Гори

Хорошо быть красивыми, быстрыми

И, кострами дразня темноту,

Любоваться безумными искрами

И как искры сгореть – на лету!

Марина Цветаева

Человек устроен так,

что когда что-то зажигает его душу

– всё становится возможным.

Жан де Лафонтен

Глава 1

Серый дождь барабанил по машине так звонко, что монотонная дробь еще долго раздавалась в моих ушах после его окончания. Я смотрела на капли дождя, оставшиеся на стекле, смотрела, как они стекали вниз, образуя извилистые дорожки, и думала о том, как вновь придется начинать все сначала. В новом городе, в новом доме, в новой школе, с новыми людьми. Для подростка, который уже не в полной мере ощущал себя подростком, это очень нелегко, порой, даже слишком. Мне семнадцать лет. И все, что я знала о постоянстве вещей, вместилось в четыре картонных коробки и два чемодана.

Я посмотрела на папу, смиренно везущего меня в ненавистный новый город. Он не сожалел о переезде ни капельки, хотя и был главным виновником смены декораций. В погоне за деньгами и новой должностью для папы оказалось раз плюнуть поскупиться дочкиными ценностями. Из Питера в Москву – вот это удача! И неважно, что мы и так часто переезжали, потому что мой папа долгое время был военным. А я даже не успевала запоминать имена своих одноклассников.

Все свое детство я не имела собственного дома. И чем дольше это продолжалось, тем больше мне хотелось его иметь. И в Питере, где мы прожили последние четыре года, у меня он был. Уже в прошедшем времени.

Наверное, когда-нибудь у меня будет дом, свой, настоящий дом, в котором я проживу всю свою жизнь. Там будет много красивых и уютных вещиц, тех, без которых сейчас я могу обойтись, потому что и дома-то своего, по сути, никогда не было. Но свое жилище я обустрою так, что не будет казаться, что еще чуть-чуть и тебя уже здесь не будет. Вроде как живет человек в доме, но чемоданы разобраны наполовину, и одна нога этого самого человека уже где-то там, в другом доме. Нет, мой дом будет единственным и неповторимым, самым реальным. Будет много маленьких подушек в восточном стиле, растений в ярких горшках, фотографий в красивых, но неброских рамках, светильников в стиле Тиффани, и много книг. Много-много книг, которые время от времени я буду брать с полки, садиться в кресло с чашкой какао и окунаться в новые или слегка забытые истории. Все это у меня будет. Когда-нибудь, но не сейчас.

Как напоминание о моем старом доме, где осталось все то, что я любила, раздалась громкая мелодия телефона, говорящая только об одном – звонила моя мама, пару дней назад вынужденная отправиться в Тамань, чтобы помогать моей бабушке, умудрившейся сломать руку, спускаясь по лестнице.

– Привет, мам! Как бабушка? – спросила я, распрямляя затекшие ноги.

– Хорошо. Вы уже приехали?

Вопрос звучал слишком громко для уха того, кто проснулся в четыре утра, чтобы выехать без пробок. Впрочем, мамин голос никогда и не звучал тихо.

– Нет, мы еще в пути, – глубоко вздохнула я на последнем слоге и приложила к стеклу ладошку. Этакая одинокая ладошка, прижатая к стеклу машины. Никто ее не коснется, кроме холодного стекла.

– И скоро приедете?

Вдалеке послышался крик чаек, и я тут же представила, как мама стоит на веранде бабушкиного кирпичного домика, пьет горячий кофе и смотрит на море, виднеющееся вдали. Как часто я сама стояла на том же самом месте и вглядывалась в эту синеву, вдыхая свежий морской воздух и вбирая в себя солнечный свет, весь, без остатка. Этот дом был самым родным для меня, тем местом, где всегда чувствуешь любовь и спокойствие, куда всегда хочется возвращаться. Но возвращалась я туда с разрешения родителей лишь летом, и всего на месяц. А этого, разумеется, мне было всегда мало.

– Когда вы приедете? – поинтересовалась мама с небольшим раздражением в голосе. Она никогда не любила ждать ответа долго.

– Часа через три, – ответил за меня отец, которому не нужна была громкая связь для того, чтобы слышать маму.

– Внимательнее на дороге. Аня, контролируй папу, чтобы сильно не превышал скорость!

– Да, мам, – я улыбнулась, видя, как папа скорчил смешную рожицу.

– Не буду отвлекать. Позвоните, как доберетесь. О, и надеюсь, вы там не фастфудом питаетесь?

– Ну что ты, мам. Конечно, нет, – не очень уверенно проговорила я, отодвигая рукой опустевший пакет с картошкой фри и пытаясь не замечать усмешку на губах отца.

– Хорошо. Люблю вас.

– И мы тебя! – вздохнула я и положила телефон в свой рюкзак.

– Даже не думай рассказать маме правду о нашем правильном питании,– сказал отец, допивая свой молочный коктейль. – Иначе я тебя высажу прямо вот здесь. – Он кивнул в сторону темного непроглядного леса.

– Я и не думала…

– И чему я учу свою дочь! – воскликнул папа, обгоняя фуру с надписью на английском “Дом, милый дом”.

Вновь начался дождь. Вначале лишь редкие неторопливые капли робко стучали по машине, постепенно превращаясь в напористый ливень. Раздался зловещий раскат грома, и все небо пронзила огромная молния. Мой папа так внимательно вел машину, стараясь разглядеть хоть что-нибудь за сплошной стеной дождя, освещаемой лишь редкими вспышками молний, что у меня не возникло и мысли отвлечь его разговорами. Я засунула в уши капельки наушников, включила музыку, под которую, как мне думалось, будет не так грустно ехать на встречу новой жизни, и попыталась заснуть. И несмотря на небесную дискотеку со световой музыкой, у меня это получилось.

– Просыпайся, соня…

Папин голос проходил сквозь меня, сквозь мой сон, в котором я вместе с подругой уплетали вкуснейшие на свете пончики, сидя в любимом кафе уже моего старого города. Я несколько раз моргнула, прежде чем понять, что наша поездка подошла к концу. Мы въезжали на огороженную, довольно большую территорию, в которой сосуществовали несколько домов, современных, многоэтажных, устремленных к серому безликому небу. Я уже видела всю эту картину в интернете, когда папа и мама, сидевшие на диване с ноутбуком в нашей прежней гостиной, устав от тяжелых поисков и споров, одновременно воскликнули: "Это точно оно!" Тогда мне еще казалось все неправдой.

– Который наш дом?– спросила я, прекрасно зная ответ на свой вопрос.

– Вон тот. – Папа небрежно махнул в сторону самого дальнего дома, впереди которого был сооружен небольшой парк с искусственным прудом. – Правда, красиво?

– Ничего, видали и получше, – выдохнула я, накручивая прядь волос на палец.

–– Анюта, – отец бросил на меня виноватый взгляд, – обещаю, в этот раз все будет по-другому. Мы больше не будем переезжать. Здесь мы и остановимся.

– Понимаешь, папа, ты обещал мне это и в прошлый раз. И я тебе верила, – мой голос задрожал, и я поняла, что вот-вот могу расплакаться.

– Я понимаю. Там остались твои друзья, твоя старая школа, но здесь столько перспектив. Не только у меня, но у всех нас. У тебя будет хорошая школа, а сколько отличных университетов тебя ждут именно в Москве. – Папа остановил машину прямо перед домом. – Выходи из машины навстречу новой жизни!

– Такого пафоса даже я от тебя не ожидала, – фыркнула я.

И вышла. Ступила сразу двумя ногами для твердости и уверенности в сегодняшнем и завтрашнем дне. И все было бы хорошо, если бы не глубокая лужа, которую я не удосужилась заметить раньше. Мои конверсы сразу стали мокрыми, не оставляя никакого шанса на сухость носкам и краям джинс.

