Маленькие люди великой империи

Глава 1. С ног на голову

Ноябрьское утро… скользкое, словно слизень, попавший в дачный тапок, – тебя передёргивает, невольно вскрикиваешь, рывком стряхиваешь обувь, едва сдерживая рвотные позывы, стараешься сковырнуть его маленькие холодные останки со стельки. Ноябрьское утро: промозглое и серое. Липкая влага, пробирающая до костей. Безысходность смерти, пусть и кратковременной для природы, но такой всепоглощающей.

Ты знаешь, что будет за этой смертью новая жизнь: ослепительная, оживляющая весна и беззаботное лето, но сейчас, в ноябре, смерть кажется вечностью. Обмороженные прелые листья, словно панцири улиток, хрустят под ногами. Туман, стелющийся по земле, и бесконечные сумерки – будто сама зима начала медленно плести свой белёсый полупрозрачный кокон.

Нет ничего хуже, чем ноябрь в Хазарии. Отвратительное время.

Вот и Катарина, стоя на кухне у раковины, с чашкой горячего кофе, глядя в окно на свой сад, окутанный серой дымкой, с ковром безжизненных листьев на уставшей тёмно-зелёной траве, думала: «Отвратительное время». Думала она так и про этот ноябрь, и про то, во что превратилась её жизнь за последние годы. Да что уж там… всё, чем она жила уже много лет, сейчас казалось ей растянувшейся серебристой полоской слизи на влажном деревянном заборе, а в противовес вокруг летали пушистые мотыльки, божьи коровки и пёстрые бабочки.

Слова подруг о том, что всё ещё поменяется, наладится, устаканится, казались лживыми. Они говорили, что будет что-то новое, не менее прекрасное, чем всё старое. Что будет ещё влюблённость весны, томление лета, очарование ранней осени. Нет! Ничего больше не будет! Ей казалось, что отныне жизнь её погрузилась в вечный ноябрь; всё, что ей остаётся, – ждать забвения вечной зимы.

Катарина Веселович – мать семейства, жизнь которого последние несколько лет была перевёрнута с ног на голову. Высокая статная блондинка с кожей цвета мрамора, тонкими полосками губ, лёгким тремором, подёрнувшим длинные угловатые пальцы, на которых красовались кольца с крупными бриллиантами: они были ей слегка велики и прибавляли годы своим чопорным блеском. «Во мне текут голубые крови», – обозначала Катарина каждому новому знакомому, вальяжно вытягивая руку, лишённую даже намёка на волосяной покров, демонстрируя одновременно и белизну кожи, и внушительную россыпь камней. «Древний славийский род», – прибавляла она.

Женщина закончила мыть посуду после завтрака детей и села за стол. Она любила завтракать в тишине и одиночестве: муж уехал на работу, старшие дети – в школу, а младшую дочку няня забрала на прогулку. Большая гостиная, стол из красного дерева с белоснежной скатертью, чашечка ставшего ритуальным утреннего кофе – фарфоровая, расписанная цветами и птичками, с таким маленьким ушком, что его можно было держать только между указательным и большим пальцами, обязательно при этом оттопырив мизинец (так, по мнению Катарины, делали все женщины из благородных каст, к которым она себя причисляла).

Всегда аккуратная и ухоженная, начинающая свой день с часа в уборной – укладка волос, патчи под глаза, массаж лица, лёгкий макияж… сейчас она сидела с нечёсаными и сальными волосами, похожими на соломенное гнездо, отёкшая, с глубокими синеватыми мешками под глазами. Шёлковая пижама с характерными цветами и птичками была смята от длительного и беспокойного сна, которым обычно мучается человек, не желающий возвращаться в неприятную для него реальность. Взгляд её был безразличный и блуждающий, весь внешний вид выдавал растрёпанность чувств.

Мгла за окном обвивала голые ветки кустарника, проникала в каждый уголок высокого забора, по периметру которого угрюмо зеленели плотно высаженные туи, стелилась по тропинкам, земле, траве. Она навалилась на ещё неубранные, жухлые, коричневые листья, опавшие с яблонь, последних «одетых» деревьев сада, и словно стекала по покатой влажной крыше прямо Катарине за шиворот, от чего та периодически ёжилась. «Камин, что ли, растопить?» – подумала она. Конечно, легче просто прибавить отопление, но камин бы согрел и тело, и душу.

Женщина покосилась на камин, покрытый пылью внутри и снаружи. «Как давно мы его не топили… и зачем вообще построили, если не пользуемся?» – в голове начали крутиться воспоминания. Старшие дети ещё совсем маленькие, спят наверху в своих спальнях, а они с мужем страстно тра*аются прямо на меховом ковре перед камином. «Как давно это было… Кажется, тогда мы и топили его в последний раз… Уже и ковра-то того нет, даже не помню, куда я его убрала, эта медвежья шкура меня всегда пугала, но что-то в ней такое было… дикое, что ли. Как не хватает мне сейчас той дикости…»

Воспоминания эти причиняли боль, но так и лезли сами в голову. Катарина отвернулась от камина и снова уставилась в окно. «На душе так же, как на улице…» – не успела эта мысль встать привычным комом в горле, как в кухню вбежала младшая дочка Адель.

– Мама, мама, мамочка, доброе утро! – вскричала она и кинулась обнимать материны колени. – А мы поедем сегодня в игровую комнату?

– Господи, Ади, полвосьмого утра, ты что подскочила?! И где Тамара Радифовна?

– Она ещё спит, – пролепетала девочка нежным голосочком.

«Отлично!» – сердито произнесла Катарина про себя и, резким движением оторвав дочурку от коленей, строго велела:

– Ну вот и ты иди досыпай. Про торговый центр не знаю, у меня могут быть дела.

– Ну ма-а-а-а-а-ам! Какие ещё дела, ты же никогда ничего не делаешь! – заявила девочка.

– Ишь какая! А ну в комнату быстро! – строго велела мать, поворачивая малышку за плечико прочь от себя.

Девочка состроила обиженную мордочку и покинула столовую, обернувшись на выходе, показала матери язык, что, впрочем, не вызвало никакой ответной реакции Катарины, безразлично глядящей сквозь дочь.

В глубине души Ката винила себя за холодное обращение с дочерью. Со старшими – Инной и Тимуром – она была другой. Буквально купалась в их нежном младенчестве, стараясь запечатлеть на негативе памяти каждый момент. Ложилась спать и просыпалась в одной кровати с ними, долго держала на груди, наслаждаясь единением. Кормила фруктами из своих рук, и сердце её плавилось от любви, когда белые зубки вгрызались в плод, которого только что касались её губы, а сладкий сок стекал по их подбородкам, капая на дорогие скатерти или простыни, от чего дети смешно морщились и неуклюже вытирались ручками, лишь ещё больше размазывая всё по лицу.

Тысячи подобных моментов – все они хранились глубоко в сундуках памяти. Катарина доставала их по желанию и любовалась с ностальгической печалью по былому времени, когда жизнь её была прекрасным мгновением, взмахом крыла бабочки, она была безмерно счастлива. Только бабочки живут неделю, а слизни – долгие годы.

