Хлеб наш насущный
Прости меня!
Настоящего голода, какой переживала моя мама на Ленинградском фронте, а бабушка в блокаду, я не помню, но голодные времена застал. После войны в Ленинграде мы перемогались, получая хлеб по карточкам, и всё мечтали: вот приедем на Дон…
Возвращаясь после многочасовых стояний в очередях за мукой, которую только начали продавать, после давки, духоты, истерических слухов: «Кончилось! Больше давать не будут!», мы приносили домой три пакета – бабушкин, мамин и мой, и вот тут начинались воспоминания о каких-то сказочных временах, о невиданных урожаях и пышных казачьих калачах. Мне эти рассказы казались фантастическими, как легенда, про золотые яблоки! Разве могут быть яблоки из золота? Но я мечтал. Мечтал и надеялся!
И, наконец, мы поехали туда – в голубые степи, в края ковылей и маков, прозрачных рассветов, пшеничных караваев и всех плодов земных! А когда добрались до нашего хутора – тут-то нас голод и настиг!
И всё оказалось неправдой! Степь была не голубой, а пожухлой, удушающее-пыльной. На её иссечённой трещинами голой земле, как спицы, неподвижно стояли пустые колосья, и над всем этим горело тусклое от жары солнце в белесом мареве засухи.
Коровы с выпирающими мослами, лошади, глядящие по-человечьи измученно и покорно… Мужчины, в основном инвалиды, вернувшиеся с войны, с ввалившимися глазницами, обтянутыми потрескавшейся кожей скулами и лихорадочным блеском в глазах. До сих пор я помню их ссутуленные плечи и огоньки бесконечных самокруток, угольками вспыхивающие в чёрных кулаках. Женщины, плоскогрудые, с опущенными руками, с тонкими, горько поджатыми губами и тёмно-коричневыми лицами под низко надвинутыми платками. Ребятишки, молчаливые, пузатые, тихо выискивающие по канавам и у поваленных плетней какие-то съедобные корешки, щавель, постоянно жующие какую-то траву.
Нас спасали два мешка сухарей, накопленные в Ленинграде. Ежедневно утром и вечером оттуда извлекались два сухаря, и бабушка внимательно следила, как я их ем: «Чтобы по-людски, за столом, не торопясь, чистыми руками, обязательно прихлёбывая из миски отвар свекольной ботвы. Не в сладость, а в сытость»
Боже мой, а что же они с мамой ели? Что вообще ели взрослые, если детей кормили лепёшками из лебеды?
И вот однажды, когда я искал с соседским мальчишкой какие-то «каланчики» и ел их на огороде, его сестрёнка, бледная как бумага даже при степном солнце, с белыми косицами, в выгоревшем до белизны платье, явилась среди пустых грядок и позвала меня:
– К вам дяденька на бричке приехал!
И точно. В нашем дворе стояла таратайка, и лошадь дёргала кожей на животе, отгоняя мух. И уже здесь я почувствовал идущий от тележки запах. Я взлетел на крыльцо и наткнулся на целый пласт этого аромата. Он стоял как раз на уровне моего носа. Из сеней запах потащил меня в комнату к бабушкиному комоду – там, во втором ящике, под старенькой простыней, я увидел четыре огромных, душистых, масляно блестевших корочкой, с высокими пористыми боками белых каравая. От их запаха у меня кружилась голова, но впиться в хлеб, разламывать его, кусать – я не посмел. С великой натугой я закрыл комод.
– Ничо! – доносился из соседней комнаты мужской голос. – По крайности, войны нет – сдюжим!.. В июле сколь-нибудь соберём! Местами хлеб есть…
– Егорушка, – ахала бабушка. – Да что ж ты к нам, у тебя своих пятеро!
– А у меня ещё есть! Это нам артельный на трудодни зерно выдал, дай бог ему здоровья: и где взял? А я так думаю… – сказал он, поворачиваясь ко мне. – У моих-то отец есть! Вот он, с руками и ногами, а ему кто, сироте, даст?
Это была самая больная струна в моём сердце, и он потянул за неё – этот незнакомый голубоглазый и весь какой-то вылинявший на солнце Егор.
– Всё же вы гости! Из Ленинграда! В родные как-никак места возвернулись, и тут голодовать… Негоже так-то! Это и дедушке твоему от меня благодарность! – Он протянул ко мне руку, и я сжался, как от удара: «Сиротку жалеет! Добренький!» – Бывало, придёт твой дедушка в класс, – гудел Егор, – высмотрит, кто совсем пропадает, да и сунет ему тишком сухарика от своего пайка. Мне сколь разов перепадало. Святой был человек, я с его грамоты пошёл…
Я возненавидел Егора! Меня затрясло от его белозубой улыбки и жалостных глаз. И как я, пятилетний недомерок, сообразил, чем больнее ударить его?!