– Прекрасно, – не в силах сдержать улыбку, выдавила я.

Я тут же подумала, как обрадовалась бы моя мама, увидев ее нелюбимые кеды в таком виде, ведь она всегда считала, что нормальным девушкам, к коим она меня с натяжкой все же относила, не пристало носить такую одежду на себе. Юбки, платья, каблуки, в крайнем случае, балетки, вот что я должна была носить всегда и везде.

– Надо было сразу на парковку поехать, но я подумал, что так будет удобнее. Кроме того, у меня сигареты закончились. Срочно нужна доза никотина. А еще нам нужны продукты, – произнес папа и добавил, – а твоя мама одобрила бы судьбу вот этой обуви.

– Да, да, я тоже об этом подумала, – согласилась я, слыша какие-то непонятные звуки позади. Я посмотрела на отца, открывающего багажник, чтобы достать наши вещи, и медленно договорила то, что хотела сказать. – Но мне кажется, их просто надо просушить.

Наконец, я поняла, что слева слышится затихающий, но все еще отчетливый женский смех. Я обернулась и увидела девушку и двух парней примерно моего возраста, движущихся из-за угла дома в мою сторону. Девушка, чья копна рыжих волос виднелась издалека, совершенно очевидно смеялась надо мной. Я покраснела и опустила глаза. Быть может, с кем-то из них мне придется ходить в одну школу.

“Прекрасное начало”, – подумала я и на этот раз, отбросив свои волосы назад, смело взглянула на них. Пусть и не надеются на мою природную скромность. Ха-ха! Как смешно! Кто-то наступил в лужу… Детский сад! Я встретилась взглядом с рыжеволосой девушкой, которая совсем не выглядела доброжелательной. Скривив губы и все так же оценивающе смотря на меня, она что-то говорила на ухо молодому человеку, обнимавшему ее за плечи. А он, высокий и худощавый, с длинными светло-русыми волосами, закрывающими пол лица, смотрел на меня. Нет, не так! Прямо-таки прожигал своим взглядом насквозь всю меня. Мои щеки тут же стали пунцовыми, и я вновь отвернулась, чтобы не выдать своего смущения. В этом парне было что-то такое, что отличало от других. И я никак не могла понять, что именно. Гордая осанка? Заносчивый взгляд? Я сталкивалась с такими самоуверенными людьми, это всего лишь защита от незнакомцев. Красота? Да, он действительно был привлекателен, пожалуй, даже слишком, но неужели я не видела красивых мальчиков? Нет, здесь что-то другое. Но мне то что до этого? Меня должны волновать мои мокрые ноги. Так и простыть можно.

– Эй, молодежь, не подскажете, где здесь ближайший супермаркет? – спросил мой папа. И догадался же! Я в замешательстве и все так же уставившись на свои мокрые кеды, надевала свой рюкзак, заботливо переданный отцом.

Ребята подошли к нам поближе и, не стесняясь, рассматривали меня, как будто я только что прилетела с Марса, и моя кожа действительно была цвета этой планеты.

– Вам нужно выехать на шоссе и проехать метров триста, – произнесла рыжеволосая девушка, презрительная улыбка которой внезапно превратилась в милую улыбку доброй и общительной девушки. – А вы в гости или сюда переезжаете?

– Переезжаем. Спасибо, – кивнул мой отец. – Пойдем, Аня.

Захватив пару сумок, папа направился ко входу в дом. Он всегда был краток с незнакомыми ему людьми. Зачем тратить силы и энергию на тех, с кем не хочется общаться? Я сделала пару шагов вслед за ним, изо всех сил стараясь не скрипеть мокрой обувью, но незнакомый хриплый голос настиг меня на полушаге:

– Аня, не хочешь погулять с нами? Мы тебе все здесь покажем и расскажем…

Кто-то приобнял меня за талию. Я, закусив губу от раздражения, за долю секунды высвободилась из нежелательных объятий. Рядом со мной стоял второй парень, одетый в темно-синюю футболку с ярким принтом и узкие черные джинсы, за ухом у него была сигарета, а в самом ухе сверкала бриллиантовая сережка. У него были каштановые волосы, заплетенные в дреды, и безумно красивые карие глаза с длинными темными ресницами. Наверное, его глаза умели сводить с ума всех девчонок, и он этим умело пользовался.

– Нет, спасибо. Я очень устала после поездки, – быстро проговорила я, показывая папе знак подождать меня в подъезде.

– Жаль, – сказал он, поправляя мне выбившуюся прядь волос, – Анечка, ты очень красивая. Может, дашь мне номер своего телефончика? Меня, кстати, Алекс зовут.

Ну, конечно! Не Саша, а именно Алекс! От такой фамильярности я опешила и не знала, что ответить этому самовлюбленному мажору. Видимо, действительно сказалась долгая поездка до Москвы.

– Сделай одолжение, отстань от девушки. Не видишь, ей не до тебя? – пришел мне на помощь светловолосый парень.

Он стоял в паре метров от нас, излучая уверенность и самодостаточность. Он был из тех парней, классическая красота которых притягивает всех девушек в радиусе ста метров. Несколько секунд я смотрела на него с плохо скрываемым любопытством, будто действительно давно не видела красивых парней, а он отвечал мне немигающим взглядом серо-зеленых глаз, внимательным и сосредоточенным лишь на моей скромной персоне. Это было так странно, хотеть убежать от него как можно дальше и одновременно чувствовать себя той самой девушкой, которую он хочет разглядывать.

– Слушай, а ты мне кого-то напоминаешь… – сказала девушка, всматриваясь в меня.

На ее шее был небрежно намотан красный шарфик под цвет ее короткой юбки, открывавшей красивые стройные ноги. Девушка теребила рыжую прядь своих длинных волос и хмурила лоб, будто бы стараясь вспомнить меня.

– Мне точно некого тебе напоминать, – уверенно проговорила я, отчаянно желая, чтобы она оставила эту тему в покое.

– Может, ты просто похожа на какую-нибудь актриску или певичку! – На губах рыжеволосой заиграла очередная усмешка.

– Если мы поспешим, то успеем на сеанс.

Серо-зеленые глаза снова смотрели на меня, а голос их обладателя звучал спокойно и уверенно, но я все равно уловила нотку раздражения в нем.

– Сейчас пойдем. Так как насчет телефончика? – слишком самонадеянно спросил Алекс и подмигнул мне.

– Вряд ли, – подмигнула в ответ я и пошла к дому, услышав позади себя нарочито громко сказанную фразу: “Да что ты в ней нашел?” Это был голос той рыжеволосой девушки.

Я ускорила шаг и приложила все усилия, чтобы не споткнуться на паре ступенек, отделяющих меня до цели. Дойдя до отца, я облегченно вздохнула. Он посмотрел на меня с усмешкой, но ничего не сказал.

Уже в лифте я посмотрела на себя в зеркало: непривычно бледная без косметики, растрепанные волосы, мятый плащ, мокрые кеды и легкий румянец на щеках. Жалкое зрелище! Мое смятение вовсе не объяснялось ни злой иронией со стороны незнакомой мне девушки, ни нелепым и даже нагловатым приставанием со стороны Алекса. Тот высокий парень с таким проникновенным взглядом – вот кто меня действительно взволновал. У меня было такое чувство, что он видел меня насквозь, знал, о чем я думала, что скрывала. И это было очень странно, если учесть, что мы и не общались вовсе.