С младшенькой Аделькой всё было по-другому. Ката решилась на третьего ребёнка в надежде удержать мужа Зорана, безнадёжно влюбившегося в молодую девку-секретаршу. Господи, до чего же банальная и отвратительная история! Больше всего её передёргивало от мысли, что эта девица была секретаршей в компании мужа: «Как пошло! Как же это пошло! До тошноты!»

Катарина была строга к дочери. Начала кормить грудным молоком, но быстро отказалась. Требовала послушания, внимательности и аккуратности. «Сядь ровно, не вертись, держи ложку правильно, посмотри, какую грязь ты развела вокруг!» – говорила она мало что понимающему двухлетнему ребёнку, размазывающему кашу по столешнице.

Адельке сразу наняли няню. Катарина предпочла как можно реже касаться руками, словами, взглядами, мыслями своей дочери, не из жестокости, нет, по-другому она просто не могла. Девочка была чертовски похожа на отца, и иногда маме казалось, что даже похожа на его любовницу: «Ну и глупость, это же мой ребёнок!» Каждый раз при взгляде на дочку предательство мужа вновь всплывало перед ней, словно впервые: голая громадная отвратительная правда, в которую она долго отказывалась верить, на которую закрывала глаза в надежде, что лёгкая интрижка закончится и жизнь семьи вернётся в прежнее русло.

Время шло, Адель поползла, села, встала, пошла, побежала, заговорила словами, фразами, предложениями, научилась быть наглой, обманывать, отстаивать своё мнение, – муж всё равно был с секретаршей, а Катарина всё знала и продолжала терпеть.

Дочь была не виновата в том, что не спасла брак, но Катарина не могла не винить её, как бы ни старалась скрыть и подавить в себе это чувство. Вроде бы она любила ребёнка, но любовь её была чем-то механическим, обязательным, не таким самозабвенным, как была в своё время к старшим детям, – просто животный инстинкт, которому она не могла противостоять, но изо всех сил старалась не поддаваться. Катарина мучилась чувством вины. Груз ответственности за неудачу, которую Ката возлагала на плечи малышки, приравняв её к весу своей боли, казалось, был слишком тяжёл для них обеих.

Так и получилось, что Адель была нянечкина. Вот уже как три года Тамара Радифовна заменяла ей холодную мать, отсутствующего отца, несуществующих бабушек и дарила безусловную любовь, которая так необходима маленьким детям. Лишь в моменты, когда мать охватывало сожаление, сострадание и одиночество, Ката приходила к мысли: «Ребёнок же ни в чём не виноват!» – и подпускала девочку к себе. В силу характера своего как притянуть, так и оттолкнуть дитя давалось ей с одинаковой лёгкостью.

А характер у Катарины был ох какой непростой. Многие знакомые и друзья семьи за глаза, не сговариваясь, называли Кату одинаково: «Снежная королева». Каждая её улыбка сквозила холодом, каждый взгляд был оценивающим, мила она могла быть лишь с равными себе или превосходящими по социальному статусу, а с остальными обходилась в лучшем случае с надменной сдержанностью, в худшем – с жестокостью. Жестокой она могла быть с обслуживающим персоналом и всеми людьми, которые, как она считала, занимали положение ниже, чем она, – официанты, мастера маникюра и парикмахеры, её домашние работники, заправщики, кассиры… со всеми она была высокомерна и груба.

С домашним персоналом – домработницей Лилей и водителем Слободаном (которого все в семье называли просто Боба, Бобби на английский манер), как и с несколькими десятками предшествующих им людей, которые обычно бежали от «хозяйки» без оглядки, продержавшись максимум год, – Катарина всегда была излишне требовательна, придирчива, обращалась уничижительно. Дети неосознанно брали с неё пример.

– Лиля, почему не готова моя одежда?! – утром перед школой кричала на весь дом Инна, обращаясь к домработнице. – Я же вчера вечером сказала, что хочу надеть эту чёрную юбку и рубашку, а их тут нет!

– Инна Зорановна, но они не высохли, я только вчера постирала!

– Ну, значит, надо было на сушку повесить, а не просто на сушилку!

Или:

– Боба, после тенниса я хочу заехать за Дамиром и поехать в торговый центр, а ты будешь ждать на парковке, понятно? – заявлял маленький Тимур.

– Обойдёшься, недоросток! Я маме уже сказала, что Боба нас повезёт с девочками в кино! – вмешалась старшая сестра.

– Это с чего это ещё? Как бы не так! Ты вчера уже ездила к подруге, сегодня Боба везёт меня, понятно?

Дети начали припираться, а потом драться на заднем сиденье.

– Дядь Боб, ну скажи, что мама тебе приказала?

– Катарина сказала мне везти Инну, но мне без разницы, позвоните ей и договоритесь сами, – холодно ответил Слободан, возведя глаза к низенькому потолку мерседеса, обшитому тканью молочного цвета.

Если честно, он жутко ненавидит всё семейство, этих наглых невоспитанных детей. Особенно в минуты, когда Тимур в пробке назло стучит ногами в спинку его кресла, рядом сидит его мать и молчит, глядя в окно; с каждым ударом этот маленький говнюк бьёт всё сильнее, а на виске у Слободана вздувается венка. Когда он просит Инну отряхнуть ноги от снега и грязи, а она фыркает и садится, специально не отряхнув. Мать её постоянно орёт, если машина грязная, но при этом на мойку денег жлобит, шипит по-змеиному: «Потому что чистоту надо поддерживать!» – злобно сузив глаза и сжав и без того маленькие губы до размера куриной задницы. Ага, поддерживать. Знает он, как она «поддерживает» чистоту. «Если бы не Лилия Рамильевна, этот дом зарос бы мхом за неделю», – злобно думает водитель Боба, но молчит, потому что молчать – по большей части его работа. Ехать и молчать. Он ненавидит этот грёбаный пыльный город, в котором восемьдесят процентов времени плохая погода, грязь на дорогах, бесконечные пробки и нескончаемые стройки, от которых ещё больше грязи, пыли и пробок. Даже летом вся машина серая от бесконечных строек. Он ненавидит это семейство, но они платят хорошие деньги, которые он отправляет своей семье в небольшой городок на севере Славии.

Единственное, что спасало Лилю и Слободана, – это их начальник Зоран Михайлович, муж Катарины. Он умел сглаживать ситуацию. Он всегда держался на равных, входил в положение, давал премии, мог искренне поболтать, улыбнуться, подбодрить, всегда благодарил. Наверное, потому что он сам поднялся с низов. Наверное, потому что он знал, что такое тяжёлый труд, что такое ответственность за всю семью. Он единственный из всех Веселовичей понимал, что деньги не падают с неба. Иногда даже защищал персонал. «Хэй, хэй, повежливей, пожалуйста», – говорил он детям. Или: «Катарина, успокойся, ничего страшного не случилось, Лиля освободится и всё доделает»; «Бобби, не переживай, опоздаешь – ничего страшного, подождут» и всё в таком духе. Правда, каждый раз как-то нетвёрдо, с глуповатой извиняющейся улыбкой (то ли перед работниками, то ли перед семьёй), от чего ситуация в моменте сглаживалась, но в целом не менялась.

