Тамбовской области, и так уж случилось, что, несмотря на небольшое расстояние, побывать в Воронеже мне раньше так и не удалось. Посему решил я этот жизненный пробел восполнить как следует за отведённые мне три дня.

Начал я с парочки музеев, сфотографировал на память несколько статуй (особенно меня очаровал памятник Белому Биму Чёрному уху – собаке из моего любимого фильма детства) и, конечно же, прошёлся вдоль набережной реки Воронеж, разделяющей город на западную и восточную стороны.

Вечером, когда совсем измотанный и усталый возвращался в гостиницу, в парке под названием «Орлёнок» я услышал звуки гитары и прекрасный женский голос. Он так меня очаровал, что я как заворожённый начал искать, кто это так поёт, пока не увидел девушку, стоявшую на бордюре.

Меня сразу пленили её распущенные рыжие волосы, свисающие до маленькой груди. Тонкие пальцы умело перебирали струны, извлекая из них ноту за нотой. Белая майка с чёрной надписью – названием неизвестной мне рок-группы – подсказывала о музыкальных предпочтениях девушки. Правда, по тому, как она пела, нельзя было даже предположить, что она стремится оказаться в рядах подобных музыкальных деятелей. Голос у неё был добрым, ласковым и словно шептал на ушко. В ногах у неё лежал открытый чехол от гитары с горсткой мелочи. Проходящие мимо люди непременно останавливались на минутку-другую, любуясь не то её красотой, не то великолепным вокалом.

Ну а я стоял в сторонке и всё посматривал издалека, не решаясь подойти. Меня как ледяной водой окатили, и я боялся пошевелиться, дабы ещё холоднее не стало. Сейчас вспоминаю – ну дурак дураком! Влюбился я в незнакомку тотчас же, хотя и словом с ней ещё не успел обмолвиться.

Продолжалось это около часа, стало темнеть. Девушка уже не пела. Спрятав гитару в чехол, она пересчитывала вырученное за день, пока вдруг к ней не подвалила парочка верзил, каждый на две головы выше. Они нагло стали к ней приставать и, несмотря на её просьбу отвалить, продолжали тянуть свои грязные руки.

Здесь-то я сидеть в сторонке уже не имел права. Подошёл к наглецам и вежливо попросил их убраться восвояси.

– Гуляй, Вася, – бросил один из них, даже не повернувшись в мою сторону.

– Это ты гуляй. Сказано тебе, отстань от девушки.

– А то чё? Ментов позовёшь? – ответил он, наконец повернув ко мне свою рожу.

– Так зачем же звать?

Я вынул из кармана удостоверение и показал им, на мгновение усмирив их наглость.

– И чё? – продолжал тот, лишь мельком взглянув на корочку. – Арестуешь, что ли, теперь меня?

– Надо будет – арестую, если ты со своим дружком не свалишь отсюда сейчас же.

Оба они подняли меня на смех.

– Слушай, начальник… – по-хозяйски обратился мужик ко мне и положил ладонь на плечо. – Ты это, разворачивайся по-хорошему…

Я его руку сразу же схватил и – раз! – вывернул за спину. Не сильно, а так, для профилактики. Второй его дружок, прежде молчаливый, вдруг разразился матами и бросился на меня. Но я его побратима на него толкнул и сшиб с ног. Оба они грохнулись в фонтан, прямо в холодную воду, и стали там барахтаться, как черепахи, опрокинутые на панцирь.

Я услышал, как от этого жалкого зрелища хихикнула рыжеволосая. Мне аж тепло на душе стало от её смеха.

Хмыри эти по итогу из фонтана вылезли и, все промокшие до нитки, сжали кулаки.

– Так, не уберётесь отсюда щас же, – рыкнул я строго, – завтра на вас ориентировки будут висеть по всем местным участкам. За попытку нападения на сотрудника полиции знаете сколько дают?

Оба они чуть ли не одновременно покачали головами. Лица по-прежнему были злыми, как у диких собак.

– Вот лучше вам и не знать. Поэтому чешите отсюда подобру-поздорову, пока я не передумал.

Мужики переглянулись, отряхнулись от воды и, бросив на меня очередной уничижительный взгляд, хмыкнули и развернулись.

– Да пошёл ты, мент поганый, – пробурчал один из них.

– За оскорбление тоже прилетит, ты это учти! – крикнул я им вслед.

И как только увидел, что парочка удаляется восвояси, так сразу себя почувствовал героем; ну один в один рыцарь из книжек!

– Спасибо вам большое, – поблагодарила меня рыжеволосая. – Вы прямо как знали…

– Что знал?

– Да что эти вот сунутся… Я вас давно заметила, вон на той лавке. Сидите там уже часа два.

Я себя почувствовал крайне неловко.

– Вы не подумайте ничего такого. Я просто… в командировке я! Местными достопримечательностями вот любуюсь. Отдохнуть сел, а вы так прелестно пели, что заслушался… – Слова лились беспорядочно и самые идиотские. Чувствовал себя полнейшим дураком.

– Вот как! Наконец-то у меня появился первый поклонник.

– Да бросьте, первый! Вон сколько мимо вас проходило, уши грели. Вам уже концерты устраивать можно.

Она натянуто улыбнулась, словно не была со мной согласна, и продолжила собирать вещи. Я чуть ли не с минуту молча наблюдал за ней, ощущая некую скованность, пока вдруг не понял, что возможность узнать поближе эту девушку ускользает прямо сквозь пальцы. Это неприятное чувство придало мне храбрости, и я спросил у неё:

– Послушайте, а как вас зовут?

– Лера.

– Лера… А… можно я провожу вас? Темно уже так.

И правда, за время потасовки с теми двумя на улице успели совсем уж сгуститься сумерки.

– Ну… – Она подняла своё милое личико и в задумчивости стала осматриваться, по всей видимости, прикидывая, а нужен ли ей вообще сопровождающий. Только сейчас я заметил, что цвет её глаз был серым, моим любимым.

– А вам самому домой не надо? – спросила она.

– Нет. Я, признаться, вовсе не местный, приехал из Москвы в командировку, живу в гостинице. Поэтому времени у меня полным-полно.

– Аж из Москвы? – она театрально закрыла рот ладонью и улыбнулась.

– Аж из Москвы, – улыбнулся я в ответ.

– Ну ладно, раз уж так хотите меня проводить… Звать-то вас как?

– Ой, точно. Артём.

Я протянул ей руку.

– Рада познакомиться, Артём. Ну, пойдёмте, раз уж вызвались! По пути расскажете мне про Москву.