С мыслями о незнакомце я переступила порог нового дома и раскрыла рот от изумления. Если бы я владела искусством русского мата, я бы начала изъясняться на нем, не стесняясь папы. Гостиная была похожа на очень плохую копию французского дворца. Диваны и кресла под старину, огромная и безобразная люстра с канделябрами на потолке, картины с изображением ангелочков и цветов в позолоченных рамах – все это походило на музей, в котором собрали плохо сочетающиеся между собой предметы нескольких эпох. Это было безвкусно, даже если это стоило моему папе целое состояние, что вполне могло быть правдой, судя по тому, как скривился отец от увиденного.

– Я думала, будет классика…

– Я тоже, – прохрипел папа, осторожно касаясь бархатного кресла.

– А ты совсем в проекте не участвовал?

– Нет. Твоя мама занималась этим сама. Я же был в командировке в Испании.

– Теперь я понимаю, почему она держала все это в тайне. И тебе нравится? – осторожно поинтересовалась я, снимая мокрые кеды и носки.

– Хмм… – промычал отец, рассматривая затейливые узоры, наверняка, дизайнерских обоев.

Я вздохнула. Мне захотелось оказаться в своей старой квартире, с совершенно обычным и таким любимым коричневым диваном и расписанной радужными цветами стеной справа. Это было сделано моей старшей сестрой, когда мама оставила ее одну наедине с акварелью. Конечно, потом мама ругала ее, а я защищала Женю и втайне испытывала гордость за этот ее бунт, на который я до сих пор не способна. Женя была сильной, сильнее меня, лучше меня. Все так переменилось за последние пару лет, а я так и осталась слабой и безвольной.

Я босиком, оставляя мокрые следы на гладком темном паркете, прошла вдоль всей гостиной. Стараясь сильно не акцентировать внимание на огромном количестве золотого цвета вокруг себя, я осмотрела кухню, на удивление, обычную, выполненную в классическом стиле с небольшой лепниной по бокам. Здесь можно было жить. По крайней мере, пить чай точно. Чего нельзя было сказать о родительской спальне с огромной кроватью с балдахином и поистине царским ковром перед ней.

Судя по тому, как выглядело лицо папы, он просто смирился с неизбежным и принял это как данность. Он все равно проводил и будет проводить большую часть жизни на работе, поэтому ему это королевство безвкусицы ничем не мешало. Но не мне. Жить в окружении этой псевдо роскоши – могло ли быть еще хуже? Оказывается, могло. И это “хуже” настало тогда, когда, я зашла в свою новую комнату и увидела их – матово-розовые свежевыкрашенные стены. Первые несколько минут я с открытым ртом, застыв на пороге, рассматривала их и вдыхала еле ощутимый запах краски.

– Ну что, нравится? – подошел ко мне папа и, взглянув на меня, поднял брови вверх.

– Это какая-то ошибка. Это не может быть моей комнатой!

– А что такого? – Он, потеснив меня, зашел осмотреться. – Нормальная комната, даже больше, чем у тебя была до этого…

– Ты видишь стены? Я что кукла Барби?

– А что стены? Розовые. Все девочки любят розовое.

– Когда этим девочкам пять лет! – Я вошла внутрь, чтобы оценить масштаб розового вокруг меня, и простонала от ужаса. – Сейчас меня стошнит.

– Помнится, на вопрос твоей мамы о том, какую комнату ты бы хотела, ответила, что тебе все равно…

– Мое “все равно” значило, что я хочу жить в ужасной кукольной спальне?

– Не ругайся! По-моему, очень мило. Поеду-ка я в магазин, а заодно позвоню твоей маме, скажу, что мы доехали, и что тебе понравилась квартира, – сказал папа, поцеловав меня в лоб, и поспешил ретироваться подальше от меня.

– Да уж, передай ей, что все это очень… мило, – произнесла я, пытаясь понять как это слово вяжется с ужасным розовым цветом вокруг меня.

Когда я говорила маме про то, что мне было плевать, какой будет моя комната, я злилась на все и всех. Мне было обидно, что моя жизнь, построенная в Питере, пусть и неидеальная, рушилась от одного, принятого за меня, решения. Но это не значило, что такое розовое безобразие можно было сотворить с моей комнатой.

Я оглядела белоснежную кровать, картину с ужасными белыми розами над ней, белый шкаф с узорами и лепниной, и поморщилась. Скинув на пол рюкзак, я села на помпезный пуфик перед туалетным столиком в стиле барокко в беловато-розовых тонах. Мои светлые длинные волосы рассыпались в полнейшем беспорядке по спине, отражая такой же хаос в моей голове. Вглядевшись в свое отражение, сейчас действительно напоминавшее эту несуразную Барби, я пыталась унять раздражение, возникшее, едва я переступила порог этого дома. Все не так уж плохо. Квартира больше всех тех, в которых мы жили до этого. Просторные комнаты, много света, много белого, золотого… и много розового, к которому мне никогда не привыкнуть. Я зажмурилась, чтобы убрать раздражающий фактор, и успокоиться.

Все хорошо. Мне должно быть безразлично, где жить и спать. Разве это важно, принимая в расчет, что сердце моей сестры остановилось два года назад, а мое продолжает спокойно и ровно биться и дальше без нее?

Все хорошо. У моей мамы сразу после смерти сестры появилась склонность к алкоголизму, но сейчас эта склонность в спящем режиме. Интересно, надолго ли? И как долго она будет управлять моей жизнью, будто своей?

Все хорошо. Мой папа спасается от всех наших проблем работой. Он ей прикрывается от нападок судьбы, как щитом, и думает, что никто не замечает правды. А правда состоит в том, что от этого все равно не убежишь. Все проблемы твоей семьи все равно будут и твоими проблемами. Все, что имело место быть в прошлом, отныне навсегда будет с тобой.

И вот тебе семнадцать лет, вся жизнь впереди, но ты уже сломлена, вывернута наизнанку, опустошена и чувствуешь себя так, будто жизнь уже успела изрядно тебя помотать. Твои шрамы и рубцы; твое чувство вины, что ты живешь, а твоя сестра нет; твой так хорошо запрятанный гнев; твои темные, страшные до скрипа зубов, кошмары; твое тоскливое, серое одиночество никто не видит, кроме тебя самой. И когда ты смотришь в свое зеркальное отражение, ты все это видишь в глазах напротив и прячешь так глубоко, что кажется никто и не найдет, а если найдет, то не поймет, не примет, так же как не хочешь принимать это ты сама.

– Хо-ро-шо… – прошептала я вслух своему отражению, чтобы убедить себя в этом.

А когда я опять закрыла глаза, чтобы повторить это слово, как мантру, передо мной оказались серо-зеленые глаза, взгляд которых проникал внутрь меня и не совсем соглашался с моей жизнеутверждающей словесной позицией. Даже этот незнакомец знает меня лучше, чем я сама. Как можно с первого взгляда увидеть всю меня, рассыпанную кусочками пазла, и не имеющую сил собраться в целостную картину? Увижу ли я этого парня снова? Или эта мимолетная встреча сотрется со временем из моей памяти? И почему-то совершенно сознательно я противилась такому исходу. Во мне поселилась смутная надежда, что я с ним еще встречусь. И всеми силами я ее холила и лелеяла, сама толком не понимая зачем, как будто эта надежда была той соломинкой, помогавшей мне держаться на плаву в новом и одновременно таком знакомом для меня мире.

***

Алекс сидел на широком подоконнике в своей квартире. Река, которая была видна из огромного панорамного окна в его пустой квартире, казалась бесконечной. Куда ни взгляни, голубая прозрачная жидкость. Почти море. Но не совсем. У моря не видно границ, а у реки есть. Их видно, особенно с высоты седьмого этажа. А рядом дорога, тоже с границами. Границы нужно соблюдать. Хотя бы иногда.