С ног на голову… Где голова, а где ноги? Домработница Лиля уехала на три недели на малую родину повидать сына и мать, дома царил бардак. Водитель Слободан заболел. Дети не посещали дополнительных занятий уже почти неделю, вечерами сводя Катарина с ума своим мельтешением и вечными ссорами. Хорошо, что хоть в школу ходят!

Мать семейства совершенно не могла организовать быт. Только Аделькина няня Томочка была гарантом того, что дети будут хоть чем-нибудь накормлены и хоть как-то умыты. Нечищеные туалеты, горы грязного белья, слой пыли, немытая посуда. Лиля по приезде лишь горько вздохнёт и примется за трёхнедельный разбор трёхнедельного завала (или вообще уволится, потому что Катарина вновь будет по-хански, повелительно тыкать на грязь по углам и отрывать её придирками и приказами от запланированного хода работы).

Все эти дни Тамара Радифовна пыталась хоть как-то сдержать лавину хаоса, с каждым днём всё больше и больше накрывающую дом, но все силы забирали дети, целиком оставленные на её попечение. Помимо Адель, теперь у неё были Инна и Тимур – вроде бы взрослые, но всё-таки ещё дети, к тому же привыкшие к тому, что всё в их быту происходит само собой.

Тамара привыкла к семье, наверное, она была единственной из всего нанятого персонала, к которому относились с уважением, но даже она каждый раз была в ступоре от их наглости, упрямства, хамства и неряшливости. Тимур совершенно не считал нужным смывать за собой в туалете; Инна – где разделась, там и бросила; посуда всегда оставалась на столе и так далее до бесконечности. «Да без меня тут бы все померли!» – в сердцах говорила Тома, разбирая очередную гору грязного белья и загружая тарелки в посудомойку.

Катарина Тамару Радифовну, тётю Тому, как её называли все домашние, действительно «подпустила к себе», позволяя ей нравоучения и долгие бабьи рассуждения о жизни, которые Катарина вроде как на дух не выносила, но почему-то из уст Тамары они звучали успокаивающе.

– Ну ничего, Каточка, ничего, мужики – они такие: побегает, побегает – и успокоится! Мужчина никогда не уйдёт из своего дома, пока его не погонят метлой!.. Зоран Михайлович – кобель, конечно! Только вы ему не говорите, пожалуйста! Я на вашей стороне, вы же знаете, я здесь только ради вас, не могу я уйти в такое время, а так бы ноги моей не было рядом с таким подлым человеком!.. Вы, Катарина, ангел, ангел неземной! Он ещё поймёт, что сотворил и кого на грани потерять!

Тамара пела как соловей, а Катарина лишь молча кивала, не подозревая, что с такой же страстью Тома пела домработнице Лиле, какая Катарина глупая, трусливая и зависимая женщина без самоуважения. Водителю Бобу она пела, как её тут все достали, что остаётся она только из жалости к малышке Адель, постоянно спрашивая, не собирается ли Слободан уходить. На что простой лысый мужик, никогда ни во что не влезающий, молчаливый и тихий, лишь пожимал плечами. Отцу семейства Зорану в отсутствие жены Тома пела, какой он надёжный мужчина, что вся семья как за каменной стеной, любая женщина должна быть счастлива рядом с ним.

* * *

В тот ноябрьский день Зоран приехал в двенадцатом часу. Дети уже спали, Катарина молча сидела в столовой с чашкой остывшего чая в руках и открытой баночкой её любимого итальянского абрикосового джема с косточкой, разбавляющей сладость пикантной горчинкой, хотя горчинки в жизни сейчас было хоть отбавляй. Стоил этот джем в четыре раза больше хазарского, но хозяйка любила наполнять дом мелочами, намекающими на материальное положение семьи. Подобные мелочи сразу бросались в глаза всякому гостю, ибо мало кто мог позволить себе итальянские джемы, даже в элитном коттеджном посёлке Предитилья1. Муж (а он всё ещё был мужем Катарины) зашёл совсем не так, как он заходил раньше, когда-то давно, когда между ними всё было хорошо.

Есть что-то похожее между супружескими отношениями и отношениями между родителем и ребёнком. Ты с трудом помнишь прошлое, погружаясь в настоящее. Всё забывается – и плохое, и хорошее. Ребёнок для тебя всегда такой, какой он сейчас. Отношения для тебя всегда такие, какие они сейчас. Браки длиною в множество лет перечёркиваются за пару месяцев, самые страшные предательства прощаются за один день. Это как смотреть на своего первоклассника и не верить, что когда-то качал его на руках. Это как окончательно потерять связь со своим подростком, который будто бы только что прижимался к тебе всем телом и шептал: «Мамочка, ты самое лучшее, что есть в моей жизни». Прошлое – лишь призрачная тень воспоминаний, заслонённых настоящим.

В былые времена дверь открывалась резко, ключи с размаху летели на тумбу, звеня и громко ударяясь о дерево, слышался топот детских ног по лестнице, бегущих навстречу отцу, пока тот впопыхах неуклюже стягивал обувь: левый лакированный ботинок правым ботинком, а правый ботинок – левой ногой с мокрым и почерневшим от слякоти носком (потому что снег, принесённый с улицы, быстро стал грязной лужей у входной двери). Каждый раз Зоран чертыхается, мысленно обещая себе впредь не портить обувь и носки и снимать ботинки руками, но всё равно каждый раз делает одно и то же движение, потому что все мы – заложники больших привычек и маленьких ритуалов.

Отец бросится им навстречу, весело крича что-то приветственное, подхватывая на руки, кружа, смачно целуя, смеясь и приветствуя жену.

– Опять ты наследил! – скажет она. – Сколько можно просить отряхивать ноги перед домом?

– Опять ты ворчишь! – с улыбкой ответит он и поцелует супругу в губы, щёку, лоб.

Сейчас же Ката всем видом давала понять, что ей глубоко наплевать и на его возвращение, и на лужу в прихожей. Хоть теперь она ждала его намного больше, чем раньше, и каждый раз готова была взорваться от смешения двух чувств: ненависти и облегчения. «Лучше бы он вообще не приходил» и «Слава богу, что сегодня ночует дома» – будто последнее что-то изменит. Ей было плевать на долбаный коврик и светлую плитку прихожей: «Пусть хоть потонут в грязи!» Она ликовала, что и дети уже перестали так счастливо встречать его. Мрачные подростки, ушедшие в себя, поддавшиеся влиянию общей атмосферы в семье. Так ему и надо, пусть понимает, что его тут никто не ждёт!

Дверь отворилась так, как открывается, когда входящий старается проникнуть в дом незаметно: ручка опустилась вниз, тихонько щёлкнула собачка, так же медленно ручка поднялась в исходное положение, очевидно придерживаемая входившим с обратной стороны. Тихий неуверенный шаг в прихожую. Едва различимо брякнула связка ключей, быстро убранная в карман куртки. Долгий процесс снятия ботинок на входном пуфике. (Катарина поставит их аккуратно и ровно – два прижавшихся друг к другу свидетеля его вины.)

