Пуританин

Превратившись в полноценного взрослого человека, не нуждающегося в другом человеке для выживания, я, несомненно, встречу другую такую же личность, с которой я поделюсь тем, что у меня есть, а она – тем, что есть у нее. В действительности, в этом и есть смысл отношений: это не спасение, а «встреча». Или лучше сказать, «встречи». Меня с тобой. Тебя со мной. Меня со мной. Тебя с тобой. Нас с миром.

Хорхе Букай

– Тебе –

Если бы вы только знали, как я ждал этого момента.

Я безумно рад, что вы все здесь сегодня собрались.

Потому что мне больше не надо будет рассказывать это все каждому по отдельности. А это очень трудно. К тому же я вконец запутался. Запутался от того, кому и что я уже говорил, а кому еще нет. И я просто счастлив, что у меня появилась возможность рассказать вам всем все и сразу.

Прошу простить меня за то, что я буду столь многословен. Но в двух словах я изъясняться никогда не умел. И это моя чуть ли не основная проблема. Я знаю. Но я очень надеюсь, что вы успеете понять меня прежде, чем я покажусь вам занудой.

Речь моя будет путана, нестройна и непоследовательна. Но я не специально. Правда! Просто, после того случая, несколько клеток моего головного мозга погибли. И я не знаю, какая это была его часть. Может быть, это как раз те самые несколько клеточек, которых мне и не хватает для того, чтобы правильно строить предложения и ясно формулировать свои мысли таким образом, чтобы меня понимали…

– Стоп. Стоп… Стоп! Это что за театр вы нам тут устроили? – главврач остановит мою речь, ударом по столу и с какой-то лютой ненавистью и беспощадным презрением посмотрит на моего лечащего. На Надежду Александровну. На милую, красивую и умную женщину лет сорока пяти.

– Не надо на нее так смотреть! – прямо, отчетливо и уверенно скажу ему я. Чтобы он запомнил мои слова на всю свою жизнь и никогда-никогда больше так не делал.

Да нет, конечно. Ничего такого сейчас не произойдет. Ведь я не умею так быстро реагировать. До меня вообще все доходит, как до жирафа. В лучшем случае к вечеру. Или завтра. К утру. Но будет уже поздно. Как это обычно и бывает в моем случае. Время безнадежно упущено, ситуация абсолютно непоправима, бессмысленно даже думать об этом.

– Вы должны дослушать его до конца, – спокойно скажет Надежда Александровна и с какой-то искренней надеждой будет смотреть на меня. И в глазах ее будет: «Я в тебя верю, Олег. Продолжай!»

– Я никому ничего не должен, – уверенно и радикально резанет главврач, мечтавший когда-то стать хирургом, поднявшись из-за сдвинутых вряд четырех столов, за которыми сидят Надежда Александровна и еще несколько малознакомых мне человек в белых халатах. Их апатичные лица обрадует мысль о неожиданном завершении мероприятия.

– Я не намерен слушать этот бред! – главврач повернется к Надежде Александровне и грозно нависнет над ней, неуважительно тыча пальцем в мою сторону:

– И впредь, Надежда Александровна, прежде чем собирать консилиум, у меня будет к вам одна маленькая просьба…

Он что-то скажет ей на ухо и выйдет из этого самого светлого помещения московской психиатрической больницы. А за ним тотчас устремятся, как крысы за Нильсом под дудочку, и все остальные. Кроме Надежды Александровны, конечно.

Некоторое время ее голова будет в таком же положении, как в тот момент, когда ей в ухо что-то шептал главврач. Потом она поправит свои длинные темно-русые волосы рукой, посмотрит на меня и неслышно спросит: «Зачем же, Олег?»

– Доказывать всем, что ты не дурак, может только дурак, – скажет она вслух.

– Я просто не хочу наружу, – предельно честно скажу ей я, хоть и заготовленную. давно фразу.

– Я же тебе говорила, Олег, – скажет она грустно. – Попасть к нам легко, а вот выбраться…

Она не станет договаривать, а просто еще раз неодобрительно вздохнет: «Ну, зачем же, Олег?»

Затем она улыбнется, накроет своей ладонью мою, тихонечко сожмет пару раз и скажет тем голосом, которым говорит только со мной (иначе ее за такие интонации давно бы отсюда уволили):

– Олег, ты же отлично знаешь, что с врачами шутить нельзя… Как и с представителями органов правопорядка. Ни те, ни другие – шуток не понимают…

Временами я вот таким вот образом тренирую свою речь. Чтобы научиться всегда говорить по делу. Я хочу четко и лаконично выражать свои мысли, чтобы все в моих словах было ясно и понятно, а главное – своевременно. Я часто разыгрываю у себя в мозгу подобные сцены и диалоги, чтобы ко всему и всегда быть готовым. Но как бы досконально я не прорабатывал у себя в мозгу все возможные варианты развития событий, в реальности все всегда получалось не так, как я мог бы себе вообразить.

Моя мечта научиться говорить так, чтобы вы меня понимали. Простите меня, но я не знаю, как и что мне для этого надо сделать.

И как же это смешно и нелепо, что я говорю тебе – «вы».

– 1 –

Первого марта тысяча девятьсот девяносто пятого года убили Владислава Николаевича Листьева. В комнате родителей, на темном экране цветного телевизора «Березка Ц-208», по каналу «ОРТ» показывали его фотографию с черной ленточкой на углу. За кадром молчали и говорили про него, про нас и про то, что теперь будет с нашей развалившейся на части страной. Мои родители в полной тишине сидели перед телевизором и были в ужасе. А мне сорок шесть дней назад исполнилось шестнадцать лет. Я был в нашей прихожей и говорил по стационарному дисковому телефону со своим другом Колей об игре в кораблики, которую мы сегодня не закончили и намеревались продолжить завтра.

Через приоткрытую дверь в мою комнату виднелось море. Практически весь мой пол в комнате был закрыт листами ватмана, расчерченного в клеточку (размером три на три сантиметра), с нарисованными на них синими чернилами (сильно разбавлены водой) океанами, морями, проливами и бухтами (с названиями) и с темными кое-где клеточками портов (чернила разбавлены не сильно). Желтые участки суши и красные квадратики рифов были нарисованы медовыми акварельными красками, привезенными моей мамой из Уфы.

На этой огромной карте, на некоторых квадратиках, эскадрами в линию или по одному стояли миниатюрные парусные корабли (самые большие из них четыре сантиметра, самые маленькие – полтора). Я сделал их из деревянных реек квадратного сечения. Мачты у них были из тонюсеньких щепочек от старой папиной бамбуковой удочки. А квадратные, треугольные и трапециевидные паруса были вырезаны из обычных белых альбомных листов.

Если перевернуть корабль вверх ногами, то на его дне можно было прочитать название. У каждого из пятидесяти шести кораблей было свое имя, чтобы можно было записывать на листочек количество полученных в боях пробоин.

Линейный стопушечный корабль «Сантисима-Тринидад». Линейный шестидесятипушечный «Штандарт». Фрегат «Паллада». Бриг «Меркурий». Галеон «Энкарнасьон». Паровой корвет «Алмаз». Паровая броненосная батарея «Гангут». Пароход «Архимед». Галера «Нинья». Тендер «Мечта». И еще сорок шесть названий.

Ровно у половины кораблей на мачтах – красные флаги, а у другой половины – синие. Мой флагманский корабль «Арабелла» (сделан чуть позже), размерами своими был чуть меньше остальных линейных кораблей, но он все равно был стопушечным…

Вообще-то, я чаще говорю – «она». У нее, у единственной, из всех этих сделанных мною кораблей – были алые паруса. И мне было очень грустно, когда «Арабелла» получала предельное число пробоин, которое было необходимо для ее затопления. Когда она снималась с поля боя на полку, играть мне уже не хотелось. Сегодня «Арабелла» получила три пробоины и села на мель. До затопления ей оставалось получить еще четыре. Так что завтра игру можно было бы смело продолжить.