Девушка, которую он подцепил в кафе после похода в кино с друзьями, вышла плавной, похожей на кошачью, походкой из ванной комнаты. Она сказала, что ей девятнадцать, Алекс соврал, что ему так же. Он оглядел свою находку. Фиолетовые волосы до плеч, зеленые глаза, смотрящие на него с хитринкой, и самое главное, она уже разделась и была в черном белье с Микки Маусами. Алекс любил, когда девушки сразу догадывались о действительном смысле чашки чая, на которую он их приглашал. Это было правильнее, чем играть в игру под названием “завоюй меня, если сможешь”. Вначале чашка чая и ничего не значащая болтовня, потом случайные касания, привыкание тела к телу, потом поцелуи, вначале безобидные, почти детские, а затем волнующие кровь, превращающие гладь воды в бушующие волны, и, наконец, то, ради чего все и затевалось. Из таких игр Алекс почти всегда выходил победителем. Вот и сегодня ему попалась классная цыпочка. Она знала, насколько хороша собой, знала, зачем пришла в этот дом. Ей хотелось чувствовать огонь внутри, так же, как и ему. Может, даже еще сильнее.

– Детка, ты прекрасна, – изрек Алекс, оглядывая свою сегодняшнюю подругу.

– Я знаю.

– Люблю скромных…

Они накинулись друг на друга, будто давно изголодались по тому, что должно произойти. Через полчаса они попрощались навсегда, не утруждая себя ничего не значащими разговорами. Алекс с початой бутылкой вина вновь сел на подоконник, удовлетворенный, но не слишком наполненный жизнью. Он смотрел вниз, на неизменно текущую реку, на машины, проносящиеся по шоссе, тянувшееся вдоль реки. Они все куда-то ехали, у них кипела жизнь. А здесь, в этой огромной квартире, отливающей холодным металлом, жила пустота. И Алекс все никак не мог ее чем-то заполнить.

А в другой пустой квартире, с кирпичными стенами и огненным граффити на стене, на бежевом диване расположился его друг. Светлые волосы были в полнейшем беспорядке, в руке зажженная сигарета. Казалось, это должно было помочь успокоить мысли, но не помогало. В его руке был рисунок, на котором яркими фломастерами его собственной шестилетней рукой был изображен страшный дракон с открытой пастью и красными глазами. На его спине стоял рыцарь, готовый нанести самый точный, последний удар. Еще чуть-чуть и дракон будет повержен. Но не это привлекало внимание молодого человека. Его серо-зеленые глаза пристально смотрели на принцессу, стоящую на балконе высокой, чуть кривоватой серой башни. Длинные светлые волосы, розовое платье до пят (ведь девочки всегда любят розовое!), огромные голубые глаза и полные ярко красные губы. Такой он видел в свои шесть лет идеальную принцессу.

Парень смотрел на рисунок, время от времени затягиваясь сигаретой. Он не курил уже несколько дней, потому что хотел закончить с этой вредной привычкой, но сегодня отчего-то решил достать заначку, спрятанную на всякий случай на книжной полке. И ничего в общем-то не случилось. Парень просто встретил сегодня девушку, странную, смешную, даже по-детски трогательную, но с бездной внутри. Это привлекало и настораживало одновременно. Еще сидя в кино на не слишком смешной комедии, он вспомнил о своем рисунке. Сегодня был вечер воспоминаний. Он отдался им целиком, не взирая на то, что не все, что хранилось в коробке, приносило счастливые воспоминания. Но раз уж парень достал коробку с тем, что когда-то казалось ему важным, нужно было пройти этот путь до конца. Поэтому он докуривал уже вторую сигарету, поэтому его волосы были взъерошены. Наконец, он подобрался к этому рисунку, смотрел на него долго, пожалуй, даже очень долго, и на его губах играла легкая, почти невесомая улыбка.

Глава 2

Когда ты не знаешь, как дальше жить, чего хотеть и о чем мечтать, нужны хоть какие-то ориентиры. По мнению моей мамы я всю свою недолгую жизнь не знала, куда мне идти и что делать, поэтому ее постоянные советы были неотъемлемой частью моей жизни. Но по мере того, как я взрослела, во мне все чаще возникало желание решать проблемы самой. Пусть даже я не всегда была уверена в правильности своих решений, ежедневные советы мамы начинали раздражать. И я не могла передать, насколько, они могли раздражать.

– Надень то темно-синее платье, которое я купила тебе этим летом, – требовательно сказала моя мама. – Оно замечательно подойдет к красным туфелькам. Ты же сделала красный маникюр, как я просила?

Я стояла перед открытым шкафом в своей новой, но уже нелюбимой комнате, прижав к уху телефонную трубку. За два дня я успела разобрать свои вещи, но так и не смогла привыкнуть к новой обстановке. Моя комната была довольно просторной, но розовые стены и белая вычурная мебель давили на меня точно так же, как это делала сейчас моя мама. Мне казалось, будто меня посадили в кукольный домик, так же, как я в детстве сажала своих барби, и вытащить их не мог никто, кроме меня. Конечно, я не сказала об этом маме ни слова. Потому что она все равно старалась сделать красиво в ее понимании. Потому что никто ей в этом не помогал. Я самоустранилась, между двухмесячным контролем ремонта с мамой и полноценным отдыхом в доме моей бабушки, выбрав второе. У папы же был его щит, то есть, работа. Ведь, в жизни должно быть что-то, что поддерживает в тебе желание дышать дальше. Что именно было в моей жизни, я не понимала. Просто дышала. Как могла.

– Мама, я не хочу одеваться так первого сентября. – Я провела ярко-красным ногтем по всем своим вещам, уютно расположившихся на новых, пахнущих пластиком, вешалках.

– Аня, ты должна произвести впечатление в первый школьный день в твоей новой школе. Ты же не какая-нибудь замухрышка. И будь я здесь, я бы…

– Но ты не здесь, – перебила я ее. – И может, я хочу побыть замухрышкой.

Я с тоской посмотрела на тряпичные, с разводами из-за внезапного купания, кеды и рваные джинсы, в которых еще в Питере я так любила кататься на роликах.

– Ты конечно сама знаешь, что лучше для тебя. Но ты только примерь синее платье и посмотрись в зеркало. Оно так идеально смотрелось на тебе в магазине, – мама вздохнула. – Надо было все-таки приехать к тебе…

– Мама, ты нужна сейчас больше бабушке, а не мне. – Я сняла с вешалки то самое платье и приложила к себе. Оно и правда мне шло, даже еще не одетое.

Мама углубилась в воспоминания о своем выпускном классе, а я смотрела на свое отражение в зеркале. В моей жизни бывали моменты, когда смотришь в зеркало и не видишь себя. То есть это все те же губы, полноты которых ты так стесняешься, те же длинные волосы, которые ты непременно, когда-нибудь, хотела бы подстричь, но до сих пор боишься это сделать, это те же миндалевидные голубые глаза, которые сейчас смотрят на тебя из-под черных пышных ресниц, накрашенных тушью, но это все равно не ты. Как будто смотришь на своего двойника или на сестру. Мой взгляд упал на фотографию, где мы вдвоем с ней стоим по колено в море, еще даже не успев снять свои сарафаны. Там мы смеемся. Мы были такими разными, но в этот момент общее веселье нас объединяло больше, чем что-либо еще.

Моя сестра родилась не такой, как все. Разница была в числе. Сорок семь – это не просто случайный набор цифр для нашей семьи. Сорок семь – это количество хромосом моей старшей сестры. Кто-то сверху решил, что обычных сорока шести ей было недостаточно, и снабдил для верности еще одной. И с тех пор, как я родилась и хоть немного начала соображать, я была знакома с синдромом Дауна не понаслышке, потому что Женя была одной из них. Из тех, кого принято называть даунами, из тех, кого сторонятся и избегают.