В былые времена на пуф сразу летели: борсетка, телефон, кошелёк и всё содержимое карманов, что-то непременно падало на грязный входной коврик. Теперь же всё добро было припрятано поглубже в портфель, который Зоран всегда носил с собой, не оставляя нигде, кроме своего кабинета на мансардном этаже. Словно чемоданчик человека со дня на день ожидающего, что его повяжут спецслужбы и увезут на долгие годы: набитый до отказа, плотно застёгнутый и вечно к чему-то готовый, как и его обладатель с вечно пугливо-виноватым взглядом. «Небось запасные трусы с собой таскает», – как же Катарина ненавидела этот его портфель и его самого.

Женщина очень живо представляла себе весь этот процесс, хоть и сидела за стенкой в гостиной, не в силах унять свой гнев, подступивший к горлу и мешающий куску бутерброда быть проглоченным. Она так и видела виноватое лицо (оно всегда теперь было таким), представляла неуверенные шаги от машины к входной двери, то, как Зоран поджал губы и весь подтянулся, словно пловец перед прыжком с вышки, перед тем как встретиться с «любимой женой». И хоть всего этого Ката не видела воочию, ей стало тошно до такой степени, что захотелось выплюнуть злополучно застрявший кусок бутерброда обратно на блюдце с золотой каёмочкой. С цветами и птичками, конечно же, потому что в её жизни все детальки должны были идеально подходить друг другу, будто она собирала долбаный пазл с картинкой о счастливой семье. Старательно собирала, всю свою жизнь.

На картинке непременно должны были быть: лужайка у дома, сад с розами, туями и яблонями… Из раза в раз, когда выпадала богатая на яблоки осень, их некуда было девать: у соседей и своих полно, домашние толком не едят, печь Катарина не любила, не на рынок же идти? Но яблони хозяйка берегла. У каждого уважающего себя хазарина должна была быть яблоня в саду – привычка с голодных лет демократии, когда собственное хозяйство имело большое значение и могло стать спасительным, а яблоки да груши были чуть ли не единственным фруктом, способным вынести холодный итильский климат.

На картинке должны были быть шёлковые пижамы и белые банные халаты, фарфор, машина вишнёвого цвета, дети в гольфиках и с аккуратными проборами на головах, кровать с балдахином, уборная с двумя раковинами – для него и для неё. Всё так, как в американских фильмах. Американская мечта, воплощённая в далёкой Хазарии. Что там будет за этой картинкой на самом деле – никогда Кату особо не волновало. Форма всегда приводила в восторг, а над содержанием она никогда не задумывалась.

Зоран тихо зашёл в гостиную и тихо сказал:

– Привет.

– Привет, – сухо ответила жена.

Последние месяцы Ката тратила все свои душевные силы на то, чтобы выглядеть как можно более безразличной к происходящему.

– Как дела? Как дети?

Вопрос о детях всегда уместен. Общий интерес, очищающий совесть. Типа Зоран всё-таки хороший отец. Как же она его ненавидела…

– Нормально дети. Впрочем, какая тебе разница?

– Катарина, умоляю, перестань… Мы взрослые люди.

«Мы взрослые люди», – фраза, в последнее время наиболее часто звучащая из его уст.

– Ладно. Опустим. Ты обещал приехать пораньше, отвезти мою машину в сервис и оставить мне свою. Ты же знаешь, Лили нет, Слободана нет, я совсем одна.

– Есть Тамара, Катарина! Боже мой, ты же взрослый человек! Дети тоже уже взрослые! Делегируй! – Зоран, на самом деле вошедший с твёрдым намерением не ссориться с женой (она всё-таки по-прежнему была его женой), начинал закипать.

– Я тут совсем одна, пока ты там с ней, неужели это не ясно? Неужели нельзя выполнить одно элементарное обещание?

«Господи, да она сейчас ядом прыснет, как же я ненавижу эту гадюку!» – подумал про себя Зоран.

– Катарина, я сказал – значит, я сделаю!

– Когда?

– У меня много дел.

– Тра*аться с этой бл**ью? Таскаться с ней по кабакам? Ты про эти дела? – Катарина незаметно для себя переходила на крик.

– Катарина…

– Что?!

– Я прошу, не говори таких слов, дети могут услышать!

«Опять этот гад оперирует детьми…» – пронеслось в голове у Каты.

– Не кричи! Я приеду завтра пораньше и отвезу машину, хорошо?

– А сейчас ты тогда зачем приехал?

– Мне нужно забрать документы, и я уеду… И вообще – это мой дом!

Катарина не выдержала и кинула в него чашку с наполовину выпитым чаем. Чай расплескался по белым стенам, дорогой парчовой обивке мебели гостиной и полу из светлого канадского клёна.

«Лиля в отпуске, кто будет всё это оттирать?» – подумал Зоран, увернувшись от чашки. Это всё-таки был и его дом тоже. Эти белые стены так тяготили его сейчас, но они не были ему безразличны: как ни крути, обои были куплены на шелеги из его кошелька.

Мужу было легче, когда жена в открытую злилась на него, кричала, била посуду. Её праведный гнев и слёзы были лучше, чем долгое обречённое молчание, полное понимания происходящего и безвыходности её положения. Зорана злило, что он по-прежнему всё-таки считал именно этот дом своим домом. Пускай сердце его сейчас было в другом месте, тут он прожил слишком долго, чтобы не чувствовать его своим. Тут выросли дети, которых он искренне и безмерно любил, да и что уж говорить, он считал, что дом по праву полностью ему принадлежит, ведь каждый гвоздь, каждая дверная ручка и смеситель – на всё здесь заработал именно Зоран, тогда как жена все эти годы была на полном иждивении.

Он уважал её труд как матери и хозяйки дома, но в последнее время словно открылись глаза на то, что не слишком Ката и утруждалась, всегда имея помощь прислуги, всю бытовую технику, все деньги в открытом доступе, постоянные поездки на море, отдых с подругами, вечный шоппинг, – в общем, совершенно всё, тогда как Зоран все эти годы пахал как проклятый, всего себя положив на алтарь достижений ради собственной семьи. «Была ли в ответ хоть какая-то благодарность? – часто спрашивал он себя. – Нет, только упрёки, споры, претензии». И холодный, как слизень, вымученный секс – скользкая отметина того, что они всё-таки пара.

Глава 2. Как молоды мы были и кем мы стали

В жизни Катарины всё было правильно с самого рождения: красивые родители зачали дочь в любви и растили в согласии. Покупали лучшие по тем временам вещи. Воспитывали строго, но давали свободу выбора, летом возили на море в Славию, на Караим, выбивали места в лучшем летнем лагере страны.

Несмотря на времена демократии, семья бережно хранила исторические свидетельства своего статуса, берегла их вплоть до духовной революции тысяча девятьсот восемьдесят второго года, после которой немедленно восстановила кастовую принадлежность. Дедушка был родом из правящей касты – но даже при демократии работал в мэрии города, а бабушка была сведущей – известный на весь город врач. Мама с папой сразу в тысяча девятьсот восемьдесят втором году выбрали линию сведущих – оба инженеры.