В комнату юркнула кошка и пошла по морю. Сейчас самое главное – это держать себя в руках и не крикнуть ей: «Белка, брысь!». Иначе она начнет в ужасе метаться и наши эскадры потеряют свой линейный строй, и потом уже будет не восстановить их порядок и место на карте. А так как мы сегодня весьма припозднились и не успели записать в отдельную тетрадку положение кораблей (как это делали обычно), то появление Белки на море было чревато непоправимой катастрофой. А доиграть хотелось абсолютно всем. И мне, и Коле, и Жене, и даже Сенову. Во-первых, в кой-то век мы играли два на два. Во-вторых, кто выиграет было еще далеко не ясно. А в-третьих, это очень удивительно, но у каждой из воюющих сторон было потеряно ровно по одной трети флота. Причем даже корабли по рангам и типам полностью совпадали. Я специально два раза проверял.

И тот факт, что «Арабелла» оставалась в строю, так вообще вдохновлял меня на победу в игре и трогал до глубины души. Только вот надо было как-то снять ее с мели и отвести в ближайший порт на починку, минуя отряд из четырех галер Сенова, которые перегородили собой путь через пролив. И зачем я нарисовал его таким узким и длинным?

– Рисковать не надо! – утверждал Коля по телефону. – Оставь ее сидеть на мели. Чего ей будет-то?

– Может, ты отправишь ко мне свой корвет и парочку бригов? – умолял я его. – Рядом же совсем… А у Сенова тут только четыре жалкие галеры… Вообще же ни о чем.

– Олег, ты что не понимаешь? Если я пойду к «Арабелле», то мы откроем прямую дорогу к нашему Королевскому порту. А Женя рядом! Ты же видишь, куда он нацелил свои паровые фрегаты. Если они прорвутся, то мы их ни за что не догоним. Дойдут до нашего Королевского порта, и нам конец.

– Блин, – плакался я Коле в трубку. – Но…

– Да хрен с ней, с твоей «Арабеллой». Чего ты на ней зациклился? Жить, что ли, без нее не можешь? У тебя стопушечных еще два. И у меня один. Обойдемся. Да пусть она вообще на мели сидит до конца игры. Ничего с ней не станет. Она же не Касимова, которую ты оставил без внимания…

– Ладно, Коля, – обиделся я, конечно, за сравнение с Касимовой, но виду не подал.

– Олег, я не хочу проиграть! – серьезно сказал Коля.

– Есть у меня одно предложение по поводу Сенова, – я пришел в себя, – Коля, а давай…

Вероятно, мы так бурно и громко обсуждали с Колей наши морские баталии, что папа пришел ко мне в прихожую и посмотрел на меня так, что я потерял уверенность в голосе и начал комкать и забывать слова. Дождавшись, пока я закончу свое путанное предложение Коле по поводу Сенова, папа кратко сказал мне, что пора ужинать, и ушел на кухню. Коля мое предложение не оценил. Сказал мне, что ничего не понял, давай поговорим завтра. Мы попрощались, и я положил трубку.

Кошка прыгнула на кресло, сдвинув немного ватманы, когда отталкивалась от пола, и пара кораблей завалилась на бок, но клеток своих не покинули.

– Белка, блин! – сказал я и поправил ватманы и корабли. Я не обнаружил никаких критических сдвигов. Взял кошку себе на руки. Вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь, чтобы у нее даже возможности никакой не было ходить по морю.

Я возбужденный и радостный пришел на кухню и сел за стол, рассказывая, как я сегодня залпом утопил сразу три Жениных корабля, и как Сенов простоял в нашем с Колей Королевском порту целых два хода. И ему оставался всего один. И что надежды у нас никакой не было. И как они радовались. И как мы готовились принять поражение.

– Но, вы представляете, Коле повезло! Он кинул всего один кубик! Всего один раз! И потопил Лешин корабль! Хотя вот раньше во все, во ВСЕ самые важные и критические моменты – кубики Колю всегда подводили! Вот вообще, всегда! А сегодня! Вы представляете, у него получилось! Нам так повезло! Так повезло! Неслыханно просто…

Но в глазах мамы и папы я увидел грусть и непонимание: как это я могу быть таким веселым в тот день, когда убили Влада Листьева…

Белка полностью поддержала моих родителей и спрыгнула с моих колен на пол и куда-то скрылась.

А меня ждал серьезный разговор…

Но тема его оказалась другой.

И для меня она была такой неожиданной, что я отказался от чая с моими любимыми мамиными плюшками, и выскочил из-за стола, как ужаленный самой ядовитой на свете змеей, как пронзенный отравленной ядом кураре стрелой и обожженный с ног до головы паром… Причем, мне тогда показалось, что всем сразу одновременно.

Вбежав в свою комнату, я чуть не раздавил ногой «Арабеллу».

Мне хотелось закрыть дверь на ключ. Хотя за мной никто не гнался. Да и ключа от нее у меня не было. Да и самого замка в двери тоже.

Мне никогда не было так плохо.

НИКОГДА!

– 2 –

Макаревич рвал мои уши своей виниловой пластинкой «Реки и мосты», а по лицу ручьями текли мои долбанные слезы. Нет, я не думал о том, что плачут только девочки. Я думал только о том, что это конец.

В тот вечер родители заговорили о моем окончании школы и о каком-то просто неминуемом и необратимом отъезде в Москву. Потому что здесь жизни никакой нет, и не будет. Я сразу и глубоко воспротивился этому своему будущему. Ведь это будущее хотело отнять у меня абсолютно все. А к этому я был не готов. И я не мог представить себя за четыре тысячи километров от дома. Я в тот же миг понял, что Москва – это уже не те мои ежегодные летние лагеря, из которых я всегда убегал домой максимум через полторы недели после начала смены.

Хотя, нет. Я вру.

Был один лагерь в моей жизни, в котором я пробыл до самого конца смены. И я совсем не хотел из него уезжать.

Собственно говоря, это был не лагерь – это был санаторий для детей с заболеваниями органов зрения. С девяти утра до десяти – процедуры. Нам всем надевали на глаза какие-то колбочки с лекарством и включали слабый ток. От этого лекарства и тока в глазах было звездно (как в планетарии) и покалывало точно так же, как щипало на языке от замыкания контактов девяти вольтовой батарейки «Крона».

После перерыва на полчаса мы читали книжки, облокотив свои подбородки на специальные подставки, надевая через каждые пять минут очки с разными диоптриями. Сначала по убывающей: –6, –5, –4, –3, –2, –1. Затем пять минут читали без очков. Далее снова в очках, но уже по нарастающей: +1, +2, +3, +4… И вновь без очков. И опять по новой. И так до самого обеда.

Конечно, не эти процедуры удерживали меня в лагере.

Один из моих друзей был тогда влюблен в одну девочку из лагеря. Он был старше меня года на два. Да и девочка тоже. Я в его понимании не представлял опасности для их отношений. И он назначил меня связным. Я передавал записки от него ей, от нее ему. Ну и периодически отвлекал вожатых, чтобы он с ней мог тайно встречаться, пока другие на процедурах, на сонном часе или где-то еще. Временами я передавал и устные послания. Приходил на танцы вперед всех и танцевал с ней, чтобы ее никто не занял, пока он сам не придет.

Помню, как в самом конце смены, мы сидели с ней вдвоем на огромном теплом камне и смотрели на извивающуюся серпантином горную дорогу. На дороге уже совсем скоро должны были появиться автобусы, которые повезут нас обратно в город.