В тот вечер я узнал о ней совсем немного. Она не была бездомной или малоимущей, как я изначально предположил (мне кажется, так подумало бы большинство, видя человека, поющего или играющего на улице), а жила в очень приличной однушке и даже училась в вузе на переводчика, параллельно работая с графиком два на два, чтобы покрывать расходы на учёбу.

Оказывается, Лера просто любила петь и надеялась быть когда-нибудь услышанной влиятельным продюсером, который поведёт её по суровым ступеням шоу-бизнеса.

– Хочешь верь, хочешь нет – но многие известные музыканты так и начинали восхождение к славе, играя в переулках и в метро. Земфира вот, например. Или, если из иностранных, Аврил Лавин. Глядишь заметят! Да и хорошо помогает бороться со страхом перед публикой.

Мы встречались с ней до самого моего отъезда из Воронежа. Те три дня, вне всякого сомнения, были лучшими в моей жизни. Наверное, даже последующую свадьбу с Лерой я так тепло не вспоминал, как то время на воронежских улицах, в кафе и кинотеатре, где мы всё больше узнавали друг о друге.

После вынужденного расставания, когда мне пришлось вернуться на службу в Москву, мы поддерживали связь по интернету, общаясь каждый день. Когда же мне удавалось наскрести денег и выкроить пару выходных, я брал первые же билеты на поезд Москва-Воронеж и мчался к своей теперь уже возлюбленной. Да, к тому времени мы были по уши влюблены друг в друга.

Мне удалось много узнать о ней за время нашей переписки. Родители Леры уже были пенсионерами и жили за городом. Та самая однушка, в которой жила Лера, принадлежала её отцу, и чтобы дочь могла спокойно учиться и не испытывать проблем с жильём, он отдал ей квартиру, впоследствии и переписав на неё.

Отец Леры всю жизнь проработал на молочном комбинате кладовщиком, а мать продавцом-кассиром то тут, то там. Финансы у них, как говорится, пели романсы, и поэтому Лере приходилось подрабатывать барменом в одной из сетевых кофеен, чтобы расплатиться за учёбу. Работу эту она на дух не переносила, но деваться было некуда – обещала родителям, что получит ту самую заветную «корочку», чтобы им легче стало, а потом пойдёт покорять нашу эстраду.

Минул год, Лера окончила вуз, и я, как раз получив повышение до лейтенанта, предложил ей перебраться в Москву. Она согласилась.

Первое время мы жили на съёмной квартире чуть ли не на окраине столицы и вместе оплачивали аренду. До сих пор помню те ужасные дни, когда приходилось вставать в пять утра и ковылять до участка почти два часа. Лере повезло больше – ей удалось найти удалённую работу по специальности переводчика с английского и получать неплохую зарплату. Был в этом ещё один несоизмеримый плюс – дома меня всегда ждал вкусный ужин.

Как-то Лере стала плохо. Целый день градусник показывал 38.5. Лоб был горячим, как вскипевший чайник. Я отпросился с работы и не отходил от её постели ни на шаг, всё боясь, что могу её потерять. Знаю, глупо так думать, всё же такая температура ещё не причина паниковать, но видит Бог, как страшно я переживал. Всему виной были воспоминания о маме, умершей от гриппа, когда я был ещё маленьким.

До сих пор у меня перед глазами она: лежит бледная, мокрая, под толстым одеялом. Чёрные волосы, как водоросли, обволокли подушку. Бледно-розовый рот приоткрывается в попытке произнести что-то, но получается только хрипло выдохнуть.

Ещё врач там был, ходил вокруг отца, всё головой качал и поджимал губы. Тогда я особо не понимал, что означают эти жесты. Как-никак, мне всего-то было девять лет.

– Тёма, ты к матери не подходи, одной ей нужно быть, – говорил мне отец. – Пойди лучше во дворе поиграй.

– А мама выздоровеет? – спрашивал я, смотря на него снизу вверх.

– Конечно. Ты, главное, не беспокой её лишний раз.

Но мама так и не поправилась. В последний раз я видел её, когда санитары выносили тело из спальни. Отец стоял бледный, как простыня, в которую завернули маму, и тихо шмыгал. Глаза его выглядели мёртвыми, потускневшими.

Мне ещё тогда почему-то показалось, что маму так в больницу уносят, зачем-то закутав в простыню. Наверное, у врачей носилки кончились? И ещё пару месяцев я ходил с этим твёрдым убеждением, пока отец спьяну не сообщил мне, что мамы больше нет.

Я ему, конечно же, не поверил. Убедил себя в собственной правоте. И со слезами всё говорил: «Чего ты врёшь, пап! Увезли маму в больницу! Врёшь ты всё, врёшь!»

И с кулаками на него… щегол девятилетний.

Помнится, когда я уже принял тот факт, что мама умерла, меня обуяла жуткая обида на отца: за то, что не дал он мне с ней поговорить ещё тогда, когда она, пускай и плохо себя чувствовала, но хотя бы жива была. Обида эта жила со мной до сих пор. А отца я терпеть не мог.

После смерти матери он страшно стал пить, а когда мне стукнуло десять – и вовсе исчез куда-то на пару лет, оставив меня на попечение тётки в Подмосковье. Ещё и деньги все, скопленные за последние десять лет, забрал. Хорошо, что хоть дом не продал.

Когда он вернулся, постаревший лет эдак на десять, меня обратно хотел забрать, всё клялся, что завязал. Но я ни в какую. Да и тётя Маша, сестра по материнской линии – спасибо ей, – не позволила забрать. Так и уехал обратно в наш посёлок под Тамбовом мой нерадивый папаша, где прозябал и поныне.

С тех самых пор мы с ним совершенно не общались, хоть он и пытался несколько раз выйти со мной на связь. Так он пришёл на вручение моего школьного аттестата, попытался со мной заговорить, но я даже смотреть на него не мог. От одной только его красной морды и обманчиво виноватых глаз становилось тошно.

Наверное, оттуда весь этот страх за Леру. У мамы моей тоже «просто температура» была, а вот как вышло.

Руки у меня то и дело тянулись к телефону, вызвать неотложку, но Лера напрочь отговаривала меня от этого, уверяя, что скоро ей станет лучше, и мне, скрежеща зубами, пришлось довериться ей.

Не знаю, что сподвигло меня тем же вечером зайти в ювелирный и купить там простенькое кольцо. Чутьё мне тогда подсказывало, что я обязан прямо сейчас подойти к любимой и сделать ей предложение.