Я могла быть такой же, как и все. Мне могло быть просто жаль таких людей, правда, искренне жаль. Но я не хотела бы иметь ничего с ними общего. Я бы избегала таких людей, опускала глаза вниз, проходя мимо них. Я была бы веселой девочкой, в мире которой все было бы идеально красиво, и ни к чему было бы портить этот мир чем-то печальным. Кто бы мог подумать, что судьба сыграет такую злую шутку с моей семьей, и раскрасит жизнь не только радужными красками? Хотя нет, они все же были радужными.

Когда моей маме сообщили, что она родила девочку не такую, как все, то ей сразу предложили отказаться от нее. И такие мысли у нее были, но моя бабушка этому воспрепятствовала, а папа поддержал тещу. И у Жени появился шанс прожить свою жизнь в семье, где ее любили. Через три года после рождения Жени появилась я, здоровая и красивая. Мои родители вздохнули с облегчением. У них все-таки могли быть нормальные дети. Но я никогда не считала Женю ненормальной. Особенной – да.

Женя была целой палитрой красок, иногда серых и коричневых тонов, когда она периодически лежала то в реанимации, то в больнице; иногда спокойных синих и зеленых, когда она рисовала свои фантастические, ни на что не похожие, картины; а иногда, буйствующих в несдержанности, оранжевых и красных, когда мы с ней танцевали, и кружились, кружились…

Мы все так отчаянно верили, что все будет хорошо, и наша солнечная девочка справится с нестабильно работающим сердцем, частыми инфекциями и осложнениями после них. Но вера с примесью отчаяния и знания всей правды не приносит ничего хорошего.

– Аня, ну так что? Пойдешь в синем платье? – резко прервала мои мысли мама.

– Да, – успокоила я ее, хотя все еще внутренне сопротивлялась этому согласию. – Мне пора, иначе праздник знаний пройдет без меня.

– Удачи, дорогая. Приеду в конце сентября, и все будет как раньше. О, и не забудь про сегодняшнюю фотосессию для каталога! Люблю тебя, моя прекрасная модель!

Я поморщилась. Мне всегда было смешно называться моделью, в отличие от мамы, которая гордилась применением на меня этого модного ярлыка. Кто такая модель? Та, которая демонстрирует и продает. Все, что можно продать. Свое лицо, свое тело, одежду, обувь, драгоценности, машины, дома, свои мечты, и, наконец, свою жизнь. Я не хотела стать такой, тем более сейчас, когда была знакома с ценой звания модели не понаслышке.

– Не забуду, – проговорила я, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладонь. Провались она пропадом, эта фотосессия! – Бабушке привет. Пока, мам, – с огромным облегчением я повесила трубку, глубоко вздохнула и стала снимать с вешалки синее платье.

Погода первого сентября выдалась на редкость чудесная. Или просто мне, как девушке, до этого жившей в северном городе, было непривычно наблюдать теплую осень в Москве. Я вместе с отцом шла по оживленному тротуару, радуясь солнцу и в то же время очень переживая, как встретят меня одноклассники. Я была благодарна папе, что в эту трудную для его дочки минуту, он поддерживал меня своим присутствием. В руках он нес чудесный букет из одиннадцати белоснежных хризантем, а аромат этих цветов шлейфом тянулся за ним.

– Почти пришли. Школа за тем поворотом. Ты уверена, что не хочешь вернуться домой и переодеться? Время еще есть. – Отец оглядел меня с ног до головы, на его лице светилась улыбка.

Папа прекрасно видел мои утренние блуждания в поисках подходящей одежды для школы. До последнего я хотела пойти в серых зауженных брюках с пиджаком в тон, лоферах и светло-голубой блузке, но голос разума не пересилил просьбу мамы надеть платье. Точнее не так. Просто я не хотела быть собой, и поэтому я была в нем, в том самом синем платье с рукавами три четверти и длиной чуть выше колен, в тех самых красных туфлях на достаточно высоких, но устойчивых каблуках. Платье облегало меня во всех местах, которые, быть может, и не следовало так облегать в школе. Мои волосы были уложены слегка волнистыми прядями и доходили до поясницы. Ужасная черная подводка на глазах отвлекала внимание от полных губ, покрытых лишь прозрачным блеском. Хотя и настало время, когда многие девушки всеми доступными средствами делали себе именно такие губы, свои я не любила, считая их слишком пухлыми и притягивающими ненужное мне внимание от мужского пола. Я знала, что думал папа, шагая рядом со мной. Но он привык. Ему пришлось привыкнуть и ко мне такой. Потому что другой меня уже почти не было.

– Уж как-нибудь так прохожу! – Я поправила лямку сумки, спавшую с моего плеча, и подумала, что лучше бы в этой новой школе тоже была введена школьная форма, как в предыдущей, куда я ходила.

Папа взял меня за руку и крепко сжал ее три раза. Он, сколько себя помню, всегда так делал, чтобы дать мне силы преодолеть очередной страх. Так было, когда я училась кататься на велосипеде, боясь вновь упасть; так было, когда я боялась очень важной контрольной по математике (этот предмет всегда давался мне нелегко); так было, когда я приходила в новую школу в первый раз, как сейчас. Но мой самый большой страх никто не мог помочь преодолеть. Когда со мной случилась беда, папа не сжал мне руку, не помог так, как бы я хотела. Хотя нет. Юридически он сделал все, что мог. Но в остальном отец не знал, что делать. И я его не винила. Я и сама не знала.

Моя новая школа совсем не выглядела так же, как и другие в городах, в которых я бывала. Она была построена давным-давно, конечно, была отреставрирована, но сохранила самобытность здания середины девятнадцатого века. Не смотря на мою нелюбовь к новизне, школа мне понравилась. Около нее росли яблони, и сладкий аромат спелых яблок заполнил всю площадку перед зданием. Стоял гул и смех старшеклассников, большинство из которых, встретившись лишь в первый день осени, после каникул, не могли наговориться.

– Нам туда, – папа махнул рукой вправо и повел меня сквозь толпу шумных подростков.

Я увидела табличку 11"Б”, которую держала в руке высокая и чуть полноватая женщина лет сорока. На первый взгляд она была милой и доброжелательной. Завидев нас, она широко улыбнулась и произнесла:

– А, новенькая! Добро пожаловать в нашу гимназию. Я – Лариса Александровна, твой классный руководитель. Рита, – окликнула она после того, как я поздоровалась с ней, рядом стоящую девушку, болтающую с парнем в очках. – познакомься с Аней.

Рита оказалась копией Ларисы Александровны, только более худой и не такого высокого роста, как ее мать. У нее были смешные кудряшки на голове, курносый нос с веснушками и добродушные голубые глаза. Одета она была в простой и скромный брючный костюм.

– Привет, Аня. Как твои дела? – слишком серьезно поинтересовалась она, как будто мы были на официальном приеме. Не знаю, как там все происходит, но мне всегда казалось, что именно такие, откровенно скучные вопросы, там и задаются.

– Привет. Нормально.

Я сглотнула и обернулась, чтобы посмотреть, где мой папа. Он был уже окружен другими родителями. Женская часть активно строила ему глазки. Все, как всегда. Отец, вылитый Ален Делон, и толпа его фанаток. Пока мой взгляд блуждал в поиске отца, я уловила множество любопытных взглядов, прикованных ко мне, дочке Делона. И зачем я так вырядилась? Зачем решила привлечь еще больше внимания к себе? Один только факт, что я новенькая, уже привлекал ко мне ненужные взгляды. Теперь я жалела о брюках, оставленных на своей кровати.