У Каты была своя комната, такая, о какой мечтают все девочки в её возрасте, даже заграничный домик для кукол и коляска для пупсиков. С первого класса – одни пятёрки, дружба с девочкой из хорошей семьи, вторая парта в ряду за учительским столом. Мальчики дёргали за косички, Катарина фыркала в ответ. Фыркала и улыбалась. Росла без протеста, ошибок не совершала, буйству чувств не поддавалась. Когда Альберт Мастудинов подсовывал в карман парты шоколадку – смущалась так, что краснела даже кожа её белобрысой головки. Золотая медаль, институт в Итиле. Родители с ума сходили, отпуская своего птенца из гнезда в столицу, но отпустили.

Катариночка не из тех, кто попадает в плохие истории, на её ответственность всегда можно положиться. В институте случилась первая любовь. Два месяца назойливого ухаживания Катарина злилась, потом два месяца делала вид, что не замечает, на пятый смягчилась и согласилась на поход в кино.

Не то что бы Зоран был мужчиной её мечты, но он был «почти итилец» (у него была квартира в столице – это самое важное), неплохо учился, не наглый, но и не стеснительный зубрила. Главное – тоже славиец, из хорошей семьи, для Катарины это имело большое значение. Первые свидания, первый поцелуй под шум фонтанов в центральном городском парке. Зоран сгорал от желания, Катарина от стеснения.

Спустя год он приехал к ним в городок свататься. На все вопросы отвечал правильно: для начала жить будут в родительской квартире, пока институт не закончат, потом снимать комнату или общежитие. Семья не очень обеспеченная, но вполне приличная, – это было главным для родителей невесты. План на жизнь хороший, молодые – юны и прекрасны, свадьба была с провинциальным размахом (благодаря родителям Каты).

Если бы кто-то сказал Зорану тогда… В ту минуту, растянувшуюся на целую вечность, когда он шёл по красной дорожке к широкому дубовому столу, под руку со своей невестой. Она – оцепеневшая от страха, он – оробевший перед красотой своей женщины (страшно было на неё обернуться, чтобы не разрушить тончайший образ своим грубым взглядом).

В ту минуту, когда они заняли свои места на красном бархате стульев, через стол от сотрудницы духовной консистории2: женщина за сорок, голубые тени, алая помада, на голове – высокий аккуратный пучок с золотистыми заколками, усеянными стразами. Облачённая в ярко-алую мантию, с большим золотым крестом на груди (свидетельство её причастности к церкви), с натянутой дежурной улыбкой. Однотипные фразы: «Пусть ваш союз будет вечным и ярким, как Ярило на небесах, крепким, как вера во Христа, прекрасным, как наша великая родина». У Гузели Дамириевны, уполномоченного духовного лица при итильской епархии, было две заготовленных фразы: для пар, которые ей понравились, и для тех, кто, по её мнению, долго не протянет в узах священного брака, – «да не упадёт камень раздора в ваш священный огород».

Гузель Дамириевна на тот момент проработала в консистории пятнадцать лет. Потомственная духовница3, дочь пресвитера, истинная фанатка хазарской церкви – она повидала многое за эти годы, но ничто не пошатнуло её веру в важность её «служения», коим она считала свою работу. Она пришла молодой девочкой, долгое время была простым секретарём, закопанным в метрические книги. Жизнь представлялась ей совсем не духовно возвышенной… Таков был бесконечный круговорот её дел: метрики рождения, брака, развода, смерти. По выходным – румяные счастливые лица, полные веры в своё будущее, венец да поцелуй, а по будням – то, что их на самом деле ждёт. Жизнь человека – просто строчки в метрической книге.

Её работа маленькая: наблюдать, помогать словами, регистрировать, а главное – обманывать. Давать веру в лучшее. Говорить, что всё будет хорошо, что Христос всегда с ними. Тогда, конечно, ни Зорану, ни Катарине жизнь не представлялась увлекательным совместным приключением, но если вернуться в точку нашего повествования, то, думается, они бы согласились с Гузелью Дамириевной относительно ценности брака и самой жизни.

После консистории молодые (по хазарскому обычаю) отправились в церковь.

В минуту, когда толстый святой отец в алой, как кровь, рясе бормотал обрядные слова, горячий воск капал Зорану на руку, заставляя морщиться, а свидетели пыхтели за спиной, удерживая затёкшими руками тяжёлые венцы над их головами – короны из золота и алого бархата, обруч которых изображал венец с шипами, прямо посередине лба красовалось изображение солнца, возвышающегося над венцом, а увенчана корона была золотым крестом… Обряд будто сразу обозначал, что радости от брака ждать не стоит. «Да носите тяготы друг друга», – бубнил святой отец.

Сказали бы Зорану в ту минуту, какой скукой обернётся всё это таинство священной любви, о которой он мечтал сначала смутно, смущённо, скрываясь от своих друзей за юношеской бравадой: «Да она мне просто нравится, поматрошу и брошу!»; потом вместе со своей возлюбленной, томным майским вечером обсуждая, сколько у них родится детей и чьи глаза они унаследуют; потом в первые годы, когда сладкое вдруг резко оборачивалось горечью и солью, через время вновь становясь сладостью… Сказали бы ему, что сначала будет наслаждение; потом их будет качать на волнах недопониманий, недомолвок, недоверий, в моменты которых ужасает мысль об ошибке, которую ты совершил; а закончится всё безразличием и иногда даже отвращением…

Почему ни родители, ни бабушки с дедушками, ни учитель в школе, ни служители консисторий, ни священники, проводящие церемонии венчания, не рассказывают, как всё будет? Говорили бы лучше: «Сейчас вы влюблены и счастливы, но знайте – это пройдёт и наступит полная задница. Но вы держитесь! Всего доброго и хорошего настроения!»

Зоран, ещё совсем молодой мужчина, вступил на эту тропу, не зная, что его ждёт впереди, какая обыденность таится за всеми этими мечтами. «Почему никто не говорит сразу? – часто задавал он себе этот вопрос в первые годы их брака, когда работал на двух работах, снимал однушку и пытался содержать Катарину с маленькой дочкой Инной на руках. – Почему никто реально не готовит нас ко взрослой жизни? Не объясняет, что такое настоящая семья, отцовство, работа. Помогли бы даже элементарные навыки о том, как устроена жизнь, отношения, экономика. По каким механизмам работает мир взрослых людей? Молодых просто кидают в пучину, обещая, что всё будет так, как они мечтали, но оказывается – реальность очень далека от иллюзий молодости…»

Почему так случилось? Было время, супруги выделяли четверть из месячного бюджета и ехали в торговый центр на распродажи. Покупали Катарине дешёвое пальтишко, Зорану – дешёвые джинсы и синтетический свитер; приезжали домой, в их съёмную однокомнатную квартиру. Он бежал в душ, предвкушая, она надевала обновку на голое тело… и занимались любовью на единственной мягкой мебели в доме – тахте, служившей им и диваном, и кроватью, и обеденными стульями.