И вот – лежит моя Лерка в мокрой от её же пота кровати, вся растрёпанная, с синяками под глазами. На прикроватной тумбочке упаковки из-под таблеток и пустые стаканы. Окно заперто наглухо, на улице зима, и я даже щели бесхозной одеждой закрывал, опасаясь, что на неё хоть малюсенький сквозняк подует. В этой вне всякого сомнения романтической обстановке я впервые за несколько дней не достал из пакета очередную порцию таблеток или фруктов; я потянулся к внутреннему карману куртки и дрожащей от волнения рукой и открыл маленькую коробочку.

– Лера, будь моей женой.

Она переводила свой сверкающий взгляд с кольца на меня и обратно и всё силилась что-то произнести. Как же невыносимо ожидание, когда не можешь понять, это она сейчас заплачет от счастья или от горя. Сердце бешено стучало, словно кулак разгневанного соседа, которому осточертела музыка за стеной.

Лера засмеялась, вытирая слёзы. Я невольно заразился её смехом и всё ждал, когда же она скажет хоть что-то, хоть и догадался, какой последует ответ.

– Господи, Соколов, какой же ты тормоз! Я уж сама думала тебе предложение делать!

Это оскорбление стало самым приятным в моей жизни.

На следующий день произошло чудо – градусник показал 36.5. Говорят, ничто не лечит так эффективно, как секс и хорошие новости. В моём случае я воспользовался и тем, и другим, и, как показала практика, моей теперь уже невесте это помогло.

Мы расписались через полгода. Скромно, лишь в присутствии самых близких людей. Лерины родители приехали, но вот с моей стороны были лишь парочка сослуживцев.

Уж не знаю как, но отец пронюхал про мою свадьбу и прислал открытку с изображением белых роз и ангелочков, правда, спустя две недели после росписи. Уже по его неровному почерку я понял, что пожелания нам он писал будучи поддатым, и лишь Лера остановила меня от броска этой бесполезной картонки в мусорку.

– Пускай будет, Тём, – попросила она меня.

Я спрятал открытку в самый дальний ящик и более о ней не вспоминал.

Жизнь после свадьбы постепенно налаживалась. Лера продолжала работать удалённо, иногда пела, но в основном дома, ну а мне выдали сертификат на приобретение собственного жилья. Этот день я запомнил особенно, поскольку, помимо замечательной новости о том, что нам теперь не нужно жить на съёмной квартире, я узнал и ещё одну.

Лера была беременна.

Глава 2. Рождение и смерть

После похода на УЗИ, когда выяснился пол ребёнка, я настоял на имени Родион. Лере оно казалось грубым, она всё не могла отделаться от сравнения с одноимённым героем известного романа Достоевского, а мне же напротив: одновременно величественным – Родион, и в то же время ласковым – Родя. Долго мне пришлось уговаривать Леру, пока она, наконец, не сдалась и не смирилась с моим выбором. Впрочем, привыкла она к нему быстро и даже полюбила. Выяснил я это, когда пару раз заставал её на кухне, где она, за готовкой, ласковым шёпотом пробовала имя на вкус: Родя, Роденька, Родиончик.

Помню, как в те дни чуть ли не жил в магазинах. Каждый раз, возвращаясь со смены, я первым делом забегал в близлежащий супермаркет, тщательно выбирал фрукты, каши, зелень – одним словом, всё то, что советовали в интернете во время беременности. Бывало, Лера сама ходила, всё настаивала, что и ей тоже хочется прогуляться, ноги размять, не превращаться в домашнего тюленя. Я не возражал, но в голову всё время лезли тревожные мысли. А вдруг она где-нибудь споткнётся, упадёт, ударится, или какой-нибудь подонок ударит в живот (идиотов же на свете полно)… Но свежий воздух, в конце концов, был необходим ей ничуть не меньше полезной еды, поэтому старался прогуливаться рядом с ней.

Живот с каждой неделей становился всё больше и шире. В шутку я называл Леру гусыней за развалистую, косолапую походку, а в ответ всегда получал милую угрозу в виде поднятого кулачка, медленно опускающегося мне на голову. Лерка, сколько помню, всегда была серьёзной на людях, прямо министр: здесь умное словцо скажет, там элегантный жест выдаст, тут процитирует греческого или немецкого мыслителя. Но стоило нам остаться один на один, как она срывала маску и превращалась в мою Лерку – простую девчушку из Воронежа, мечтающую стать известной певицей и дурачащуюся вместе со мной.

Уверен, что для многих отцов день рождения первенца является самым чудесным днём всей жизни. Но для меня, к сожалению, он же стал и самым ужасным…

Схватки у Леры начались раньше положенного срока, на тридцать второй неделе. Благо в этот день была не моя смена, и я находился рядом. Сначала мы не предали схваткам большого значения, подумали, что они тренировочные – так организм готовится к будущим родам, сокращая мускулатуру матки, как я узнал из статей в интернете. Но когда интервал схваток уменьшился, я всё же решил не рисковать и отвезти Леру к врачу. Как позже оказалось – не зря.

Лера действительно рожала. Помню, как пытался отогнать от себя плохие мысли, что слишком уж рано это происходит, в неположенный срок. Опасения подтвердились, когда врач по моей просьбе сознался, что шансы выжить у ребёнка при таких преждевременных родах меньше обычного.

Часы в коридоре больницы тянулись невероятно долго. Я не мог думать ни о ком и ни о чём, кроме Леры. Ещё и атмосфера нагнетала, как в фильме ужасов оказался: мигает флуоресцентная лампа; в конце коридора тёмный, неосвещённый уголок; со стен отслаивается штукатурка… Я в тот день выкурил целую пачку сигарет, до тошноты, лишь бы нервы унять. Но это ни черта не помогало.

Поздней ночью ко мне вышел врач, принимающий роды. Лицо не выражало ничего, кроме хладнокровного спокойствия, как у судьи, готового вынести приговор. Видать, сообщать плохие новости у него уже вошло в привычку. А я был уверен, что именно такие меня и ждут.

– Соколов? – обратился он ко мне.

Я ничего не ответил, лишь покорно встал и тихо кивнул.

– В общем, новости две, хорошая и плохая, – буднично произнёс он и жестом попросил меня присесть. – С какой начать?

– С хорошей, – тихо ответил я.

– У вас родился мальчик. Два килограмма. Из-за преждевременных родов такой маленький вес является нормой, не переживайте. Но в целом ваш ребёнок здоров, никаких серьёзных отклонений. – Он натянул улыбку и протянул мне руку. – Мои поздравления.

Хотел бы я прыгать от счастья, но ожидание плохой новости не позволяло. Я хило пожал врачу руку, пробормотал слова благодарности и лишь потом спросил:

– А плохая?

– Плохая… – Доктор тяжело вздохнул, поджал губы. – Дело в вашей жене… Не бойтесь, её жизни ничего не угрожает.