– А что это у нас в доме так навозом тянет? – «Вот так тебе! – подумал я. – Пришёл, расселся тут. Жалеет. Разговаривает!»
Запах от Егора шёл густой, в нём мешались конский и человечий пот, махорка и духота овечьего закута.
Егор заморгал белыми ресницами, нахлобучил бесформенную папаху и суетливо заторопился.
– И то! И то… – забормотал он. – Спим-то посреди отары… Принюхавши… Вы уж извините… Надо бы сперва в баню… Но я хлебца вам тёплого, из печи чтобы, хотел…
Когда я ел божественно пахнувший ломоть, грыз хрустящую корку, тонул в белопенном мякише, чувствуя щеками его живое тепло, – я не понимал, какой поступок совершил!
И только потом, когда томление сытости стало склеивать мне веки, я удивился, почему это после ухода Егора ни мама, ни бабушка не сказали мне ни слова. Мама сидела, забившись в угол старенького диванчика, а бабушка гремела посудой.
– Это же надо – взрослому человеку… – наконец проронила она, убирая в буфет тарелку с куском, который я не смог одолеть весь, – Стыд – какой!
– Как стыдно! Как стыдно! – Мама поднялась и стала ходить по комнате, ломая пальцы. – Он в степи, под градом и холодом, под молниями и суховеями, круглый год один, среди овец…
– У него своих детишек голодных пятеро, а он тебе первому… Я – плохая бабушка! Я не умею тебя воспитать! – Это была самая страшная фраза.
Через час такой пытки я уже рыдал, понимая весь ужас совершённого мною.
– Что же мне делать? – закричал я, захлёбываясь слезами.
– Сам набедил – сам и поправляй!
– Да как же! Как же я у него прощения попрошу, если он уехал?
– А что ты думал, когда его обижал? Ты же нас всех, нас всех – и дедушку, и папу, и нас с мамой – на всю жизнь опозорил…
– Он недалеко живёт!—обронила мама.—За оврагом, у кладбища.
– Так ведь уже темно! – кричал я, леденея от мысли, что придётся переходить овраг, где и днём-то страшно. – Меня бугай затопчет!
– Бугай давно в сарае спит.
– Меня волки съедят!
– Пусть! – отрезала бабушка. – Пусть лучше моего внука съедят волки, чем будет внук – свинья неблагодарная!
– Он ведь хлеб! Он ведь хлеб тебе привёз, – прошептала мама.
На улице было действительно совсем темно. Всё, что было привычным и незаметным днём, выросло и затаило угрозу: и плетни вдруг поднялись, как зубчатые стены, и белёные стены хат при луне вдруг засветились мертвенно и хищно.
Спотыкаясь и поскуливая, вышел я к оврагу, где темень лежала огромным чернильным пятном. Я пытался зажмуриться, но глаза от страха не закрывались, а норовили выскочить из орбит. Рыдая, опустился я на дорогу, где под остывшим слоем пыли ещё таилось дневное тепло. Домой повернуть было невозможно: «Ты нас всех опозорил!».
– И пусть! – шептал я. – Пусть меня сейчас волк съест, и не будет меня у них!
И я представил, как все по мне плачут. Но картина не получалась, потому что я знал:
вина-то моя не прощённая! И виноват я по уши! «У него своих детишек пятеро голодные сидят, а он тебе хлеб привёз!»
Из темноты вдруг высунулась огромная собачья голова, ткнулась холодным мокрым носом в мой голый, втянутый от страха живот, потом пофырчала мне в ухо и скрылась.
Как во сне поднялся я, перешёл чёрный овраг и, стараясь не смотреть в сторону кладбища, вышел к Егорову куреню. Окна не светились… И тогда я зарыдал в голос, потому что всё было напрасно: Егор спит, а завтра он уедет и никогда не простит меня!
– Кто здесь? – На огороде вдруг осветилась открытая дверь бани.
– Дядя Егор! – закричал я, стараясь удержать нервную икоту. – Это я! – И, совсем сомлев от страха, от стыда, почему-то совершенно замерзая, хотя ночь была жаркой, ткнулся во влажную холщовую рубаху овчара и, заикаясь, просипел: – Дядя Егор! Прости меня!
За всю мою жизнь не испытывал я большего раскаяния, чем в тот момент.
– Божечка мой! – причитал Егор. – Да закоченел весь! Милушка ты моя!