Разговаривали мы с ней о кошках. Но думал я о том, что влюбился в нее по уши. Сказать ей об этом сейчас или не сказать? Смена кончилась. Сегодня мы разъедемся по домам и, вероятно, больше никогда с ней не увидимся. Может быть, и не надо тогда уже ничего говорить?

Из какого она района? Из какой она школы? Я знал только имя и фамилию. Но не потому, что это я ее спросил, и она мне ответила. А потому, что я просто подсмотрел фамилию в ее медицинской карте, которые мы все должны были обязательно приносить на процедуры и в библиотеку.

Про тот огромный камень, на котором мы сейчас с ней сидели, никто кроме меня не знал. В этой стороне лагеря я вообще никогда никого не видел. Тут лежало много камней разной формы и размеров, но этот был огромный, как скала. Тут не было деревьев. И днем на таком открытом пространстве было невыносимо жарко. Поэтому это место было непопулярным. Но вот во второй половине дня этот большой камень попадал в тень от горы. И сидеть на нем в это время было одно удовольствие. Он был теплый. Он был в тени. Его обдувал легкий, теплый, горный ветерок. А самое главное, с него наилучшим образом было видно дорогу. Я практически каждый день забирался на этот камень и глядел на горный серпантин в сторону города, раздумывая о том, под каким предлогом мне сбежать из лагеря. Какую причину, какой повод придумать на этот раз? Но я так ничего и не придумал до самого конца смены.

В последний день пребывания в лагере, я привел сюда эту девочку.

И все перевернулось.

Сегодня она сидела рядом со мной.

И я, теперь уже не с надеждой, а с огромнейшим страхом ждал, когда появятся эти чертовы автобусы.

Я взял в руки небольшой острый осколок гранита и начертил на том камне, на котором мы сидели, ее имя, плюс имя моего друга, знак равно и в конце строчки большое сердце.

– Тут не хватает, – она взглянула на мою формулу.

– Стрелы в сердце?

– Твоего имени.

Она взяла у меня из руки обломок камня, которым я начертил надпись, и дорисовала внутри сердца мое имя.

– Вот так должно быть, – сказала она и зашвырнула со всей силы камень в сторону забора.

Я посмотрел на нее. Она на меня. Я хотел уже было сказать о том, что люблю ее, но она меня опередила.

– Автобусы едут, – улыбнулась она.

Через полгода мне все-таки сделали операцию на глазах, потому что мое зрение продолжало стабильно ухудшаться. И никакие лекарства и упражнения остановить этот процесс уже не могли.

Медсестра перед операцией резала мне ресницы и говорила, что не понимает, зачем мальчикам нужны такие ресницы, и что она мечтает о таких ресницах, как у меня, таких вот длинных и красивых.

Обрезав все мои ресницы под корень, она посмотрела на меня. Улыбнулась и смахнула своими пальцами с моего лица их остатки. Сказала мне, чтобы я не переживал. Сказала, что ресницы скоро отрастут заново, и что будут они еще длиннее и красивее, чем сейчас:

– Даже не сомневайся, Олег!

После операции глаза мои были завязаны бинтами. Я отходил от наркоза в полной темноте. Но если честно, то мне не было страшно. В те времена не было этих пугающих историй про то, что в случае неудачной операции на глазах люди теряли зрение. Да и вообще никаких других жутких историй не было. Тогда в детстве, мне казалось, что в жизни вообще нет ничего страшного. Ну, только если в кино, да в некоторых сказках Андерсена. Поэтому очнуться с закрытыми глазами было просто как-то странно и непонятно. Но никакого страха не было. Ни капельки.

В первый день после операции я услышал голос той девочки из лагеря. Я помню, как она брала меня слепого за руку, и мы гуляли с ней туда-сюда по длинному коридору глазной больницы.

Потом мне сняли повязку с глаз, и она засмеялась. Она сказала, что я похож на сову.

– Почему это?

– Пойдем! – она отвела меня в коридор, к зеркалу.

Белки моих глаз были абсолютно красные, а вокруг них зеленкой были нарисованы огромные круги.

– Уху, – сказал я и взмахнул крыльями.

Она опять засмеялась.

Мне нравилось, как она смеялась.

Помню, как сложно было попросить у нее номер телефона. Как сложно было пригласить ее на свидание.

Это было мое самое первое свидание. Самое настоящее.

Но оно же оказалось и моим самым первым, самым большим провалом в жизни.

В тот день мы с ней просто прошлись по городу. И не проронили ни слова. Словно у нас было какое-то дело в одном конце города, а жили мы в другом. И дело у нас было настолько серьезное, что о нем и обмолвиться было нельзя. И ни о чем другом тоже. Помню только, как мы в этой полной тишине съели по одному мороженому. И больше ничего не помню. Ну, кроме жары. С тех пор я ее и не переношу. Свидание мы устроили в два часа дня. В самое пекло… Не знаю, почему так вышло. Вроде у нее были какие-то неотложные дела. И только в воскресенье в два часа дня у нее было свободное время.

Так странно, но до этих двух часов дня нам с ней всегда было легко друг с другом. Я шутил, она смеялась. Она говорила. Я внимательно слушал. Я бывал у нее дома. Был знаком с бабушкой, с младшим братом, с ее птицами и котом. Утром я встречал ее у дома, и мы вместе шли в школу. В школе иногда пересекались на переменах. Нам всегда было о чем поговорить. Но как только я пригласил ее на свидание, все сразу же изменилось.

Помню, как мы в тот день, дошли до ее дома. И я наконец-то увидел ее глаза. Там тоже было что-то такое, чего я раньше никогда не видел. Может, не замечал?

Мы молча попрощались у ее подъезда.

Она медленно приподняла руку и своей ладонью сделала два движения: «Пока!». Я сделал то же самое. Она улыбнулась. Мне нравилось, как она улыбалась.

После того первого свидания я не мог ей позвонить неделю. А когда решился и позвонил, трубку взяла ее бабушка и удивилась:

– А она тебе разве не сказала?

Катя Ледуховская уехала из страны со своими родителями утром, на следующий день после нашего свидания.

И мы никогда больше с ней не виделись.

Узнаю ли я ее при встрече? Не знаю. Но когда вспоминаю ее, то всегда вижу перед глазами ту девочку из фильма Федерико Феллини «Восемь с половиной». Такой я ее и запомнил – два движения ладонью: «Пока, Олег».

– 3 –

Прозвенел звонок с пары.

Сегодня я пришел в институт пораньше, чтобы успеть переписать себе лекцию, которой у меня не было. Но вместо этого я написал про Катю. Уже к концу третьего курса для меня стало практически обычным делом на теоретических занятиях писать рассказы. К концу четвертого я обнаглел совсем. Лекций в институте я уже вообще не записывал.

По одному, по три, по пять заходили в аудиторию мои однокурсники и рассаживались по местам. Лекционная аудитория представляла собой продолговатое светлое помещение. По одной стороне – окна и батареи отопления. По другой стороне – глухая стена с дверью и портретами физиков, химиков и математиков. В лицо я знал только Альберта Эйнштейна. Но того портрета, где он показывал свой язык, на этой стене не было. А он мне нравился больше всего. Была коричневая доска по фронту с преподавательским столом в левом углу у окна. И шкафы по тылу. Классический школьный вариант учебного класса, только помещение взяли и растянули, чтобы внутри могло помещаться не менее ста человек. Вероятно, зря. Так как из четырех групп на курсе к третьему году обучения на лекции ходило человек тридцать, максимум. А это численность как раз обычного такого школьного класса. И это с учетом того, что тем, кто ходил на лекции, были приличные бонусы на зачетах и экзаменах.