– Мне нравится твое платье, очень красивое.

Голос Риты показался искренним, хотя, побывав в десятках школ, я достаточно хорошо знала, что искренность может быть ложной. И все же, мне хотелось верить, что моя собеседница действительно была простодушна.

– Спасибо, – я благодарно улыбнулась ей. – А мне очень нравится твой костюм.

– Да брось, я бы тоже надела платье еще покороче твоего, но мне мама не разрешила бы, – Рита печально вздохнула и добавила. – Хочешь познакомлю с остальным классом? Все вон как глазеют.

– Да, конечно, – поспешно проговорила я, в душе желая поскорее с этим разделаться.

– Это Артем, Лиза, Таня, Лера, Игорь, Дима, – затараторила Рита, быстро указывая на ребят, стоявших рядом.

И я, улыбаясь, кивала им в ответ на их улыбки, добрые или недобрые, это мне еще предстояло выяснить, учась с ними весь год. Меня стали расспрашивать, откуда я переехала, нравится ли мне больше в Москве, чем в Питере. Как будто за три дня я могла полюбить Москву! Я как раз была в процессе объяснения этого, когда Олеся, любопытствующая обо мне больше всех, устремила свой взор куда-то позади меня и перестала слушать. Впрочем, так сделали и остальные девушки. Я обернулась. Сквозь толпу старшеклассников проходил он, тот самый парень с серо-зелеными глазами, которого я встретила в день своего приезда, и о котором не переставала думать все эти недолгие дни в Москве. Он шел, ухмыляясь, вместе с уже знакомым мне Алексом, который что-то оживленно рассказывал, помахивая букетом желтых роз. Поздоровавшись с учительницей, они подошли к рядом стоящей группе подростков. И тут серо-зеленые и карие глаза одновременно увидели меня. Алекс кинулся ко мне с радостной улыбкой:

– Аня, ну надо же! Какое совпадение! А я уже думал, что ты мне приснилась. Помнишь меня? – Он оглядел меня с ног до головы и, кажется, присвистнул.

– Помню, – покраснев, сказала я.

Тем временем я исподтишка разглядывала его друга. Он был в темно-синей с потертостями джинсовой рубашке и черных зауженных брюках. Его спутанные светло-русые волосы на солнце казались золотыми. Подойдя ко мне на такое же расстояние, как и Алекс, он смотрел на меня слишком удивленно.

– Аня?

– Что?

Видимо, я не расслышала то, что мне сказал Алекс, и тут же испугалась, что мои мысли можно легко прочесть.

– Ты будешь учиться в этом классе?

– Да. Ты тоже?

– К сожалению, нет. Я учусь в параллельном. Но ты будешь учиться с Ваней, – кивнул он в сторону друга.

Ваня… Ну конечно! У самых красивых парней самые обычные имена.

– Привет, – проговорил Ваня своим красивым голосом и небрежно улыбнулся.

– Привет, – прохрипела я. Куда делся мой красивый голос, я так и не поняла.

– Может, после занятий пойдешь с нами прогуляться? – предложил Алекс.

Он нервно теребил сережку в ухе. Я мысленно усмехнулась. Он тоже нервничал, так же как и я. Только причиной моего волнения был не он, а тот, кто совершенно спокойно стоял рядом со мной и всматривался в мое лицо, как будто у меня там транслировали какое-то интересное кино.

– Не могу. У меня дела, – уклончиво ответила я.

– Жаль. Тогда увидимся позже, – сказал Алекс и, похлопав своего друга по спине, направился к своему классу.

– Желаю удачи в твоих делах.

Ваня, не дав мне возможности сказать что-то еще, быстро отошел к другой группе одноклассников. Я минуту стояла, глядя на место, где он только что стоял. Но собраться удалось не сразу.

– Красив парень, да? – прошептала Рита, оказавшаяся очень близко ко мне.

– Ты про кого?– увильнула я от ответа.

– Смотря кто в твоем вкусе.

– Мм… Никто.

– Верю-верю, – подмигнула мне Рита. – Практически всем девочкам школы нравится этот “никто” или его друг. Алекс на всех красивых девушек западает, но девушек много, а он один. Поэтому с ним будь осторожнее. А Ваня… Он идеальный, по крайней мере, сейчас. Таких уже и не бывает.

– А раньше он был не идеальным? – Как бы я не хотела не подавать признаки любопытства, но не могла не задать вопрос.

– Ну… это долгая история. Совсем недавно он был, скажем так, идеальным плохим парнем, а сейчас идеальный хороший парень.

Я раскрыла рот, захотев задать следующий вопрос, но школьная линейка подошла к концу, старшеклассники начали стройными рядами заходить в школу. Мой папа незаметно подошел ко мне, поцеловал в щеку и прошептал:

– Удачи, дорогая. Ведь это последнее твое первое сентября в школьной жизни. – Глаза отца стали влажными. – Люблю тебя!

Папа передал мне букет хризантем. Я заморгала, чтобы не поддаться папиному настроению. От цветов запахло свежестью с оттенком чего-то горького.

– Спасибо, папа. И я…

И я тебя люблю. Не договорила фразу до конца. Не успела, а может, и не хотела.

Я побрела к школе с уже совсем другими чувствами. Мой кабинет был совершенно обычным, таким же, как и в других школах. Не слишком большое помещение сразу наполнилось запахом цветов. Меня посадили вместе с Ритой на вторую парту по центру. Наверное, всех новеньких Лариса Александровна сажала вместе со своей дочкой. Я и не возражала. Мне Рита понравилась своей открытостью и честностью. И конечно, я бы хотела побольше расспросить о Ване. Неужели, это действительно было для меня важно? Я так и не знала, где сидит он, потому что мне было неудобно оборачиваться без привлечения внимания. На меня до сих пор были устремлены многие взгляды одноклассников, а я так отвыкла от них.

Начался классный час. Лариса Александровна стала говорить обычные для первого занятия слова о том, что рада всех нас видеть здоровыми и отдохнувшими. Видимо, исключительно для меня, как новенькой, она решила добавить знакомство друг с другом. Каждый из нас выходил к доске и говорил о себе несколько слов. Первым вышел худощавый молодой человек в очках, очень серьезный с виду. Он и говорил слишком вдумчиво для своего возраста. Его звали Костей. Во время его речи, в которую я с трудом пыталась вникнуть, а говорил он почему-то о физике, Рита шепнула мне на ухо о том, что это ее парень. “Cупер!”, – шепнула я ей, не в силах сдержать улыбку от такой интересной пары. Рита весело мне подмигнула в ответ.

Затем высказывались о более приближенном к реальности уже другие ученики. Среди них я отметила яркую смуглую брюнетку, которая так же, как и рыжеволосая девушка в мой приезд, бросала на меня злые взгляды. Вот только я обрадовалась, что той нет в моем классе, как там оказалась другая. Звали ее Мишель. Про нее Рита нашептала мне, что та очень заносчива, и уже приметила себе новую жертву для издевок, то есть, меня. Еще на школьной линейке она вместе со своими подругами демонстративно отошла от меня как можно дальше. Девушка была крайне самоуверенной, наверняка, отличницей и, конечно, красавицей. Ее стройное тело, как вторая кожа, облегало красное платье, не скрывающее никаких достоинств хозяйки. Все было на виду. И я еще переживала о своем платье!