У него завибрировал телефон, но он быстрым движением отключил его и продолжил:

– Во время родов у Леры началось обширное внутреннее кровотечение из-за отслойки плаценты. Такое осложнение редко, но бывает, например, вследствие сахарного диабета или порока сердца, и грозит жизни не только ребёнка, но и матери. В случае с вашей женой я не могу точно сказать, что именно повлияло, нужно делать анализы. Пришлось прибегнуть к экстренному кесареву, иначе ребёнок просто задохнулся бы и не выжил. Всё прошло гладко, но уже после извлечения плода нам пришлось прибегнуть к гистерэктомии. Это было необходимо, чтобы спасти жизнь вашей супруги.

– Гисте… что? – с трудом выдавил я из себя.

– Гистерэктомия. Это операция по удалению матки.

Гудение от лампы почему-то стало громче и уже оглушало.

– То есть… Вы хотите сказать… – Я не решался произнести вслух наихудшие предположения.

– Проще говоря, ваша жена больше никогда не сможет иметь детей.

Впервые Родю я увидел в детском отделении за стеклянной стеной. Крохотное розовое тельце, закутанное в пелёнку с маленькими динозавриками, выглядело таким беззащитным. Он тихонечко посапывал и пускал слюнявые пузыри. На тоненькой ручке – синяя бирка с фамилией, весом и датой рождения. Рядом лежали несколько кричащих малышей, и лишь Родион крепко спал, совершенно не обращая внимания на суету вокруг. Мне так хотелось дотронуться до него, рассмотреть поближе, взять на руки… Но акушерка попросила набраться терпения, поскольку малыш пока нуждался в особом уходе.

Трудно было свыкнуться с мыслью, что это крохотное существо, едва начавшее свой жизненный путь, является плодом нашей с Лерой любви. Не зря говорят, что рождение ребёнка сродни чуду, и уж особенно остро это ощущается, когда его жизнь ещё пару часов назад висела на волоске. Я как новоиспечённый папаша смог прочувствовать это в полной мере, неотрывно наблюдая за каждым движением моего маленького сына.

А ещё мной овладело странное чувство. Радость от появления первенца омрачила новость о состоянии жены. Я будто нашел неугасающий огонёк, но горел он среди неистово бушующей метели, через которую пробираешься не первый час. Тело окоченело, рук не чувствуешь, а исходящего от огонька тепла не хватает, чтобы согреться. Казалось бы, я должен был радоваться. Но не мог…

Лера очнулась от наркоза на следующее утро, и первый её вопрос был о ребёнке. Перепуганный взгляд бегал из стороны в сторону, а глаза блестели от выступивших слёз. Но как же она просияла, когда акушерка, наконец, занесла в палату маленький, кричащий свёрток, перевязанный голубой ленточкой! Даже на бледной коже проступил лёгкий румянец.

Когда Лера впервые взяла малыша на руки, я заметил, что он сразу перестал плакать и вдруг сосредоточил свой тревожно-озабоченный взгляд на лице матери. Она передала его мне, и я почувствовал, каково это – держать такое хрупкое и беззащитное создание. Первое, что я испытал, прижимая его к груди, это панику. А вдруг уроню? Или оступлюсь и… Но вскоре эти мысли отступили, и я не выдержал и заплакал. От счастья и горя одновременно. Ведь была огромная вероятность, что я не держал бы сына прямо сейчас и не ощущал, как его мягкие ножки касаются моего плеча; не чувствовал бы прикосновения крохотных пальчиков, тянущихся к носу. Смерть была так близка, дышала в затылок, протягивая свои костлявые ручищи к невинному существу, но на этот раз ему повезло.

Следующие две недели Лера провела в больнице. Ей ставили капельницу за капельницей и пичкали антибиотиками, сначала даже запрещали вставать. Она думала, что это связано с кесаревым, а о жуткой, тяжёлой операции до сих пор ничего не знала. Врач порекомендовал мне самому рассказать Лере о вынужденном хирургическом вмешательстве, поскольку подобное ей лучше бы узнать от близкого человека. Я был согласен с ним, но никак не мог собраться с духом. Сказать такое человеку, который всегда хотел много детишек (она не раз стеснительно шептала мне это на ушко после свадьбы), – дело не из лёгких. Я до ужаса боялся, как она отреагирует.

На третий день после родов Лере наконец-то разрешили самостоятельно передвигаться по палате, а вскоре принесли туда и Родиона, и теперь они могли постоянно находиться вместе. Помимо врачей и акушерки, к ней захаживала детская медсестра, делясь премудростями по уходу за ребёнком. Мне же пришлось вернуться на службу, но каждый вечер я являлся в клинику повидать её и малыша, принося вкусненького или что-нибудь почитать.

Лера рассказывала, как сильно скучает по дому. Одиночество она скрашивала болтовнёй с медсестрой и строила планы относительно будущего Роди: в какой детский садик следует его отдать, как только он подрастёт, сколько упаковок подгузников нам предстоит купить и как часто придётся брать новую одежду. Даже размышляла, кем он будет: инженером, врачом или решит пойти по стопам отца…

Она ещё много о чём говорила, но я в эти минуты находился как в тумане, пропускал её слова мимо ушей, на всё согласно кивая. Я только и думал о том, как рассказать ей про операцию.

Двенадцатого ноября, за три дня до выписки Леры из больницы, у майора нашего отдела случился юбилей. Григорий Александрович, так его звали, был человек компанейский, большой любитель почесать языком. Он, кажется, даже рыбу, если б захотел, смог разговорить. Но вот кого он не переваривал, так это людей замкнутых и не слишком охочих до пустой болтовни, одним словом, таких как я. Майор всегда был холоден со мной и общался исключительно по уставным отношениям. Но как только я обзавёлся статусом отца, скромно отметив это после дежурства в кругу коллег, Григорий Александрович вдруг стал первым тянуть мне руку и даже обращаться по имени. На «ты» он и вовсе перешёл без моего одобрения. Уже потом мы как-то пересеклись в курилке, где он спросил, как поживают жена и малыш.

– Да хорошо, хорошо. Лера ещё в больнице, Родя там же. – Про операцию я, естественно, даже и не думал говорить.

– Ох, Артём! – сказал он мечтательно и пустил дым изо рта. – Готовься, жизнь сейчас у тебя начнётся насыщенная, это я тебе по собственному опыту говорю.

Он крепко затянулся сигаретой и, прищурившись, продолжил:

– Пелёнки, игрушки-хуюшки. Это купи, то купи! Разоришься! Но вот что я тебе скажу, ни одной копейки, что я на свою Маришку потратил, мне никогда не было жалко. Всё-таки дети – это святое.