Например, препод по физике для зачета по своей дисциплине требовал показать свою лекционную тетрадь. И студенты, которые лекций не записывали, стали приносить чужие тетради. Он вскоре заметил, что почерк в тетрадях какой-то у всех больно одинаковый, и догадался, что ему показывают одну и ту же тетрадь, поэтому стал ставить свои подписи на полях. Но студенты стали отрезать поля ножницами. Или вырывать страницы целиком, где он иногда размашисто, на всю страницу, ставил свою подпись. Поэтому на зачетной неделе тетрадки с конспектами по физике становились все тоньше и тоньше.

Но он был один такой въедливый. С другими преподами таких серьезных проблем не было. Они вели журнал посещаемости и сверялись с ним на зачетах и экзаменах. Был человек на лекции – получай балл к оценке. Не был – получай каверзный вопрос и приходи в следующий раз. Или иди в деканат и записывайся на дополнительные занятия. Естественно, они были платными. Ну, а что? Раз ты прогулял лекцию, значит, есть в кармане, на что погулять. Поэтому не жмись, а делись!

У меня с финансами не сказать, что было прям совсем плохо. Причина была в другом. Более спокойного места, чтобы писать рассказы у меня не было. А после пары я брал тетрадку у нашей отличницы и конспектировал себе в тетрадь на всякий случай. Поэтому, когда преподы интересовались записывал ли я лекцию, то у меня всегда было, что показать. К концу четвертого курса требовать лекции почти все перестали. Поэтому я еще лучше (как мне тогда казалось) стал писать свои рассказы. Они становились подлиннее, да и поинтереснее. Даже постоянные читатели у меня появились.

А все началось, как мне кажется, еще в конце второго курса. Либо я разочаровался в строительстве, либо очень сильно влюбился. Либо это все наступило одновременно. И потом, писать рассказы и стихи на лекциях было отличным выходом не сойти с ума от нереализованности своих чувств. Вид у меня на лекциях, вероятно, был такой заинтересованный и увлеченный, что преподы стали считать меня самым прилежным и ответственным студентом на курсе и начали ставить зачеты автоматом.

Временами я писал свои тексты в тетрадке у нашей отличницы Амины. В нее я, собственно, и был влюблен.

Прозвенел звонок на пару.

Амина вбежала в аудиторию самой последней. Взяла у меня свою тетрадь. Я сказал: «Спасибо». Она кивнула и заняла место во втором ряду. Я же обычно сидел у окна, в седьмом, и часто пялился в ее спину и… писал рассказы. Потом у меня даже возникло ощущение, что это у нее на спине написаны все мои тексты. Бери только и успевай списывать.

Зашел лектор и сходу начал свою речь. Студенты вежливо притихли. Пятый курс все-таки. Все уже взрослые люди. Пара началась. А я продолжал смотреть на Амину.

На ней темно-синий приталенный пиджак. Над воротником пиджака видны края белой рубашки…

Я так и начал свой новый рассказ. Но потом понял, что я совсем не умею описывать одежду. Да и вообще, если честно – у меня большие проблемы с описанием внешнего вида людей. Не только одежды. Что там как называется? В итоге я застопорился с новым рассказом и зачем-то начал просто тупо записывать лекцию, уткнувшись в тетрадь.

В меня прилетела записка.

Я поднял глаза и встретился с недобрым взглядом Амины. Она указала своей шариковой ручкой на кинутый в меня комочек бумаги и отвернулась к преподавателю.

Я развернул записку: «Олег, ты лучше заведи отдельную тетрадь и пиши туда все, что тебе захочется. Потому что лекции у меня не ты один списываешь, и сам подумай, что другие решат, когда увидят в моей тетради твои рассказы».

Я написал ей ответ: «Хорошая идея, Амина. Заведу! Спасибо!»

Я свернул записку, но кидать в Амину не стал. Перевернул свою тетрадь горизонтально, пролистал на чистый лист и написал большими буквами: «ТЫ МНЕ НРАВИШЬСЯ». Обвел буквы несколько раз, чтобы они были жирнее. Взял тетрадь в руки, развернул в сторону Амины и держал ее теперь, как транспарант на демонстрации. Но не высоко. Не отрывая локтей от стола. Лектор что-то длинное выводил мелом на доске, бурчал себе под нос и не смотрел на студентов. У меня было время. Я сверлил свои взглядом Амину и ждал, когда она повернется. Пристально так смотрел, пытаясь наверно прибегнуть к силе гипноза. Посылал ей телепатически: «Обернись!»

Сработало!

Она бросила свой взгляд в мою сторону и прочитала надпись на моем «плакате». Глянула на меня, улыбнулась и отвернулась к доске. Лектор как раз тоже прервал свои записи на доске и начал вещать нам что-то на тему деструктивного поведения, про разрушение внешних структур и выстраивание собственного, отличного от других, структурного образа (идентичности), поглядывая на меня, чтобы я непременно все запомнил и записал. Транспарант я успел убрать вовремя и сейчас делал вид, что прилежно записываю его слова к себе в тетрадь. А на самом деле я на новом листе (теперь вертикально) выводил в две строчки большими жирными буквами: «ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ».

Лектор, удостоверившись, что все внимательно слушают (особенно я), с удовлетворенным видом отвернулся к доске и продолжил свою мелованную каллиграфию.

А я взял в руки свой новый «транспарант», направил его в сторону Амины и приступил к новому сеансу гипноза.

Теперь она обернулась ко мне намного быстрее. Мне показалось, что я уже гораздо лучше владею силами внушения. Амина, прочитав мою надпись, снова улыбнулась и сделала на своем лице выражение, которое я расшифровал как: «Ну, хватит уже, Олег!». И отвернулась.

А может и правда хватит. Сколько я в нее влюблен? Со второго курса? Три года! Хватит уже, Олег! Хватит!

До конца лекции я внимательно и аккуратно записывал лекцию, чтобы ни о чем не думать. После нее было две пары практики по организации строительного производства. На практических занятиях отвлечься всегда было сложно. Сегодня учили составлять календарный план. Где надо было совместить и распараллелить работы так, чтобы максимально ускорить процесс возведения здания.

Надо бы и в жизни применить этот подход. Ведь делать дела параллельно я практически не умел.

На этой ноте пятница и закончилась.

– 4 –

По пятницам общага пустела.

Все разъезжались по домам.

Из нашей группы из очень далеко живущих был я и мой сосед по комнате. Нам до дома было дня четыре, если поездом. В принципе, примерно так же обстояли дела и в других группах. Поэтому в общаге на выходные оставались единицы. Да и то, тем, кому до дома было не так далеко, как нам, тоже стремились обязательно куда-то свалить. К в гости родственникам, к сокурсникам, к друзьям, к своим девочкам или к своим мальчикам. Мне в последнее время ходить было не к кому. Поэтому по пятницам я частенько набивался к Амине в провожающие до электрички. Делал, правда, всегда вид, что направляюсь куда-то по делам, и выходил на автобусную остановку точно к тому времени, когда она собиралась ехать домой. Мы якобы случайно пересекались. Она мне как-то сказала, что это так здорово, что у человека (то есть у меня) всегда столько увлечений и интересных дел. Она мне прямо завидует в этом плане.

Мне было стыдно, ведь у меня, кроме того, чтобы побыть с ней рядом несколько минут – никаких других дел на вечер пятницы никогда не было.

Бывало, мы ходили с ней пешком до станции и разговаривали обо всем на свете, а временами просто ехали в одном автобусе и молчали. А когда она была с подругами или с какими-то незнакомыми людьми, я вообще к ней не подходил и ехал в другой части автобуса. Мы иногда переглядывались с ней, а чаще нет. Но даже этого расстояния в несколько метров друг от друга мне хватало, чтобы дожить до понедельника.