Тахта эта была бережно прикрыта синтетическим пледиком с китайского рынка – он пах пластиком и весь был покрыт катышками. Сбившийся и сорванный в порывах страсти, обнажал неприглядную правду: разноцветные пятна, потёртости, пару дыр да следы кошачьих когтей, доставшихся в наследство от прошлых жильцов. Такая засаленная и убогая тахта, Зоран сейчас даже не сел бы на такую, но влюблённые не обращали совершенно никакого внимания.

– Ты знаешь, диван нравится мне намного больше кровати, тут есть спинка и эти подлокотники… – игриво заявляла женщина, нежась в объятиях часом спустя, а он, преисполненный нежной благодарности, целовал её руки, смеясь.

Почему так? Зоран смотрел на Кату, сидящую рядом на пассажирском сиденье Range Rover: норковая шуба в пол, мочки всё таких же миловидных маленьких ушек украшают серьги с бриллиантами, сверкают кольца, идеальные ногти, отбелённые зубы, красная помада. На заднем сиденье пакеты из бутиков, а дома – сплошное раздолье: вот тебе и диван из белой кожи в гостиной, и дубовый стол в кабинете, и бильярдный стол, и баня с деревянными полками, и королевское ложе в спальне с шёлковым бельём и балдахином…

Зоран вспоминал две тысячи четвёртый год, миллениум позади, все предрекали конец света, а они, счастливые, с малышкой-дочуркой и годовалым сыном на руках, бродили по «Мегастрою»4. Пара выбирала мебель для своей первой квартиры. Столько счастья было в этом новом, волнующем, уже наступившем будущем, где они – молодые родители малышей, все тяготы и экономические кризисы позади, впереди – только светлое, сытое, счастливое будущее.

Сколько радости давало приобретение материальной вещи! Будто счастье и правда заключается в вещах. Мимолётное чувство воодушевления, буквально телесного возбуждения. Оно случается, только когда приобретение является для тебя чем-то новым, редким, праздничным. Таким, что после него будет несколько дней её покорности и его гордости. Это сейчас – просто выходной день, просто поехали купить что-то дорогое – в дом, по хозяйству, брендовые вещи, что-то детям, что-то из бытовой техники, – нужно же что-то купить в выходные, а иначе зачем нужны деньги? Вот приедут они домой, разложат предметы по местам, развесят вещи в большой гардеробной. От радости не останется и следа. Чему-то не суждено быть надетым, чему-то суждено быть передаренным, выкинутым, забытым.

Катарине постоянно что-то было нужно. Желания женщин нескончаемы, они – причина, по которой работает экономика, восемьдесят процентов всего товарооборота мира за женщинами. Включите телевизор и задумайтесь, есть ли хоть одна реклама для мужчин? Даже если что-то предназначено для них, мужчинам это всё равно нужно из-за женщин. Есть, конечно, редкие исключения в виде особых хобби – футбола, рыбалки, охоты, но это вряд ли составит и один процент всех товаров и услуг, наводняющих рынок. Недалеко ушли мы от первобытных людей! Всё ради привлечения лучшей самки и лучшего самца. Все транснациональные корпорации, мировые капиталы, все правительства и войны, – всё, что прикрывается борьбой за деньги, славу и власть, на деле является лишь борьбой за место между ног. Чем красивее эти ноги – тем выше цена. Мужчине для потери рассудка достаточно красивых ног, а женщине нужен статус. Вся человеческая деятельность основывается на самом низменном инстинкте – половом.

Зоран вспоминал, как раньше с радостью ездил в торговые центры, особенно зимой, где пластиковый неоновый разноцветный мир хоть немного разбавлял природный монохром. Эти семейные поездки казались ему приятными: жена наряжалась, можно было наконец снять пуховики и шапки, заодно развлечь детей, поесть вне дома. Со временем всё это начало вызывать у него раздражение, стало казаться бессмысленным, глупым, надоевшим. «Вот уже всё есть, а ей всё надо», – часто мелькало у него в голове. Дети подросли, уже не требовали столько внимания, и он отправлял жену одну, предпочитая оставаться дома.

Их дом в Ожбуйране – дорогом коттеджном посёлке близ Итиля – сплошной след таких скучных выходных: вот в марте позапрошлого года они месяц ездили по магазинам мебели подбирать новые ручки к дверям (Зоран как мог отпирался, но Катарина всё-таки затаскала по мебельным салонам). В гробу он видал эти ручки – и прошлые были нормальные! В итоге ничего из хазарского и чернославского ей не понравилось, и она вынудила его через своих знакомых в духовной касте «в чёрную» заказать немецкие ручки и потом всем соседям об этом с гордостью рассказывала, а Зоран прямо закипал: «Молчала бы, дура. Ну нельзя о таком направо и налево трезвонить!» – но это только в мыслях, внешне поддакивая, кивая и улыбаясь.

В октябре прошлого года Ката решила коллекционировать вазы (муж по-прежнему иногда дарил цветы без повода, но уже не по порыву души, а по привычке), – и они заполонили дом… А ещё был гараж, забитый новенькими инструментами (ладно, это была отдушина Зорана, хоть что-то покупал для себя и что-то доставляло ему удовольствие), – мужчина никогда не брал их в руки, но зато мог с приятной гордостью одолжить соседу. Если бы не Лиля, они бы покрылись пылью: «И как у неё терпения хватает протирать все мои коробочки, шуруповёрты, немецкие мини-мойки и прочие мужские штучки?» Как покрылись пылью бильярдные, покерные, коньячные, сигарные наборы, подаренные коллегами, сотрудниками, партнёрами, соседями, – открытые по одному разу и забытые навсегда. Нелепые статуэтки из путешествий, техника, которой никто не пользовался, бесчисленные игрушки, в которые дети никогда не играли…

Ах, те времена, когда они только въехали в этот дом! Сколько страсти было в их первой отдельной спальне… Ката просто не выпускала Зорана по вечерам, будто они заново родились как пара, будто снова влюбились! Как же верилось тогда, что так и будет, будто единственной проблемой было отсутствие красивой отдельной спальни, и эта проблема теперь решена! Он буквально летал над землёй, опьянённый своим первым большим успехом и её восхищением.

Иногда Зоран думал, что в момент, когда закончилась радость от простых вещей, – закончилась их любовь. Чувства были пьянящими, когда и мир таким был. Сейчас всё постыло: люди вокруг, вещи, достижения, досуг, дети… Деньги. Всё ему осточертело, но когда и как это случилось – он не понимал.

* * *

Почему-то считается, что женскую логику тяжело понять, мол, женщины – народ эмоциональный, нестабильный, да и вообще ненадёжный. Вы когда-нибудь общались с мужиками за сорок? Хотя общение с ними ничего не даст, мужчины – так себе собеседники, с ними можно поболтать о чём-то отвлечённом – техника, машины, спорт, политика, экономика, да даже на более глубокие темы – будь то религия, вселенная, предназначение человека или чёрт знает что ещё, – говорить они будут в любом случае «в общем и целом», не переходя на личности.

В душу свою они мало кому дадут залезть, а если и наступит момент откровения, то только с самым лучшим другом раз в сто лет, да и то после пары рюмок чего-нибудь крепкого, ну или на худой конец разоткровенничаться могут с женщиной после хорошего секса – портала в их душу, который с годами открывается всё реже и реже.