Я молча с ним согласился.

Я и ранее неоднократно подмечал один занимательный факт, но тут понял окончательно: стоит тебе стать отцом, как тебя автоматически принимают в секретный клуб. В этом клубе тебя все дружески хлопают по плечу, делятся историями про собственных детей и дают советы по воспитанию. Ты вдруг становишься своим в доску. Тебе даже не прочь дать повышение по службе, что, собственно, и произошло со мной ровно через сутки после того, как Лера родила. Теперь я находился в должности старшего лейтенанта. Мог ли я на такое рассчитывать до появления на свет Роди? Заговорил бы со мной майор тогда в курилке, не будь я отцом? Ох, не думаю.

Юбилей майора проходил в ресторане «Синяя ласточка» неподалёку от нашего ОВД. Собралось там человек пятьдесят, в том числе и все из нашего отдела. Многие ребята пришли туда, дабы умаслить майора своим присутствием, впрочем, как и я – не хотелось мне терять едва обретённое особое отношение. Но для себя я зарёкся посидеть часок-другой и сразу поехать к Лере в больницу. Водку и коньяк заменил соком, чтобы не садиться за руль подшофе.

Пьяный майор заметил моё чрезвычайно трезвое состояние, и начались разговоры из разряда: «Ты меня уважаешь?».

– Товарищ майор, мне ещё к жене с сынишкой ехать в больницу…

– Так это, поедешь, Артём! Поедешь! – Изо рта у него пахло спиртным и только что съеденным оливье. Он потянулся за графином с водкой, наполнил рюмку до самых краёв и вручил мне. – Вот что, лейтенант… Стоп… Старший же лейтенант теперь! Бери! Выпьем за тебя и сына твоего – будущего начальника!

– Товарищ майор…

– Без званий! Сегодня я для тебя просто – Григорий Александрович.

– Григорий Александрович, ну как же я пьяный и за руль…

Майор почесал затылок, призадумался, а затем вдруг улыбнулся до ушей, как озарённый.

– А мы тебе такси вызовем! Я вызову лично, за свой счёт. А машину завтра заберёшь, ничего с ней не случится. – Он насильно всучил мне рюмку. – Давай, за Рому…

– Родиона, – поправил я его.

– Да, да! За Родиона! Красивое имя!

Делать было нечего, пришлось пить: сначала одну, потом две, а затем и три. Пил не из уважения к его персоне, а, как и любой человек в моём положении, из самых простых побуждений: а вдруг повысит, или зарплату поднимет, или ещё чего эдакого перепадёт?

Мне с трудом удалось вырваться из лап майора, прыгнуть в такси – вызвал я его за свой счёт – и наконец-то убежать от раздражающей попсы и людского шума. В глазах двоилось и плыло, и я было хотел всё же поехать домой, но жутко скучал по Лерке. Да и выпил я не столько, чтобы глупостей натворить.

В больнице я еле уговорил дежурную санитарку пропустить внутрь, и когда Лера меня увидела пьяного, то не испугалась, не впала в ступор – наоборот, тихонечко рассмеялась. От её смеха мне сразу стало так тепло на душе. Я извинился и поцеловал её в щеку, объяснив причину своего опоздания.

Родя тихо сопел во сне. Я сидел рядом с ним и не мог оторвать глаз от этого прелестного создания. Мой сын… До сих пор голове не укладывалось, что это – мой сын…

– Знаю, об этом пока рано думать… Но, может, через годик-два заведём ещё малыша? Я очень хотела бы девочку. Да и Роде не будет скучно одному.

По спине прошёлся холодок. Я крепко сжал кулак, спрятанный под кроваткой малыша. Разговор о будущем ребёнке и опьянение придали мне храбрости.

Лучше покончить с этим здесь и сейчас.

– Лера… – тихо начал я. – Я должен сказать тебе кое-что… очень важное.

Я сел на край койки, взял её худую ладонь в свои руки и почувствовал прохладное прикосновение обручального кольца.

– Ты здесь так долго в больнице не только из-за кесарева. Есть ещё кое-что…

Я не стал вдаваться в подробности, просто пересказывал слова хирурга. Лицо её по мере моего рассказа становилось всё бледнее, а глаза наполнялись слезами. Всё это казалось ужасным сном, кошмаром, который должен вот-вот закончиться. Но, увы, то было лишь его начало.

Лера продолжала смотреть на меня с надеждой. Сначала она наверняка думала, что не всё так плохо, что могут возникнуть какие-нибудь осложнения в будущих родах или ей придётся ходить по врачам ещё некоторое время… Однако надежда угасла, как только я произнёс:

– Они вырезали у тебя матку.

Её слёзы заставили меня замолчать, да и говорить-то мне больше ничего не следовало, она уже и сама всё поняла.

Лера ударила кулаком по кровати, потом ещё раз и ещё; удары учащались, пока она не впала в истерику. Она завыла и горько заплакала, заставив моё сердце сжаться в крохотный комок. Мне стало так страшно, что я не придумал ничего лучше, чем просто крепко обнять её как можно крепче. Я ощущал её горячие слёзы, падающие на лицо и шею, как содрогалась грудь от тяжёлого дыхания…

В конце концов, плач разбудил Родю. Лера достала его из кроватки и, покачивая, тихо стала напевать колыбельную, пытаясь успокоить не то себя, не то малыша. Мельком я заметил, что она так сильно прижала его к себе, что на костяшках пальцев образовалась белизна. В ту минуту я не придал этому особого значения. Как позже оказалось – зря.

Три дня спустя Леру выписали из больницы, мы вернулись домой. Об операции решили не говорить ни одной живой душе: ни родителям, ни друзьям – вообще никому.

Она никак не могла смириться с поставленным ей диагнозом и большую часть времени проводила одна или с малышом, практически не разговаривая со мной. Я старался не дёргать лишний раз, думая, что подобное поведение – это лишь вопрос времени. Да и побыть одной ей и впрямь не помешает.

Шли дни, а состояние Леры практически не менялось. Каждую свободную минуту она проводила с Родей, а если тот спал, сидела рядом с ним, как сторожевой пес. И хоть меня это стало настораживать, а все мои попытки заговорить с ней ни к чему не приводили, я по-прежнему лелеял наивную надежду на время, которое её излечит.

На работе становилось труднее. Новое звание, больше обязанностей. Да и деньги позарез были нужны то на одно, то на другое. Майор был прав, говоря, что дети – это дорогое удовольствие.