Сегодня я придумал, что мне нужно в… Пушкино. Я назвал станцию наугад. Надо было, конечно, лучше подготовиться. Но я угадал с названием. Это в ее направлении. Мне повезло! И мы сели в электричку. Хотелось подольше побыть с ней вместе. Народу в вагоне было немного, можно было и поговорить.

– Зря я его поцеловала, – сказала она после того, как рассказала мне про того мальчика, который куда-то исчез на три месяца, а потом появился, как ни в чем не бывало. – Он теперь думает, что я его простила. Но это ведь не так.

– Лучше оставить все, как есть и будь, как будет.

– Вот увижу его в следующий раз и скажу ему все!

– Не скажешь.

– Почему?

– Ну, потому что ты влюблена в него. А влюбленного человека вывести из себя никто не сможет, кроме него самого. До состояния безысходности доходят единицы… Большинство же успевает найти себе новую жертву… или угодить в новую ловушку, – я сделал небольшую паузу и затем подытожил:

– Поэтому ты ничего ему не скажешь. Увидишь его и забудешь обо всем на свете.

– Но я больше всего на свете не люблю, когда врут!

– Если ты такая честная, то почему же ты тогда до сих пор не послала меня к черту? – улыбнулся я.

– У меня к тебе совсем другое отношение, Олег. Я ни к кому не отношусь так, как к тебе… Я даже не знаю, как это называется.

– Это называется брак, – я сделал серьезное лицо и наблюдал за ее реакцией.

Она немного поменялась в лице, как будто бы не поняла, о чем это я сейчас сказал. Или, наоборот, поняла на что я намекаю, но ей это не понравилось. Или еще чего. Варианты ее ответов в моем мозгу менялись как табло в аэропорту при внезапной задержке всех рейсов разом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать или может быть просто вздохнуть. Но я так испугался того, что она может сказать, что просто не дал ей этой возможности:

– Когда в любви появляются изъяны, любовь превращается в брак.

– Сам придумал?

– Только что, – сказал я и почувствовал, что она рада, что необходимость отвечать на мой намек по поводу брака почти растаяла и задала вопрос:

– И что это означает?

– Не знаю, – улыбнулся я. – Вероятно, когда люди пытаются хоть как-то удержать друг друга и быть рядом, они заключают браки.

– Это ты сейчас что-то грустное сказал, Олег.

– Не переживай, Амина. В любом случае об истинных чувствах друг к другу мы узнаем далеко не сразу после знакомства… А бывает и так, что лучше всего этого вообще не знать. Легче жить…

Я почувствовал, что гоню какую-то пургу и замолчал.

– Мне кажется, что любовь – это обязательно взаимное чувство. А если оно не взаимное, то нужно просто как можно быстрее разойтись, – она отвернулась к окну.

– Тут есть небольшая проблема.

Амина повернулась ко мне:

– И какая же?

– К тому моменту, когда кто-то кому-то признается в любви, эти двое уже находятся в отношениях. И, скорее всего, даже в очень теплых. Поэтому уйти от человека, который тебя любит и прямо в глаза говорит тебе об этом, очень сложно… Практически невозможно.

По громкой связи машинист электропоезда поставил в нашем разговоре жирную точку, объявив станцию Пушкино. Мне не повезло. Я не рассчитал. Поезд проследовал от Мытищ до Пушкино без остановок. И мне пришлось выйти. Я вышел. Электричка с Аминой уехала.

Проверив на станции расписание электричек в обратную сторону, я выбрал самую последнюю в сторону Мытищ. У меня было несколько часов, и я решил прогуляться. В Пушкино я еще никогда не был. Я погружался в глубь этого незнакомого города, не выбирая никакого определенного направления. Куда мне шлось, туда я и шел.

Стемнело. С неба посыпал первый в этом году снег. Я оказался в каком-то сквере или небольшом парке, сел на скамейку, запрокинул голову вверх на фонарь. Смотрел, как падают с неба снежинки. В свете фонаря это выглядело очень красиво.

Почему-то все считают весну самой подходящей порой для прихода любви.

А мне кажется, что это полный бред.

Весна – это время, когда у людей едет крыша.

Не согласны?

А вы поинтересуйтесь у своих родителей, друзей, подруг и знакомых, почитайте книжки классиков и не очень, сходите в кино, да просто включите телевизор, и вы убедитесь, что самые романтические встречи случаются у людей только под новый год. С приходом же весны, влюбленные либо принимаются страдать, если любовь односторонняя. Либо сразу после затяжных праздников начинают портить друг другу нервы разнообразными бытовыми проблемами, если любовь взаимная.

Летом, конечно, надо от всего этого отдохнуть, и все ждут случайных связей без обязательств, чтобы восстановить душевное равновесие. Поэтому и ведут себя, словно мозгов у них нет и никогда не было.

Осенью все приходят в себя. Дожди портят маски и заставляют сменить промокшую насквозь одежду. Хотят этого люди или не хотят, но придется всем подойти к зеркалу. И вот смотрят они на свое отражение, машинально расчесывают волосы и…

…и естественным образом задевают свои извилины.

С первыми холодами, растревоженные мозги, наконец-таки просыпаются, и их владельцы начинают судорожно искать тех, с кем они бы не замерзли зимой. А так как без полного доверия, под одно одеяло абы с кем никто не полезет, то вот тут-то как раз и приходит к людям настоящая любовь. В новогоднюю ночь, прямо под бой курантов, она берет их в свои цепкие лапы, пока они еще тепленькие, и никуда больше от себя не отпускает…

До весны.

«Записать бы эти мысли», – подумал я.

Но у меня с собой, кроме студенческого билета, ничего не было.

Я услышал, как заплакала девочка. Где-то совсем рядом. Я посмотрел по сторонам и увидел троих. Девочку лет четырех. Мужчину лет сорока, скорее всего это отец девочки. И женщину, скорее всего бабушку девочки, потому что выглядела она на много старше мужчины.

– Плакать-то нельзя, Ириночка. Нельзя плакать, – успокаивала бабушка девочку. – Дядя хороший. Дядя фотографирует. Плакать нельзя.

«Дядя? Женщина назвала мужчину дядей? Тогда это не папа.» – удивился я.

Мы встретились взглядами с девочкой.

Она смотрела на меня точно так же, как смотрела на меня моя племянница. Два года назад у моей сестры родилась девочка. В прошлом году я приезжал к ним в гости. И как-то сестра с мужем ушли на работу. А я остался на целый день с племянницей. Все было хорошо. А потом она вдруг неожиданно заплакала. Я не знал, как ее успокоить. Я взял ее на руки, и она притихла. Она смотрела мне в глаза минуты три. Я боялся даже шелохнуться. Не плачет же, и хорошо. Потом она взяла своими ручками меня за рубашку. Оттянула ворот рубашки на себя. И посмотрела на мою грудь. Увидела, что у меня там ничего нет, и посмотрела мне в глаза грустно-грустно, с каким-то глубочайшим разочарованием. Я сказал ей: «Нет у меня груди. Нечего поесть. Прости». Племянница тяжело вздохнула: «Ну, что тут поделаешь, раз ничего у тебя нет». Затем прижалась ко мне и уснула.

Незнакомая мне девочка смотрела на меня точно так же, как смотрела тогда на меня моя племянница. Конечно, я не мог сейчас взять незнакомую мне девочку на руки и попытаться ее успокоить. Поэтому я просто посмотрел на нее так, как тогда на свою племянницу, и мысленно сказал ей: «Прости, но груди у меня нет». Девочка вдруг резко успокоилась и улыбнулась мне: «Ну, что тут поделаешь, раз ничего у тебя нет». Она повернулась к дяде. Дядя сделал несколько фотографий, взял ее на руки, и они скрылись между домами.