Тем не менее где-то глубоко прячется в них не меньший вихрь чувств, обезволенный убеждениями, которые мальчик впитывает с самого своего рождения: мужчина не должен чувствовать. Не должен плакать, когда кто-то причинил боль или страдание. Не должен всхлипывать на грустном моменте в фильме или от обиды, досады и разочарования. Не должен ныть, что ему тяжело, плохо, одиноко. Он же мужчина! Он должен идти только вперёд, это женщины могут позволить себе громкие страдания, а мужчина – нет, он может позволить себе только ответственность. Вот они и прут в гору, навьюченные ответственностью, как арабские ослы. Лошадь – ржёт, овца – блеет, корова – мычит, а что делает осёл? Осёл ишачит, некогда ему разговоры вести.

В какой-то момент своего восхождения на олимп успеха Зоран обнаружил, что он осёл. Осёл, достигший вершины. Он так торопился жить, так старался обеспечить достойную жизнь семье, сделать всех «счастливыми», успеть «до сорока», стяжать как можно больше земных благ и ярких впечатлений, объездить всю Хазарию и дружественные страны… а тут вдруг понял, что ему за холку подвязали морковку, которая всегда маячила перед глазами. Осознание пришло резко и неожиданно: однажды утром, когда жена делала морковный сок в соковыжималке. Его вдруг осенило. Он пресытился.

Они только что вернулись из романтического путешествия, оставив детей с нянями, Зоран рассчитывал на некое возрождение их отношений и чувств… но этого не случилось. Они просто ходили вместе как добрые друзья, родственники, хорошие знакомые, но не как пара, наконец вырвавшаяся от детей. Катарина затаскала его по экскурсиям, они так уставали, что, возвращаясь в номер, просто падали от усталости.

Знаете, что было самое страшное? Он даже и не хотел. Он вообще ничего не почувствовал. Это было путешествие по христианским святыням: Армения, Греция, Сербия, Турция. Зоран с таким трудом выбил выездные визы, видимо, их выдали только потому, что они поехали без детей. Шикарные отели, лучшие виды… ему было всё равно. Просто «интересненько». Вроде всё новое, но по большому счёту ничего нового: деревья, трава, дома, люди. Какая разница где…

Потом было ещё. Кажется, тур по дружественной Хазарии Латинской Америке. Пирамиды Майя, айяуаска в горах Перу, индейские племена в Колумбии. Зоран год до этого работал без выходных, выгорел, оставил за главного своего зама Тимура и уехал на полтора месяца, на этот раз один, «искать себя»… но ничего не нашёл. Ничего не почувствовал. Не было этого былого восхищения незнакомой природой, чужой культурой, людьми с другим цветом кожи, языком и совсем другим укладом жизни. Нет, ему очень нравилось всё, что он видел, но восторга это не вызывало. Даже секс с жопастыми латиноамериканками – ни-че-го. «Если и путешествия уже не спасают, тогда что спасёт? Зачем мне всё это?» – Зоран оказался один на один с этими вопросами и со своим «я», которое долгие годы было забыто и в пылу жизненной гонки отодвинуто куда-то на задний план. «Чего хочу я?» – спрашивал он себя теперь, когда все желания окружающих людей были исполнены. Как оказалось, он не знал ответов – не слишком-то был знаком с самим собой.

Всё, чего он достиг, почему-то больше не приносило счастья, жизнь казалась совершенно пустой. Зоран пытался заполнить пустоту временем с детьми, поездками, алкоголем, другими женщинами – но всё было как пластырь, который отклеится при первом же приёме душа, обнажив свежую кровоточащую рану. Все они, все-все, кого он любил и целовал за деньги, обладали одним прекрасным качеством: ничего, кроме денег, не требовали, в душу не лезли. Не просили поговорить, не задавали вопросов, не хотели внимания и времени.

Сначала Зоран пользовался услугами тех, кто, приходя к нему, вели себя как на работе: деловито, вежливо, не выходя за рамки, не переходя на личности. Они использовали дежурные фразочки: «милый», «котик», «как мне сделать?» и т. д. Зоран всё-таки был человеком порядочным, искренне старался хотя бы выбрать какую-то одну жрицу любви из всех предлагающихся. Надеялся на взаимную симпатию и вроде бы получал, но мысль, что женщина куплена, не давала возможности мозгу отключиться даже на пике наслаждения. «Ты просто купил её, она ничего не чувствует», – шептала ему то ли совесть, то ли логика.

Зоран просто не мог переступить чувство стыда перед самим собой, глядеть этим женщинам в глаза, относиться к ним как-то более тепло, поговорить после секса, например. Он заканчивал и скорее убегал, как преступник бежит с места преступления. Половой акт был быстрый и абсолютно животный, совсем не такой, какого он желал. «Надо что-то менять», – решил Зоран спустя какое-то время.

Потом он встретил Элю. На сайте знакомств. Лежал, перебирая красивые ровные прядки белокурых наращённых волос. «Элина…» – задумчиво произнёс он. Вполне обычное имя, могло бы быть даже её настоящим, куда лучше, чем прошлая Изабелла или Моника, приходившие в номер его любимой гостиницы в прошлые месяцы.

Элина была молоденькой, смешливой, с ней приятно было даже поболтать, несмотря на очевидную недалёкость; они хорошо проводили время. Та даже не пыталась скрывать, что работает в эскорте. Уже не совсем проститутка, скорее содержанка, Эля прямо выкатила список требований и то, что он получит взамен: сопровождение на мероприятиях, приятное общение, отдых душой и телом, красивое молодое упругое тело, секс по требованию. Взамен на бабки, украшения, телефон, оплату спортзала и косметических процедур, поездки на море и съём хорошей квартиры. Она была не слишком опытной, видимо, только недавно пришла «в дело», и это даже заводило, дарило ощущение: пусть ты у неё и не первый в жизни, но, возможно, один из первых клиентов.

– И зачем тебе всё это?

– Что «это»?

– Ну… Работа… Да, можно и так сказать, – усмехнулся Зоран.

– Пф-ф, ну знаешь ли! – возмущённо фыркнула девушка. – Каждый зарабатывает так, как умеет. Бог дал мне красоту и мозги. Если у красивой женщины нет мозгов – она не поймёт, как пользоваться красотой. Если есть – поймёт, что на ней можно хорошо заработать. Намного больше, чем те, кому дали только мозги. Тебе же приятно быть со мной?

– Угу.

– Ну вот, а мне с тобой. Ты не будешь с тем, кто тебе неприятен, а я с тем, кто неприятен мне. Мы в расчёте, все довольны, какие ещё вопросы?

– А другим путём ты не пробовала?

– Ох, не люблю я эти вопросики! Может, и пробовала. Может, у меня мама больная лежит и мне надо на дорогие лекарства зарабатывать?

– Все вы так говорите!

– А вы все спрашиваете одно и то же! – рассердилась Эля. – Все спрашиваете, но никто ничего не предлагает. Знаешь, что я тебе скажу? Вы, мужчины, пользуетесь женщинами, но все делаете вид, будто это что-то такое плохое, мол, как можно таким заниматься? Хотя мы живём честно и никому не врём, в отличие от вас, врущих жёнам и детям каждый божий день про любовь.