Новый год мы встретили с друзьями и её родителями. Так получилось, что мой папаша каким-то макаром прочухал о рождении внука и, пускай с опозданием, но отправил поздравительную открытку. Её я даже не открывал, сразу бросил в помойное ведро. На этот раз Лера меня не остановила.

За новогодним столом почти все заметили неважное настроение Леры, и каждый присутствующий счёл своей обязанностью приободрить её или же поинтересоваться всё ли в порядке. По её сдержанным, односложным ответам я всё думал, что ещё немного – и она сорвётся, закричит на всех и прогонит к чёрту. Но обошлось.

И вот, за десять минут до боя курантов, Дима, мой сослуживец, типун ему на язык, произнёс тост:

– Дорогие мои Лера и Артём. Вот всё не могу я вами налюбоваться, красавцы. Ей-богу, красавцы! Правильно говорю? – Все согласно загалдели, лишь Лера натянуто улыбнулась уголком рта. – Вот, и все присутствующие со мной согласны. Сразу видно, в кого дитятко такое получилось! Красота – от матери, а ум – от батьки. Так давайте же выпьем за то, чтобы и следующие маленькие Соколовы, которые, я надеюсь, скоро появятся на свет, ничем не уступали нынешнему! Намёк, Тём, ты понял! Работай в полную силу, хе-хе. За ваше здоровье!

Зазвенели бокалы всех присутствующих, за исключением Леры и моего.

– Лерка, чего не чокаешься?! А ну, давай-ка! – настаивал Дима.

Лера подняла бокал с таким усилием, словно это была тяжеленная гиря, и быстро чокнулась. Затем все начали разговаривать, обсуждая службу и всякие мелочи. Лера в это время тихонько поднялась из-за стола.

– Доча, ты куда? – обратилась к ней мать, нежно взяв за руку.

– Пойду Родю проверю.

– Да чего проверять? Спит же он. Посиди ещё, сейчас президент уже выступать будет…

Лера ничего не ответила и, выскользнув из хватки матери, поспешила покинуть гостиную.

Мы с тёщей переглянулись. Она выглядела озадаченной и уже встала, чтобы пойти к дочери, но я вышел вперёд.

– Сидите, я поговорю.

– Артём. – Жестом она попросила меня наклониться и затем прошептала. Среди громкого смеха и разговоров я с трудом расслышал: – С ней всё хорошо, не заболела она?

– Всё в порядке, просто немного устаёт из-за ребёнка, – на ходу придумал я и поспешил покинуть зал.

Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Из комнаты просачивался жёлтый свет настольной лампы, под которой Лера всегда читала перед сном. Раньше на её прикроватной тумбочке лежало множество книг, от детективов до мистики. Их она читала вперемешку, по настроению. Теперь на месте книг расположились баночки с успокоительным и таблетки от мигрени. В последнее время она без конца жаловалась на головные боли.

Я прижался к стене и через приоткрытую дверь увидел, как Лера сидит возле кроватки малыша и неотрывно смотрит за тем, как он тихонечко дышит во сне. Рядом с ним лежал плюшевый заяц с красным бантом, одна из первых купленных ему игрушек.

– Лера.

Я вошёл в комнату, но она не обернулась, продолжая наблюдать за Родионом. Я сел возле неё и посмотрел в заплаканные глаза, уставленные в одну точку. От неё пахло духами с ароматом сирени. Этот запах теперь всегда напоминал мне о ней.

– Послушай, – продолжил я, так и не дождавшись реакции, – но они же не знают. Вот и говорят… Не со зла же, в конце концов. Все так говорили бы, ну.

Я всё дожидался, когда она хотя бы повернётся ко мне, хоть словечко скажет.

– Лер, да поговори ты со мной. – Я коснулся её плеча. – Ну, муж я тебе или кто?

– Ты можешь оставить меня?

От её слов у меня побежали мурашки по спине.

– Слушай, – выдавил я из себя с трудом, – нам нужно поговорить. Так дело не пойдёт…

– В другой раз, – отрезала она. – А сейчас я тебя очень прошу – оставь меня.

Я сдался, посидел ещё с минуту в надежде, что всё же она передумает и заговорит со мной, но, так и не дождавшись, тихо пошёл к остальным.

Когда пробили куранты, Лера так и не вышла из комнаты.

Глава 3. Помешательство

Лера бросила работу и отныне всё свободное время отдавала малышу. За прошедшие месяцы с его дня рождения я не припоминал и дня, когда бы ни видел её рядом с сыном.

Как-то раз я предложил нам пройтись до ресторанчика, немного расслабиться, а Родю оставить под присмотром дочери нашей соседки, с которой мы уже давно успели подружиться. Её звали Машей, миленькая и воспитанная девочка. Каждый раз, пересекаясь со мной в лифте или на лестничной площадке, она вежливо здоровалась и желала всего доброго. Уже потом я узнал, что она учится на филологическом. «Ведь какая прелесть, – подумал я тогда, – оставить Родю со студенткой филфака!» Но Лера посмотрела на меня как на безумного.

– Ни за что я не отдам Родю в руки какой-то девке! – возразила она тогда.

– Ты чего, Лер?! Милая девчонка, заработает заодно, да и ты от Роди отдохнёшь…

– Отдохну от собственного сына? Ты вообще себя слышишь?

Её было не переубедить.

Каждый день, возвращаясь с работы, я наблюдал одну картину: Лера открывает мне дверь с ребёнком на руках и идёт с ним смотреть телевизор, пока я разогреваю ужин; после мы перекидываемся парой дежурных фраз о том, как прошёл день, а затем она уходит в спальню, где укладывает сына в кроватку и вслед за ним засыпает.

Порой я ощущал себя персонажем Билла Мюррея из «Дня Сурка», попавшим во временную петлю. Не менялось ничего, за исключением Роди. У него уже отросли милые светлые волосы, а ещё он научился кое-как ходить, порой смешно падая на мягкий ковёр. Правда, смешным это казалось только мне. Для Леры же каждое неловкое падение было соизмеримо с тяжёлым ранением, полученным в бою, и она вмиг бросала всё и прижимала совершенно спокойного малыша к груди, сюсюкаясь с ним.

Со временем я стал немного ревновать жену к собственному сыну. Даже и подумать не мог, что подобное вообще возможно! Но, судя по статьям в интернете, такой феномен действительно существовал. Мне не хватало Леры, её заботы, внимания и ласки, не хватало секса, в конце концов, которым мы последний раз занимались ещё до родов. Кроме того, и прежде довольно худая, теперь она походила на ходячий скелет – почти ничего не ела, кроме проклятых таблеток. Я был подавлен, но не сдавался, желая всё исправить.