До электрички в общагу оставалось тринадцать минут, и я пошел на станцию. Но сначала я успел испугаться, потому что забыл, в какой она была стороне.

– 5 –

Комната для встреч.

Звучит неплохо!

Мне нравится.

Хотя она представляет собой небольшое квадратное помещение с дверью в одной стороне и с высокорасположенным прямоугольным окном со стальной решеткой (зачем решетка, если оно так высоко?) в противоположной. Потолок белый свежевыбеленный. На полу линолеум. Новый. Коричневый? Стены выкрашены в ровный светло-зеленый цвет (вроде). Говорят, что зеленый цвет успокаивает. Я не знаю. Я с цветами не очень дружу, если честно. Но этот цвет стен меня не успокаивает. Поэтому, может быть, это и не зеленый. Может быть, это желтый. Или еще какой. Не знаю. Не интересовался.

Но больше всего меня успокаивает синий. Или черный. Эти цвета я не путаю. Меня успокаивает, когда я ничего не путаю. Мой лечащий врач говорит, что нас успокаивает только то, что нам нравится. И я ей верю.

Тут есть еще стол и два стула. Они намертво приделаны к полу. А вот это мне не нравится. Это меня раздражает. Но теплый свет от двух ламп на потолке все компенсирует. Он не такой тусклый и не такой яркий. Тусклый свет я не люблю. Я сразу хочу спать. Тут света в самый раз – спать я не хочу. Мне нравится этот свет. Он меня успокаивает.

А наличие в этой комнате Амины успокаивает меня больше всего. Так считает мой врач. Ну, пусть так считает. Мой врач мне нравится. Она меня совсем не раздражает. Следовательно, все, что она считает, меня тоже раздражать не должно.

В комнате для встреч – мы встречаемся с Аминой.

А вот это звучит вообще отлично: МЫ С НЕЙ ВСТРЕЧАЕМСЯ!

Мне это нравится. Меня это успокаивает. На стены бы только не обращать внимание…

Пока я делаю все эти умозаключения – я тру свои очки. На них трещина. Трещина мне тоже не нравится. И раздражает. И тут я понимаю, что то, как я усиленно тру свои очки, выглядит со стороны, прямо говоря, не очень, и может раздражать Амину. Продолжив цепочку, можно прийти к тому, что я ей не нравлюсь. Но я хочу ей нравится. Значит не надо ее раздражать и я беру себя в руки и спокойно говорю ей:

– Тебя давно не было.

– Ты в прошлый раз был груб, – говорит она с каким-то едва уловимым страхом в голосе и не смотрит на меня.

– Здорово! – улыбаюсь я. Ведь улыбка всегда успокаивает.

– А мне кажется, не очень, – она взглянула на меня.

Я вижу, что моя улыбка ей не очень помогла. И я перестал улыбаться. Но наше молчание было нарушено. А молчание раздражает же больше всего. Но мы начали разговаривать. И я вижу, что она уже не так напряжена, как в прошлый раз, когда мы промолчали всю встречу. «Ну, хорошо улыбаться пока рано», – подумал я, но не будем хотя бы молчать, а там как пойдет:

– Ты как-то говорила, что я единственный человек в твоей жизни, на которого ты никогда не смогла бы обидеться.

Она говорила мне такое. Я это запомнил. И повторил ей сейчас ее слова. Ведь если ты даешь понять человеку, что ты хранишь в памяти его слова, то ему приятно. Люди любят, когда о них не забывают.

– Старею, – говорит она.

Я надеваю очки и смотрю на нее. Мне кажется, что я смотрю на нее по-доброму. Но она почему-то опять начинает нервничать:

– Что?

– Ты совсем не изменилась.

– Тут плохой свет, Олег. И очки у тебя разбитые.

Я пытаюсь найти слова, чтобы сказать ей что-то хорошее. Чтобы ей было хорошо. Но для того, чтобы сделать хорошо для другого человека, его надо любить. А мне надо ее разлюбить. Врач сказала, что только в этом случае и Амине и мне будет хорошо. Всем будет хорошо.

– Олег, почему ты не сходишь к окулисту? Должен же быть в больнице окулист, – прерывает мои размышления Амина. – Пусть он выпишет рецепт. А я сделаю тебе новые очки и принесу.

– Ни к чему мне новые очки. Я тебя и без них прекрасно вижу, – заверил я ее. – А там я их вообще не ношу. Там же одни психи кругом, мало ли что. А стеклом ведь так легко поранить… или пораниться.

– Я сделаю тебе с пластмассовыми стеклами.

Я снимаю очки и опять тру трещину. Иногда мне кажется, что все мои проблемы в жизни именно от этих гребаных очков.

– 6 –

От Пушкино до Мытищ я доехал очень быстро. Но смысла в этом никакого не было. Судя по расписанию, последний автобус до общаги уехал полчаса назад. Площадь у станции была усыпана ларьками, которые почти все уже были закрыты. Работало два. Один – полутемный с сигаретами, алкоголем и разными закусками к пиву. Второй, очень светлый – мой любимый – с аудиокассетами. Музыки, правда, из него уже слышно не было, но он был все еще открыт. И у него был козырек. И я решил постоять там и стряхнуть мокрый снег со своего пальто. Я рассматривал стройные ряды аудиокассет и думал, что можно было бы и прикупить чего-нибудь новенького. Большую часть своего бюджета (стипендию хорошиста, мамину пенсию, которую мне присылали родители, и то, что удавалось заработать грузчиком) я тратил на музыку.

Вместо пива и пачек сигарет в карманы моей одежды отлично помещались пластиковые прямоугольники аудиокассет.

Первым в моей коллекции появился альбом Мумий Тролля «Морская» в апреле тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Своего магнитофона у меня не было, но он был у моего одногруппника. И в субботу, когда все разъехались, я врубил кассету и слушал его практически все выходные. Альбом мне понравился практически целиком, и я радостно поделился музыкой с однокомнатниками, как только они вернулись в общагу. Но манерный голос Ильи Лагутенко им не понравился, и они меня засмеяли…

А ровно через два года смеялся над ними я. На каждых наших посиделках, в общаге, в лесу, в электричке, в автобусах и на улице мы орали во весь голос: «Уууутекай, в подворотне нас ждет маньяк. Хочет нас посадить на крючок. Красавицы уже лишились своих чар, Машины в парк и все гангстеры в парк…». А затем без паузы: «Проснулась ночью девочка, такая неприступная…». И в финале: «Уходим, уходим, ухоооодим, наступят времена почище. Бьется родная, в экстазе пылая. Владивосток две тыщщщии…»

Сказать, что я был в эти моменты счастлив, это ничего не сказать. Жаль, что до музыки, которую я покупал и слушал, доходили долго. Например, первый альбом Земфиры, который появился в мае, обозвали жалким подражанием Жанне Агузаровой. Не поняли смысловой нагрузки, и слушать Земфиру отказывались. Мне без личного магнитофона было тяжело. Мою музыку можно было слушать только тогда, когда все куда-нибудь сваливали.

А потом мне как-то совершенно неожиданно перепал от моего племянника аудиоплеер «Walkman» с очень необычными наушниками, которые вставлялись в уши боком. Я сначала подумал, что они бракованные, а оказалось, что они специально так сделаны, чтобы не создавать излишней звуковой нагрузки на барабанные перепонки. Продвинутая технология «SONY». Племянник забыл плеер у родственников, к которым я ездил по субботам и стирал свои вещи в их стиральной машине. Я спросил его по телефону: «Тебе привезти плеер?»