Вслед за Мишель должна была идти я. Проходя мимо девушки к доске, я окинула ее гордым взглядом. Пусть знает с кем имеет дело! Та в свою очередь ненароком задела мою руку бедром, и, испепелив взглядом, села на свое место. Я оглядела класс и увидела Ваню, сидевшего на последней парте у окна. Ну конечно же! Где еще ему сидеть? Он смотрел на меня с полуулыбкой, а я начала краснеть. Мое сердце и так колотилось от предвкушения своей речи перед одноклассниками, а сейчас оно готово было выпрыгнуть из груди. Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, и начала рассказ о себе:

– Меня зовут Аня. Мне семнадцать лет…

Хотелось мне начать по шаблону, составленному другими учениками до меня, и сухо поведать о себе скучные и никому неинтересные факты. Но другой мне, той, которой я могла бы быть, хотелось произвести впечатление, быть веселой и ироничной, с постоянной улыбкой на губах. Я ведь была такой. Когда-то мои глаза светились от счастья, и все вокруг светилось вместе со мной. А теперь осталось лишь слабое подобие прежней себя.

– Меня зовут Анна Андреевна Павлова. Родители, сильно не напрягались с выбором имени для меня. Они решили убить двух зайцев сразу, поэтому с одной стороны имя ассоциируется с небезызвестной поэтессой, с другой с одной небезызвестной балериной.

Я закусила губу. Ужасно вышло. Зачем я так сказала? Зачем эта насмешливость? Я смущенно обвела взглядом смеющихся одноклассников, но только когда встретилась с изучающими меня глазами Вани, решила продолжить:

– Я переехала в Москву вместе с родителями из Санкт Петербурга. Там я училась четыре года, а до этого тоже переезжала с места на место, потому что этого требовала папина работа. – Я сглотнула. Весь класс смотрел на меня. Казалось, мои щеки стали под цвет платья Мишель.

– Чем ты увлекаешься, Аня? – подсказала мне Лариса Александровна, видя, что пауза затягивается.

– Я очень люблю читать, люблю кино и музыку. В Питере я ходила на танцы и курсы итальянского языка. И… слегка увлекаюсь модой. В общем, наверное, все.

– Спасибо, Аня. Мы рады, что ты присоединилась к нам, причем в такой особенный год, – сказала Лариса Александровна.

Я села на свое место. Рита ободряюще улыбнулась мне. Я выдавила из себя улыбку, все еще пытаясь успокоиться. Нескольких, следующих за мной учеников, я не слушала, пока не вышел Ваня. По нему было видно, что он умеет держать себя перед публикой и целиком захватывать ее внимание. Он провел рукой по волосам. Рукава рубашки были закатаны, и стали видны мускулы, проступающие сквозь гладкую кожу рук, от чего на несколько секунд я даже задержала дыхание. Что вообще со мной происходило? Я нервно закусила губу и понадеялась, что никто, особенно Ваня, не обратит внимание на то, насколько заинтересованно я рассматривала его.

– Меня зовут Иван. Мне восемнадцать лет. – Встретившись со мной взглядом, он ухмыльнулся, а мои щеки вновь начали приобретать красноватый оттенок. Ваня как ни в чем ни бывало, продолжил. – Я много чем увлекаюсь. Это и кино, и книги, и футбол. Также я люблю путешествовать, знакомиться с новыми городами, узнавать и пробовать что-то новое там. Известная всем фраза, что я мог бы провести всю свою жизнь, гуляя каждый день по новому городу, мне очень подходит. И главные мои хобби – это музыка и фотография. На этом все.

– Ваня – фотограф нашей школы! – гордо заявила Лариса Александровна, и, бросив быстрый взгляд на меня, продолжила. – Кстати, Ваня, нужно сфотографировать Аню для нашего стенда, на котором весь наш класс.

– Хорошо, если Аня не возражает.

Его серо-зеленые глаза неотрывно смотрели на меня, а голос был таким мягким и нежным, когда он произносил мое имя. Или это мне показалось? Стоп! Хватит об этом думать. Какой еще стенд? Внезапно я поняла, что от меня ждут ответа.

– Да, конечно – быстро пробормотала я, глядя на букет хризантем, лежащий на моем столе.

– Только… Лариса Александровна, аккумулятор на фотоаппарате разрядился. Не знал, что так много придется снимать сегодня первоклассников, – Ваня виновато улыбнулся.

– Тогда завтра приходите оба пораньше на минут десять, – Лариса Александровна мягко улыбнулась Ване в ответ.

– Хорошо, – он вновь смотрел на меня.

Было видно, что он ходил в любимчиках у классной руководительницы. И я ее понимала. Будь я учительницей, он был бы самым любимым моим учеником… Я зажмурилась. Откуда у меня эти мысли? Я больше не могла смотреть на Ваню, было такое странное ощущение, что еще чуть-чуть, и все мое мироощущение перевернется с одним его взглядом. А он только и будет усмехаться над этим. Одно дело, думать о нем после нашей первой встрече, и совсем другое, находиться с ним в одном помещении и знать, что все, о чем намечтала моя романтическая душа, вряд ли сбудется. Потому что я уже стала другой и должна сторониться таких, как Ваня.

Я чувствовала, как он проходит к своему месту в классе, садится у окна, я чувствовала его взгляды, которые он все еще бросал на меня, их не могла отражать даже моя спина. И что-то изменилось в атмосфере класса. Нет, мне все так же было неудобно ощущать себя новенькой в этом сплоченном коллективе, быть белой вороной среди своих. Но еще больше мне неудобно было понимать, что в нескольких метрах от меня сидел Ваня. И я не знала причину, почему он все время смотрел на меня. И я не понимала, почему так хочу ловить каждое его слово, каждый его взгляд. И я совершенно не понимала себя.

Я с трудом выдержала выступления оставшихся учеников, презентацию, подготовленную учительницей, да и грустная песня про первое сентября в одиннадцатом классе уже совершенно не трогала меня. Мне хотелось лишь одного: уйти побыстрее из класса, где пахло одновременно горьковатыми осенними и сладкими летними цветами; где я все еще чувствовала взгляд уже не целого класса, а лишь одного единственного ученика. И когда классный час закончился, я быстро, насколько вообще могла это сделать на каблуках, прошагала к выходу.

Впереди меня ждали съемки для каталога подростковой одежды какой-то новой модной марки. Еще немного, и сегодняшнее утро забудется благодаря вспышкам фотокамеры и многочисленной смене одежды, которые мне предстоит примерять. От одной мысли, что сегодня придется вновь позировать перед камерой, принимать эти банальные позы, которые я так ненавидела, стало тошно. Но лучше уж так, чем эти сальные взгляды старшеклассников и пошлые шуточки, которые они высказывали друг другу, думая, что я не слышу.

– Аня?

Я вздрогнула, едва услышав только первый звук своего имени. Его голос уже не спутаешь ни с каким другим. Остановиться около стены, вдоль которой я шла, или идти дальше, сделав вид, что не расслышала своего имени? Что же делать?

– Ваня? – Я остановилась и встретилась с его обеспокоенным взглядом.

– С тобой все в порядке?

Нееееееееет! Ненавижу этот вопрос. Ненавижу ответ на этот вопрос, погребенный во мне.

– Все хорошо.

Интересно, то, что я секунду назад изобразила на губах, было хоть немного похоже на улыбку? Судя по его глазам и вздернутым бровям, ответ был отрицательным. Ваня провел рукой по своим волосам, взъерошивая их еще больше. Он что, тоже смущается?

– Просто ты так быстро выбежала из кабинета…

– Просто я тороплюсь.

Отлично, Аня! Вот так и рушатся разговоры, которые вполне могли бы быть мостиком к чему-то еще. Хотя, если подумать, зачем мне этот мостик?

– Тогда извини, не буду задерживать. Завтра жду тебя в восемь в этом же кабинете.

– Что?