Спустя год после рождения Родиона я вручил Лере конверт. Я незаметно откладывал с каждой получки небольшую сумму в течение полугода и был уверен, что сюрприз сработает как ацетон – наконец-то отклеит мою жену от сына.

– Что это? – спросила она, взяв подарок одной рукой, а другой придерживая Родю. Ручки его сразу потянулись к бумаге.

– А ты открой, – сказал я с лёгкой интригой.

Лера положила малыша в кроватку, словно хрупкую антикварную вазу, и открыла конверт. Я с волнением наблюдал за её лицом, ожидая увидеть улыбку, ту самую, которой она одаривала меня каждый день до рождения Родиона.

Из конверта она вытащила сертификат. Лист обрамляла изящная красная рамка; наверху по центру был логотип с микрофоном в руке, шнур от которого тянулся вниз, переходя в надпись:

ВОКАЛЬНАЯ СТУДИЯ «ГАРМОНИЯ»

ПОДАРОЧНЫЙ СЕРТИФИКАТ НА 30 СТУДИЙНЫХ ЗАПИСЕЙ

СТАНЬ ЗВЕЗДОЙ УЖЕ СЕГОДНЯ!

СЕРТИФИКАТ ВЫДАН:

СОКОЛОВОЙ ВАЛЕРИИ БОРИСОВНЕ

Выражение лица Леры вдруг стало хмурым и даже злобным. Она медленно подняла глаза и выжидающе посмотрела на меня.

– Ты же всегда хотела стать певицей. Вот и решил немного подкопить и…

– Сколько? – голос её был холоден и твёрд.

– Лер, какая разница?

– Сколько?! – ещё жёстче произнесла она, почти крича.

– Да немного, около пятидесяти…

– Пятидесяти… – Она опешила, села на кресло и с осуждением произнесла: – И это, по-твоему, немного?

– Лера, не беспокойся о деньгах. У нас…

– Держи. – Она протянула мне сертификат. – Пусть вернут деньги.

Я тяжело выдохнул, уже ожидая дальнейшей реакции.

– Он невозвратный.

– Что? – Мышцы на её лице судорожно дёргались.

– Они не возвращают деньги. И перепродать я его не смогу, потому что он записан на твоё имя.

Она схватилась за голову и спрятала лицо в руках.

– Идиот… Какой же ты идиот…

Сказанное ей вонзилось мне ножом в сердце. Никогда прежде она не оскорбляла меня. Услышать подобное было для меня настолько неожиданно, что я попросту встал как вкопанный, не в состоянии вымолвить и словечка.

– Нет бы ребёнку смесь купить, или ползунков новых, или коляску получше… А он… тратится на всякую херню.

Тут-то моё терпение и лопнуло. Я знал, рано или поздно это произойдёт, и всячески пытался предотвратить это или хотя бы оттягивать момент, но в этот раз всё зашло слишком далеко.

– Хватит уже думать только о ребёнке! – крикнул я. – Подумай, наконец, о себе! Ты только и делаешь, что целыми днями сидишь с ним, как полоумная наседка. Вот когда ты последний раз выбиралась на улицу без него, а?

– Перестань орать, ты его пугаешь! – громко прошептала она, но было уже поздно. Родя закричал и заплакал, наблюдая за назревающей ссорой родителей и попутно бормоча какие-то звуки, отдалённо напоминающие слова. Лера взяла его на руки и принялась убаюкивать.

– Лера… – Я попытался успокоиться. Да и вид плачущего сына заставил остыть. – Мы должны с тобой серьёзно поговорить. Меня не устраивает…

– Нам не о чем разговаривать, – отрезала она.

– Ты слишком привязана к ребёнку, – сказал я и решил произнести вслух то, о чём много думал за последние несколько месяцев: – На нём свет клином не сошёлся. Ты не сможешь постоянно быть с ним рядом и оберегать от каждого дуновения ветра!

– Как ты можешь говорить такое! Он твой сын! – крикнула она.

Родя снова заплакал, Лера стала укачивать его бойче обычного.

– Да, он мой сын! А ты – моя жена! И мне нужна моя жена, а не поехавшая на ребёнке дура!

Едва сказав эти слова, я понял, как сильно погорячился. Ну не было у меня больше сил терпеть, и накопленная злость вытеснила здравый смысл.

Красные, полные слёз глаза смотрели на меня, как на прокажённого. Она сделала шаг назад, крепче прижав ребёнка к себе, и сказала:

– Уйди, не хочу тебя видеть.

Чтобы не сделать хуже ни себе, ни ей, я молча вышел на улицу, прихватив пачку сигарет.

Я сел за руль и поехал куда глаза глядят. Я был преисполнен ненависти к Лере, к её чёрствости и полному безразличию ко мне. А при мысли о сыне я ощущал необъяснимое раздражение, от которого было стыдно, но и избавиться от этого чувства я был не в силах.

Прошло ещё полгода, почти ничего не менялось. Только Родя уже вовсю исследовал нашу скромную квартиру на своих двоих, то и дело падая на живот. Как и все дети в его возрасте, он уже успел обжечься, опрокинув на себя чашку горячего чая, произнести первые «мама» и «папа», а также «дай» и «кушать». И начал пользоваться планшетом, за которым мог просиживать часами, смотря мультфильмы. Он рос как сорняк в заброшенном огороде.

Наши отношения с Лерой стали совсем ни к чёрту. По вечерам меня ждал холодный ужин, сделанный скорее для галочки. Но даже он впоследствии поменялся на замороженные полуфабрикаты, купленные в местном магазинчике мной же. Мы почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь будничными вопросами. Прежние беседы про наши мечты стали казаться мне сном, воспоминания о котором вскоре будут безвозвратно утеряны. Всё, что некогда связывало нас, теперь таяло, подобно куску масла на раскалённой сковороде.

Вся моя жизнь превратилась в тягучую рутину. Но Леру это как будто бы совсем не смущало. Она продолжала проводить время исключительно с ребёнком. Даже уложив его спать, она ещё долго наблюдала за тем, как он всхлипывает и дергаёт ручками и ножками, прежде чем сама отправлялась в постель. Ложась рядом, она бросала дежурное «спокойной ночи» и, поворачиваясь спиной ко мне, быстро засыпала. О сексе я и вовсе уже не мечтал. Всё её тело, каждый жест и взгляд говорили, что сегодня я не получу желаемого. Не получу его и завтра, и послезавтра, и, быть может, уже совсем никогда. Дошло до того, что, проснувшись в одно субботнее утро от криков Роди, которого уже убаюкивала Лера, напевая ему колыбельную на ушко, я обнаружил, что мои трусы были мокрыми от спермы. Я почувствовал себя глупо, и мне хотелось рассмеяться во весь голос. Это же надо, взрослый мужик, у которого есть красавица-жена, кончает во сне, как двенадцатилетний подросток!