– Не надо пока, – ответил он в трубку. – И, кстати, Олеж, если хочешь, можешь его взять погонять. Пока не купишь себе свой.

С тех пор я перестал мучить своих однокурсников и более-менее хладнокровно дожидался себе в наушниках, пока они в один прекрасный день дойдут до этой «странной и нелепой» музыки сами. Единственное что меня расстраивало, так это то, что, зная о том, что у меня огромная коллекция аудиокассет, они просили меня, как знатока и ценителя, подготовить музыку на вечеринки. И я подбирал. Но на наших посиделках они могли выдержать всего пару-тройку песен из моей подборки. А потом обязательно спрашивали: «А нормальная музыка, Олег, у тебя есть?»

– Нет, – говорил я, и меня отлучали от магнитофона.

После нескольких таких инцидентов, я сразу говорил, что у меня ничего нет. Даже аудиокассеты, которые я сначала ставил на полку, я стал прятать в тумбочке. Правда, иногда я все-таки включал что-нибудь из своих закромов, когда все уже были пьяными, и никому было уже не важно, откуда и что там гудит или шепчет. Я быстро прослыл «странным меломаном». Меня больше не приглашали за «диджейский пульт» и не просили ничего дать послушать. Хотя «нормальную» музыку я тоже слушал. Можно сказать, что слушал я практически все. Но вот мои ответы на вопрос: «А что тебе нравится?», приводили всех в оцепенение.

Продавец аудиокассет прервал мои воспоминания. Он вышел из ларька и попросил меня отойти. Так как козырек ларька являлся еще и поворотной защитной стенкой стеклянной витрины, и положение моего тела очень мешало привести его в действие. Я отошел. Он убрал подпорки и опустил козырек вниз. Прятаться от снега стало негде.

От станции до общаги минут сорок, если идти пешком и особо не торопиться.

Я немного сократил путь и, преодолев пару темных проулков, вышел на хорошо освещенный Олимпийский проспект, а мокрый снег превратился в дождь. И вскоре по пешеходному тротуару идти стало нереально. Мокрая каша забиралась в ботики при каждом шаге, а лужи становились глубже и коварнее, так как хитро покрывались слоем снега по тонкому никому негодному льду. Машин практически не было, и я пошел прямо по проезжей части.

Ни о ком мне уже не думалось. Пальто уже было насквозь мокрое, и я боялся не о том, что завтра, вероятно, заболею, а о том, что мой студенческий билет придет от воды в негодность, и идти мне потом куда-то его менять. На Ярославку ехать, в основной корпус, наверное.

Послышалось, как сзади в мою сторону летит по лужам автомашина. Поравнявшись со мной, она резко снизила скорость. Спасибо, что не облили. Водитель приоткрыл окно и сказал, что готов меня с радостью подвезти. Я сказал ему, что у меня нет денег. А он мне: «Так садись!»

– Я сам был солдатом, – добавил он, когда я забрался в машину, и мы тронулись. – Куда едем?

– Олимпийский, пятьдесят. А там у магазина. На остановке.

– Знаю.

Оказалось, что принял он меня за военнослужащего из-за моего мокрого пальто, которое выглядело в темноте, как шинель. Я не стал особо спорить. Денег у меня все равно не было. И я остался в его глазах солдатом-срочником, у которого, естественно, никаких денег в кармане не бывает. Не очень честно, конечно, но мокнуть сорок минут под ледяным дождем, вариант так себе.

Было уже около часа ночи, когда я зашел в третий корпус нашей общаги. В моем студенческом билете еще можно было разобрать фамилию. Но вахтерша прекрасно знала мою личность. Поэтому пропустила, без каких-либо вопросов и требований что-либо показать, чтобы во мне удостовериться.

Лифт не работал. Но после второго курса я переехал с девятого на пятый этаж и лифтом практически не пользовался. Не люблю ждать.

Блоки в третьем корпусе общежития были из двух комнат. На три и на два человека. Я жил в «трешке». Помимо меня, в комнате жил Дима из Кутаиси и Сергей из Подольска. В «двушке» – Саша из Ашхабада и Рамиль из Уфы. Рамиль с начала третьего курса практически не жил с нами, но место за собой сохранял, чтобы к нам никого не подселили. А так-то он тусовался в основном у своей подруги – в общаге финансовой академии. Совсем скоро он на ней женится. Свадьбу будут гулять у нее в общаге. И единственное, что я хорошо запомню, так это то, как под утро, когда все уже будут спать, я буду сидеть на подоконнике восьмого этажа и смотреть вниз на трамваи. С одного конца по улице будет ехать один трамвай, а с другого конца – другой. Они будут ехать навстречу друг к другу по параллельным путям. Я буду наблюдать за обоими сразу. Они медленно поравняются друг с другом и быстро разъедутся в разные стороны. А у меня от этого раздвоится в глазах. Но я успею добежать до туалета, и никто и не заметит, что со спиртным я тогда перебрал.

На первом курсе меня с Сашей заселили в общежитие раньше всех остальных примерно на месяц (как очень далеко живущих) и подселили к пятикурснику. И это спасло меня с Сашей от одной неприятной традиции. Нас с Сашей не «строили», как абсолютно всех других первокурсников, заселяющихся в мытищинское общежитие Московского инженерно-строительного института. По сложившейся непонятно, когда традиции, примерно с середины сентября, старшекурсники начинали «строить» первокурсников. Выглядело это так. Примерно в два часа ночи старшекурсники стучали в блок к первокурсникам. И просили с ними выпить за знакомство. Для этого первакам надо было сбегать в ларек за водкой. Ларек был внизу, рядом с остановкой и работал круглосуточно. Если перваки не открывали дверь старшекурсникам, то «гости» выламывали дверь. Если перваки не хотели бежать за водкой, то их били. В общем, сентябрь-октябрь был самым «веселым» времяпровождением для перваков. Но меня и Сашу этот момент миновал. Мы почти весь первый курс прожили в одной комнате с пятикурсником. И к нам в комнату никто не ломился, за водкой не посылал и морды «за знакомство» не бил. Но пить водку нам все равно приходилось. Иногда нас пытались брать в гости за компанию. Мы с Сашей старались не ходить, и разок мне за это, конечно, врезали. Но потом нашему пятикурснику так понравилось со мной играть в шахматы, что меня, благодаря ему и шахматам, больше не трогали. Хотя пить водку все равно приходилось. Пили трофейную, которая оставалась после походов строительных отрядов по первакам.

Не знаю, продолжили ли бы мы сами эту «традицию», став пятикурсниками. Но в сентябре тысяча девятьсот девяносто девятого года один из перваков пырнул пару раз ножом одного из ночных гостей, прямо с порога своего блока. После того случая все моментально прекратилось. А в общагу на второй этаж подселили милиционеров, и они поддерживали по ночам порядок, патрулируя этажи. Да так, что частенько разгоняли наши мирные дискотеки в холле и громкие посиделки в комнатах, если мы не могли с ними договориться. Обычно мы, конечно, могли. Но до утра, как раньше, нормально уже было не оторваться.

Я поднялся на пятый. Вставил ключ в скважину замка своего блока. Но дверь не открылась. Ключ не поворачивался. Я попробовал еще раз. Не вышло. Скорее всего, было закрыто изнутри. Я постучался. Дверь очень быстро открыл Саша и затянул меня в блок. А потом сразу же закрыл за мной дверь обратно на ключ. Что-то было явно не так.

Он буркнул мне что-то не совсем понятное (а он это умеет) и исчез в своей «двушке». Но я понял – у нас в «трешке» гости. Но кто, зачем, почему и тому подобное – было не ясно.