Мое сердце забилось сильнее. Похоже, я переоценила себя. Я могла находиться с ним рядом. Более того, я хотела этого. И Ваня, кажется, тоже. Несмотря на мое грубое и неприветливое “я тороплюсь”.

– Ну… фотография на стенд. – В его глазах мелькнуло еле заметное веселье.

– Ах да.

Вот дура! О чем я только думала! Такие, как он, привыкли, чтобы девчонки падали у их ног штабелями от одного только его взгляда из-под длинных черных ресниц. Такими темпами и я скоро могу оказаться там же.

– А ты всегда такая молчаливая и задумчивая?

– Да. А ты всегда такой бестактный?

Можно я просто прикушу свой язык и помолчу?

– Да, – ухмыльнулся Ваня.

Мы обменялись понимающими улыбками, как будто только что узнали все самое важное друг о друге. Мимо проходили наши одноклассники, слышался громкий смех и обрывки чужих разговоров, но мы были, будто в другом, каком-то своем мире. Мире только для нас двоих. Я покачала головой, чтобы убрать непонятно откуда взявшиеся романтические мысли. Если спать в комнате с розовыми стенами, и не такое привидится.

– Тогда до завтра, Анна Андреевна Павлова? – прервал наше уединение Ваня.

Он запомнил мое полное имя! Спрятать улыбку! Спрятать!

– До завтра, – пробормотала я, потупив взгляд.

Я прошла мимо него, чувствуя, как моя кожа тут же покрылась мурашками от случайного соприкосновения наших рук. Стоп, Аня! Сейчас я благополучно дойду до выхода и оставлю все свое смятение в стенах этой школы. Только не оглядываться, только не думать о том, стоит ли он еще возле той стены, где остановил меня несколько минут тому назад, смотрит ли он на меня. А ведь я знаю, что смотрит. Я это чувствую.

Один шаг, еще один… Что со мной такое? Наваждение какое-то. Нужно перестать думать. Или думать о чем-нибудь другом. Например, о глобальном потеплении. Это намного серьезней, чем взгляд какого-то парня, от которого бросает в жар покруче, чем где-то в Антарктике медленно тают льды и погибают пингвины. Да к черту пингвинов!

Я обернулась у самого выхода. Я просто не могла не обернуться. Мне нужно было знать, что это не мои буйные фантазии, что я все еще дружу со своей головой, и она отвечает мне взаимностью. Ваня стоит на том же самом месте, где недавно мы были вдвоем. Рядом с ним находится Олеся, о чем-то щебечет, накручивая свой темный локон себе на палец. И я бы делала то же самое, если бы не все те вещи, которые меня сломали. А сейчас я просто сбегаю. Но он смотрит на меня и улыбается. И его улыбка озаряет светом весь этот полутемный коридор, как будто где-то рядом со мной на всю мощь включили прожектор. И, кажется, я ослеплена этим источником света.

***

Ваня стоял, не слушая Олесю, которая не растерялась и решила вновь попробовать подкатить к нравившемуся ей парню. Она надеялась, что ей сегодня повезет, но надежда умирала с каждой минутой, проведенной рядом с ним. Он не слушал ее, загадочно уставившись на школьные двери, как будто кто-то важный должен был войти туда. Олесе стало очень грустно. Она, симпатичная, яркая, должна была почему-то распинаться перед этим парнем, пусть и известным на всю школу, но не обращающим на нее никакого внимания. Раньше мужчины должны были завоевывать даму своего сердца, а что теперь? Олеся тяжело вздохнула. И Ваня повернулся к ней, не заинтересованно, нет, в его глазах сквозила жалость. Жалость к ней? Олеся с отчаянием зажмурилась, пообещав себе, что никогда больше не позволит так смотреть на себя. Она отшутилась и постаралась побыстрее уйти, не заметив, что не только она смотрела на Ваню.

Мишель стояла в нескольких метрах от них. И ее беспокоила вовсе не эта глупышка Олеся. Девушка, хоть была и красива, но на таких пустышек Ваня не западал. А эта новенькая… Мишель видела, как он смотрел на нее. Она хорошо помнила этот заинтересованный взгляд зеленых глаз, в которых помещалось серое небо в преддождливый час. Когда-то он был ее и только ее. Мишель вздохнула и поправила дорогую кожаную сумочку на плече. Эта новенькая еще пожалеет, что встала на ее пути. Она все лето отдыхала в Испании, была полна сил, чтобы дать бой любой, кто пойдет против нее, захочет завладеть ее собственностью. О том, что Ваня больше не ее собственность, Мишель и не думала. Любого парня можно сделать своим, если ты красива и умна. Любого. Ваня не был исключением, пусть он сегодня и не захотел с ней долго разговаривать. Она все равно добьется своего. Медленно идти лучше, чем стоять.

Глава 3

Утро второго сентября выдалось настолько холодным и дождливым, что с трудом верилось в недавние жаркие летние дни. Осень явственно вступала в свои права, не оставляя ни шанса на возможное тепло. В подтверждение этого сильный порыв ветра вывернул мой зонт вверх. Мне пришлось стоять под ледяным дождем и, едва чувствуя свои замерзшие руки, пытаться вернуть купол на место. “Совсем как дома”, – подумала я, когда мне удалось двинуться дальше, и невольно усмехнулась от этой мысли. Теперь мой дом был здесь.

Я подходила к школе, мечтая о теплом пальто и горячем чае. Мое тело начало дрожать, а зубы отбивать странный, нелогичный ритм. Совсем рядом послышались раскаты грома, когда я с облегчением начала свое восхождение по ступенькам крыльца школы. Еще чуть-чуть и будет тепло. Еще чуть-чуть и я увижу его. Того, от кого сбежала вчера, с кем боялась и одновременно так хотела встретиться. Почему я хотела вновь взглянуть в его выразительные глаза, обрамленные черными, как уголь, ресницами, я и сама затруднялась объяснить. Мне было неловко от его взгляда, как будто читающего всю меня, как раскрытую книгу. Но, быть может, впервые за всю свою жизнь я хотела, чтобы незнакомый парень прочел меня и увидел все то, что я не хотела никому показывать и раскрывать.

Подойдя к своему классу, я замешкалась возле не до конца закрытой двери. Из кабинета слышался голос, который мне был уже знаком:

– А если я хочу не просто дружбы! – как-то очень надрывно для раннего и далеко не доброго и солнечного утра сказала Мишель. – Ты не можешь решать за нас двоих.

– А нас нет. О чем ты? – В голосе Вани слышалось раздражение.

– Я о том, что не хочу быть просто одноклассницей для тебя. Неужели я тебя больше не интересую? Или ты уже положил глаз на эту новенькую глупышку Павлову? Я видела, как ты смотрел на нее.

Я задержала дыхание, стоя у двери и не смея зайти в класс. Дрожь от холода разом покинула меня. В один миг стало жарко и невозможно дышать. Меня даже не волновало то, что слова Мишель прозвучали не слишком красиво и даже обидно. Мне хотелось узнать, что же ответит Ваня.

– На кого я положил глаз, тебя не касается. Послушай, ты красивая девушка, вокруг тебя куча парней, выбирай любого…

– Но я хочу тебя! – резко перебила Ваню Мишель.

Чуть разочарованная из-за его ответа, я поняла, что больше не хочу подслушивать. И хотя мне не очень-то улыбалось входить в напряженную атмосферу кабинета, но я больше не могла стоять в холодном пустом коридоре. Я резко открыла дверь. Две пары глаз устремились на меня, одни смотрели с такой нескрываемой злостью, что тут же захотелось скрыться за дверью, другие с явным облегчением и, как мне показалось или только хотелось показаться, с радостью. Мишель сидела на рабочем столе учителя, закинув ногу на ногу так, чтобы демонстрировать свои длинные