Помешательство Леры на нашем сыне не давало мне покоя. Все мои неоднократные попытки вернуть жизнь в прежнее русло ни к чему не приводили. Она отказывалась со мной это обсуждать и лишь сообщала, что поступает правильно, уделяя сыну так много внимания.

После одной из смен я впервые поймал себя на мысли, что мне совершенно не хочется возвращаться домой. Так повторялось день ото дня, и каждый раз я, под предлогом завала на работе, оставался в участке чуть дольше. Всеми силами я хотел избежать очередной уже опостылевшей ругани, ставшей в нашей семье ежедневным ритуалом. Сил не было смотреть на Леру, а в особенности – на Родю, не вызывавшего у меня теперь ничего, кроме неприязни. Я видел в нём причину всех бед. Именно после его рождения моя Лера изменилась до неузнаваемости. Уж лучше бы никогда она не рожала! Никогда бы не узнавала про этот проклятый диагноз и осталась той самой Леркой – девчушкой, играющей в парке на гитаре и мечтающей о карьере певицы. Той, которую я полюбил больше жизни.

Скоро мы и вовсе перестали разговаривать как нормальные люди. Отныне наши беседы состояли из одних лишь криков и упрёков друг другу по поводу и без. Поводом для очередной ссоры мог стать, например, громкий звук телевизора или сразу не выброшенный мусор. Со временем воздух в квартире пропитался раздражением, от которого я при первой же возможности убегал, заводя авто и бесцельно разъезжая по городу. Плевать на бензин, к чёрту деньги – лишь бы подальше от этого гадюшника.

Одна из таких вылазок и привела меня в небольшой бар на окраине Москвы, куда я впоследствии зачастил наведываться для опрокидывания рюмашки-другой водки. Вскоре это вошло у меня в привычку, и почти каждый вечер я непременно заезжал туда. Находясь там, среди таких же одиноких мужиков, пьющих стакан за стаканом в потёмках, под приглушенным светом ламп, я чувствовал себя хоть на этот вечер свободным от семейных дрязг. Иногда я выпивал не один, а в компании людей, чьи лица и имена забывал уже на следующий день.

Разумеется, Лера заметила моё новое увлечение и сразу же ударилась в упрёки, видя не причину, а лишь следствие: она была возмущена, что я просаживаю деньги на выпивку, а не на очередной хлам для ребёнка. Казалось, ей совершенно было плевать, почему именно я начал пить, и заботило её лишь чёртово содержимое моего кошелька.

Потом наступила трёхлетняя годовщина нашей свадьбы. Я заставил себя не идти в бар, надеясь, что хотя бы сегодня, в столь знаменательный день, мне удастся хоть что-то изменить в наших почти достигших дна отношениях. К тому же я был уверен, что по такому поводу Лера не откажется от приглашения посетить ресторанчик, которым владел мой друг, решивший сделать нам хорошую скидку (именно этим я планировал парировать очередную жалобу Леры относительно финансов). Явившись домой со скромным букетом цветов, я обнял её и рассказал о подготовленном подарке.

– Это не будет стоить нам почти ничего, так, чисто символически, – поспешил я предотвратить возмущения касаемо цены. – Мишку Самойлова помнишь, одноклассника моего? Он к нам в гости приходил, когда ты ещё беременна была, с кудрявыми волосами такой. Так вот, он тут годом ранее ресторан грузинский открыл, все нахваливают. Нас позвал, пообещал хорошую скидку.

Её лицо было совсем безучастным. И я уже угадал следующий вопрос:

– А Родя?

– Возьмём его с собой. Там, в этом ресторане, для детишек есть отдельная комната, где за ними…

– Нет, – твёрдо ответила она. – Я не хочу, чтобы мой сын лазил где ни попадя, а уж тем более – среди других детей.

– Лера, – тяжело выдохнув, сказал я. – Ты будешь сидеть в пяти метрах от него и сможешь подходить, когда пожелаешь…

– Я сказала – нет! Неужели непонятно?! – с уже привычным для меня раздражением произнесла она, хотя я отчётливо услышал, что в голосе её что-то дрогнуло. – Там не пойми какие дети будут. Вдруг они его ударят? А если он упадёт как-то не так и себе шею свернёт? Ты знаешь, сколько детишек на подобных вот штуках себе руки ломали?

– Не знаю…

– А я вот знаю. И если бы тебе Родя был не безразличен – и ты знал бы.

В этот момент из комнаты показался и сам Родя с любимым игрушечным зайцем. Заметив цветы в руках матери, он подбежал к ней, с ехидной улыбкой бросив игрушку на пол, обнял за ногу и ручками потянулся к букету.

– Дай! – крикнул малыш.

– Если ты так хочешь в этот ресторан, – безразлично продолжала Лера, – то Родя будет сидеть с нами.

Она взяла сына на руки и принялась укачивать, пока тот тянулся к столешнице, на которой лежал букет.

«Если ты так хочешь в этот ресторан…» – повторил я про себя и почувствовал подступающую к горлу горечь.

– Я думал, что мы хотя бы немного можем побыть наедине… Без него.

– Я уже устала слышать, как ты хочешь отдохнуть от нашего единственного сына.

– Да ты от него не отлипаешь! – немного повысил я голос, не сдержавшись. – Кем он вырастет, если будет сидеть взаперти семь дней в неделю? Ему нужно выходить на улицу, общаться со сверстниками! Он должен получать все эти синяки, как их получали мы, когда были его возраста! Неужели это непонятно?

– Всё, разговор окончен, – отвернувшись, отрезала она.

– Дай его сюда, – я едва не сорвался на крик.

– Я сказала, уйди. Катись в бар или куда ты там ходишь каждый вечер.

– Отдай мне моего сына! – Я схватил её за плечи и повернул к себе лицом. – Я не позволю тебе так с ним обращаться!

У меня перед глазами помутнело от злости. Обида к Лере душила меня. Я потерял контроль над собой и попытался выхватить из её рук Родиона.

– Не трогай его! – кричала она, отбиваясь свободной рукой.

Но меня было не остановить. В моей голове поселилась навязчивая мысль, что, если я не заберу сына у неё прямо сейчас, его ждёт ужасное будущее. Какое? Я понятия не имел, но это убеждение накрепко засело у меня в мозгу, и я был готов бороться с родной женой до последнего, напрочь позабыв про самоконтроль. Я схватил тянущуюся за букетом ручку малыша и потянул её н