В «трешке» помимо Димы был неизвестный мне человек. Вроде, не с нашего курса. Незнакомец был слегка помят и сидел на стуле мешком. Пьян, что ли? Я снял промокшие насквозь ботинки. Стянул с себя пальто. Бросил в шкаф на удивление практически сухой шарф и положил свой пострадавший от воды студенческий билет в раскрытом виде на батарею отопления под окном.

Дима сидел на кровати в трусах и майке. Он попытался кратко ввести меня в курс дела, но толком не успел. Во входную дверь начали сильно стучать. И скорее всего, ногами. А двери у нас картонные. Я пошел и открыл. Меня прижал к стене Влад со словами:

– Где он?!

Ответить я, конечно, не успел и он проследовал прямиком в нашу «трешку».

Влада я знал, но знать его я не хотел. Как и его «напарника», которого я даже не помню, как зовут. Ходили они всегда вдвоем. Сегодня, я впервые вижу Влада без своего друга. Про них ходили разные слухи. Но смысл всегда сводился к одному: «держитесь, мальчики и девочки, от них подальше».

Дело прояснилось быстро. Со слов Влада (который был явно под чем-то более серьезным, чем алкоголь), тот сидевший мешком у нас в комнате человек – был тем, кто обещал Владу сделать за него какие-то расчетные задания, но «ясен пень, (не литературное слово) не сделал». Он очень нехороший человек. И мы с Димой его скрыли. Мы, конечно, не такие плохие люди, как этот человек-мешок, но близки к этому.

Влад потерял к нам с Димой внимание и снова попытался добиться от этого нехорошего человека подтверждения в том, что тот возьмется за ум и удалится отсюда сейчас же и пойдет очень быстро к себе делать его, Влада, расчетки. Но человек-мешок просто молча завалился от этих ударов на пол. Влад расслабился и поглядел на меня и Диму. А человек-мешок вдруг неожиданно вскочил и выбежал из нашей комнаты. Владу, вероятно, было лень бежать за ним. Он тяжело вздохнул и повернулся к нам. Поглядел своими черными расширенными зрачками сначала на Диму, а потом на меня. Потом на холодильник, потом на три тумбочки, затем на три кровати, далее на Димин красный магнитофон, на ламповый старый телевизор, на подвесные полки с книжками, на мою нарисованную на стене ворону. Задержал свой взгляд на моих коллажах девочек из киножурналов. Медленно перевел свой подуставший взгляд на заваленный тетрадками стол, на ватманы с чертежами и остановился на настольной лампе. Замер секунд на тридцать. Глаза у него закрывались…

И тут вдруг взялся руками за свою голову и сделал несколько резких движений ладонями по своему лицу. Затем помотал головой в разные стороны. Скорее всего для того, чтобы прийти в себя.

Дима сидел на своей кровати и смотрел на Влада так, словно тигр, который готовится к броску. А я сидел на своей. И не помню, о чем я думал. Вероятно, я думал как раз о том, что Дима сейчас бросится на него.

Влад выдвинул стул из-под стола, развернул его спинкой в мою сторону и сел напротив меня.

– К утру сделаешь? – сказал он мне. – По-братски тебя прошу.

Я глянул на Диму и немного отодвинулся к стенке. Дима продолжал смотреть на Влада.

– Ты че, очкарик, глухонемой что ли? Че молчишь?

– Я не разбираюсь в термехе.

– Да ладно. Это как так?

– Вот так.

– Да ладно врать-то, – улыбнулся Влад. – Ты же у нас самый умный в общаге.

– Кто сказал?

– Да все говорят. Ты же ботаник! Видно же, – Он зачем-то попытался достать рукой до моих очков, но промахнулся и повернулся к Диме. – Правда же, Димон?

– Он не сделает. С термехом это не к нему, – Дима посмотрел на свои наручные часы и на Влада. – Пошел бы ты еще кого поискал.

– Это он меня сейчас аккуратно послал, что ли? – Влад повернулся ко мне. Он попытался встать со стула. Но у него не получилось.

– Короче, по-доброму, значит, не хотите, – сказал Влад. – Ну, хорошо. Я вас понял.

Я заметил, как у Димы затряслись коленки, и он попытался их прижать руками. Я вспомнил, как Дима сдавал строевую подготовку на военной кафедре. Его трясло также. Наш грозный подполковник, который практически никогда не улыбался и умел шутить с абсолютно серьезным лицом, тогда тоже не сдержался и засмеялся, увидев Димину трясучку.

Но я знал, что у Димы она не от страха. Это у него такая реакция организма большого от напряжения. Видя, как Дима держит свои трясущиеся коленки, я подумал о том, что таким вот образом Дима пытается удержать в себе Зверя. А иначе Дима уже давно бы сидел в клетке… Он обычно очень спокойный. Но выводить его из себя не следует. Мы как-то с ним подрались… Ну, как подрались? Я лишь замахнулся на него и не понял, как это я очутился на полу, прижатый им сверху так, что и сдвинуться не могу.

Вероятно, я все же улыбнулся, когда вспомнил Димин строевой шаг на плацу. Влад, заметив мою улыбку, решил, что я очень борзый и сказал мне, что мне теперь придется делать термех по любому. В доказательство своих слов, он сделал резкое движение рукой, целясь в мой в нос. Но задел только очки. Мои очки, естественно, полетели в стенку и разбились… В любой драке, еще со школы, мне больше всего жаль очки. Обычно я не успеваю их снять.

– А мне по фигу, как ты ее будешь делать, но ты сделаешь. Или я тебе через час еще и ребра сломаю, – Владу не удается подняться со стула. Но я прекрасно вижу, как ему очень хочется вцепиться мне в горло.

Если очки разбиты, я так сильно расстраивался, что, по признаниям моих бывших одноклассников, я становился бешенным, и драться после этого со мной было бесполезно. Без очков меня было не остановить. И это правда, потому что терять мне было больше нечего.

Я со всей своей дури двумя ногами ударил в спинку его стула и помог Владу покинуть стул. Вероятно, это только привело его в чувства, потому что он как-то очень быстро встал с пола. Он схватил со стола настольную лампу и начал бешено молотить меня по голове ее металлическим абажуром. Как-то проявить себя мне не удалось, и я просто прикрывал свою голову руками. Вероятно, это продолжалось не так долго, как мне показалось. Я вдруг услышал хруст дерева и на меня упал Влад вместе с кусками разлетевшейся на части тумбочкой. Оказалось, что Дима все-таки выпустил своего Зверя. А Зверь поднял тумбочку и опустил ее со всей силы на голову Влада. Но на этом Дима не остановился. Он схватил кусок тумбочки и продолжил наносить удары по телу Влада. Я думаю, и мне бы тоже досталось, если бы я не успел вовремя выбраться из-под его тела. Влад изворачивался, как червяк, которому абсолютно пофиг, что от него отваливаются куски. Тогда Дима отбросил кусок тумбочки в сторону и развернул Влада лицом в пол. Теперь Влад прямо на глазах превращался в тот самый мешок, за которым он к нам пришел. Дима давил на него всем своим весом, вывернул ему руки за спину и крикнул на меня:

– Че стоим? Кого ждем? Тащи веревку!

Я сорвал веревку в душевой, на которую мы вешали сушиться после стирки свои вещи. А Дима быстро и крепко связал Владу руки за спиной. И Влад наконец-то подозрительно замер.

– Давай врежь ему, – сказал мне Дима, поднявшись на ноги.

Я был в нерешительности и не знал, куда же мне ударить Влада. Дима попросил меня думать быстрее. И я нанес несколько неумелых ударов в плечо и в спину Влада.

– Ты чего в спину-то? – обиделся на меня Дима. – Тебе не стыдно?

Дима п