Это была их последняя встреча, после которой он почему-то не хотел больше любви за деньги.

– Слушай, брат, надо что-то менять, – Зоран подцепил кусочек карпаччо (у простых хазар это называлось: сырая говяжья вырезка, и было не изысканным блюдом, а народным средством от кашля) вилкой и задумчиво уставился на друга.

Тимур хмыкнул и осушил рюмку горючей.

– Фу, блин, и так жара, а ты ещё горючую пьёшь!

– Так она ж холодная, – гаркнул друг.

– Да ну… надоело всё это! – Зоран повертел вилкой перед носом и без удовольствия сунул кусок в рот. – И «Цапля» уже не та… Лосось как картон…

– Да что ты хандришь-то, брат?

– Надоело мне всё.

– Что надоело? Деньги, бабы, рестораны? Или мерс твой тебе надоел? Есть выход – езжай в деревню. Вон, Ильшат наш, помнишь, однокашник? Такой бизнес был, жена роскошная, хата в центре Итиля, тоже всё надоело, он взял и махнул на Урсал, в предгорье, в деревню какую-то. И я вот его уважаю, может, и не смог бы так, но уважаю!

Тимур, самый близкий друг Зорана, в прошлом – его одногруппник, ныне – правая рука в бизнесе, человек, которому можно было доверить абсолютно всё: и организовать выписку ребёнка из роддома, и встречу с ключевым партнёром, и с бабами по кабакам пойти, – Тимур был конченым гедонистом. Он одинаково рад был и картонному пакету с дешёвым вином, и коллекционной бутылке в «Цапле» за пятьдесят тысяч шелегов. И пойти на футбол с другом, и в дорогое ночное заведение с красивыми женщинами в обнимку; и на яхте быть, и в палатке на рыбалке: всё в жизни приносило ему искреннюю радость.

Время шло, Тимур не менялся – вопросов к жизни у него как не было, так и не появлялось. Он был рад своему месту в жизни, делал всё правильно, по совести, был открыт душою, прямолинеен (из-за чего иногда казался глуповатым), добр к окружающим, слепо шёл за своим другом, старшим товарищем и, можно сказать, братом – Зораном. Шёл всегда прямо, ни разу с дороги никуда не свернув, за что Зоран его и любил.

– Надоело, брат, что я всё покупал, покупаю и буду покупать.

– Ну-у… – Тимур задумался, плеснул себе ещё в рюмку из покрывшегося испариной хрустального графина, поморщившись, выпил, выдохнул, закусил традиционным чёрным хазарским хлебом и изрёк: – В этой жизни, знаешь ли, все делятся на тех, кто покупает, и тех, кто продаётся, и даром, что на дворе великий хазарский социализм, душа людская всё равно продажная.

И то правда.

Веранда ресторана утопала в зелени: цветы, высаженные в длинных красивых горшках по всему периметру, фикусы и пальмы на деревянном настиле, живые букеты на каждом столе, накрытом кипенно-белой скатертью, за верандой – такие пышные и густые кроны старинных деревьев, что не видно было двух улиц, соединившихся в вечном поцелуе на перекрёстке, где бесконечно спешащие пешеходы огибали стеклянный фасад первого этажа ресторана, а пыхтящие машины нервно газовали вперёд, дождавшись зелёного светофора.

Город жил своей жизнью, мужчины и женщины на этой веранде были её хозяевами. В «Цапле» можно было встретить и представителей высшего духовенства, и воинских начальников, и кого-то из правящих, и рабочую элиту. Сливки общества – лучшие из лучших в каждой касте. Зоран с Тимуром чувствовали себя в их обществе как рыбы в воде, заказали ещё горючей, тартар из лосося, закуску из трёх видов европейских сыров и свежего хазарского хлеба.

Посади любого вечно бегущего, стремящегося, краснощёкого молодого паренька – курьера, студента, младшего управляющего, начинающего юриста из рабочей касты или молодого офицера, священника младшего сана, пыхтящего бюрократа из других каст, – посади кого-то из них с той шумной улицы под кронами на веранду «Цапли», и непременно человек почувствовал бы радость от внезапной причастности к элите столицы и жуткую свою неуместность.

Рубашонка из магазина «Чернославский трикотаж» посреди повседневных бриллиантов, европейских шёлковых сорочек и дорогих сумок из кожи крокодила. Метро и автобус против припаркованных у ресторана европейских и американских автомобилей, ввезённых через Славию и Чернославию в три цены, со скрученными опознавательными знаками. Впрочем, разбирающиеся люди прекрасно понимали, что это за автомобиль, какой модели и какого года выпуска, ведь машины капиталистических стран были по-прежнему признаком роскоши среди многочисленного убогого хазарского автопрома.

Чувства такого молодого человека были бы смесью стеснения и восхищения. Он бы запомнил этот обед, оценил бы изысканные блюда и подачу как отдельный вид искусства. Зоран с Тимуром же просто пришли пожрать.

Глава 3. Краткая история Великой Хазарии

Дорогой мой читатель, наверное, спросит:

– Какого чёрта тут происходит?

История – та ещё продажная шлюха: никогда не знаешь, под кого она ляжет. Она любит запах свежих купюр и вкус крови, она благоволит смелым и отчаянным, но скидывает с пьедестала славы и власти тех, кто возомнил, что обладает ею. Она перемалывает кости в труху, разрушает империи и цивилизации, возводя на их месте новые. Что же человек? Человек – просто насекомое, которому либо не повезёт быть раздавленным, либо повезёт выжить в очередном её вираже.

Представьте себе огромную империю конца девятнадцатого века. Империю могущественную, архаичную: религиозные догмы, неограниченная власть монарха, престолонаследие, постоянные войны и завоевания, кастовая система, рабский труд людей на подчинённых территориях. Такой была Хазария до тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года.

Во главе империи стояла династия Яров – ханов Великой Хазарской империи. «Царям и знати не надо давать многообразных цветистых имен, как то делают другие народы, в особенности мусульмане. Тому, кто на царском троне сидит, один только титул приличествует – Хан или Каан. Братья же его и родичи пусть зовутся каждый своим первоначальным (личным) именем»5.

Яр – не то имя, не то фамилия, не то титул. Ханство передавалось по наследству. Каждый престолонаследник на церемонии коронации торжественно отказывался от имени, данного ему при рождении (имена новорождённых мальчиков в правящей династии отличались от простых хазарских имён, уходя своими корнями в древнее язычество: Всеслав, Светозар, Велестин, Ярополк, Мстислав и т. д.). Получал взамен имя Яр, что означало «наследник Солнца», и соответствующий порядковый номер: Хан Яр Десятый, Яр Одиннадцатый, Яр Двенадцатый (всё обязательно с большой буквы).

В Хазарии считалось, что Хан является избранником самого Солнца, власть – инструмент божьей воли, а наместники и ближайшие советники Хана – лучи Солнца. Религия официально называлась хазарским христианством, но исторически хазары долгое время были язычниками, вплоть до шестнадцатого века, потому верование их было скорее уникальной смесью �