Потом он мыл меня, потом мы шли домой, всё той же бесконечной ночью. И только много лет спустя, мама рассказала мне, как они с бабушкой шли за мною по пятам, обливаясь слезами. Мама несколько раз порывалась подбежать ко мне, больно маленький я был и очень горько плакал, но бабушка её останавливала: «Терпи! Никак нельзя! Сейчас пожалеешь – потом не исправишь…»
Были у нас потом и праздники, и изобильные столы, и весёлые рыбалки с дядей Егором. Были длинные ночные разговоры под чёрным и бездонным небосводом, но навсегда осталось у меня чувство вины перед тем, кто дал мне хлеб…
Перед Егором – Георгием – Земледельцем – так это имя переводится с греческого.
Вот ведь какая символика получается… Теперь, слышу ли я, что где-то сгноили урожай,– прости, дядя Егор, не был я при этом: но ведь это моя страна,– стало быть, за все дурное в ней и я в ответе! Вижу ли на тротуаре краюху хлеба – прости, дядя Егор!
И хлестнуло меня на твоих похоронах, как пощечина, барское присловье: «Был прост Егор, как хлеб!»
Не стал я тогда спорить, не время было и не место. Но разве прост ты был, дядя Егор? Ты был ясен, как белый свет, но ведь ясный белый свет весь радужный спектр содержит!
Прости, дядя Егор, и того, кто по недомыслию, по незнанию крестьянского труда и народа своего брякнул такое. Надо ведь говорить: «Добр, как хлеб!»
Какие гении трудились, стараясь постигнуть это великое чудо – хлеб! Недаром великий Дж. Свифт сказал: «Наибольшую пользу своему отечеству приносит тот, кто вырастил два колоса на поле, где прежде рос один!»
Как это необыкновенно интересно – хлеб! Как много здесь загадочного и как много еще можно изобрести, открыть, придумать, сделать…
Говорить о хлебе так же трудно, как говорить о жизни. Ведь хлеб и есть наша жизнь…
В той главной молитве, которую завещал людям Сын Божий, главные слова – о хлебе.
Я помню, как бабушка, прикрыв глаза тонкими, морщинистыми веками, словно разглядывая что-то в глубине своей души, истово шептала, складывая мои детские пальцы троеперстием. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Тогда, в детстве, я просто повторял эти малопонятные слова, как попугай. И только долгие годы спустя открылась мне великая простота этой просьбы. «Хлеб наш насущный», то есть необходимый, ни больше ни меньше, но столько, сколько надо для жизни. Но это слабый перевод. «Насущный» – это и существующий, и реальный, и составляющий суть бытия, и многое другое… «Даждь нам днесь», то есть «дай нам сегодня». Я очень хорошо представляю себе краюху этого хлеба, от которого на земле зависит все – и плоть, и дух…
Есть такое дурацкое присловье: «Человек выше сытости». Это сытый придумал! Настоящий жестокий голод унизителен! Он калечит человека и физически, и нравственно! Голод – грань, за которой кончается цивилизация и начинается вырождение. Нельзя из сытости делать бога, но нельзя и пренебрежительно относиться к голоду.
«Не хлебом единым жив человек…» – понятно, но без хлеба то он мертв! Поэтому в разговоре о хлебе все время придется касаться проблем нравственных. Уж такая это высокая материя – хлеб. Это ведь не просто еда, это пища… «Хлеб, насыщая тело, питает душу…» Хлеб – основа жизни, поэтому и люди, дающие жизнь хлебу,– люди особого сорта.Как в истинной повседневной жизни трудно отделить одно явление от другого, так и в рассказе о хлебе трудно разделить технические, технологические, социальные, экономические и нравственные проблемы. Трудно разделить хлеб и человека, который его производит. Это просто невозможно! Да и не станем этого делать! Говоря о хлебе, будем говорить о людях. А это самое интересное и самое безграничное – судьба хлеба и судьба людей. Начнем с того, что хлебу человек обязан рождением цивилизации.
1. Сначала было зерно
Хлеб – отец человечества
Я не оговорился. Судите сами: пока человек занимался собирательством и охотой, он, как животное, зависел от капризов погоды. Складывался благоприятный год, плодилась дичь – человеческое племя благоденствовало. Случалась засуха или мор – погибали животные, погибали и человеческие племена. Ученые подсчитали, что в эпоху собирательства и охоты Земля могла прокормить не более 10 миллионов человек одновременно. Откуда эта цифра? Исследователи прикинули, сколько пищи ежегодно может обеспечить человеку один гектар территории в умеренной зоне земного шара при разных видах хозяйственной деятельности: охоте и собирательстве, скотоводстве и земледелии. Получилась наглядная картина: луга и степи— 0,646 килограмма, моря и океаны – 0,891, леса – 1,59, пашни – 244 килограмма. В тот момент, когда человек испек первую лепешку с первого урожая, он обеспечил наше с вами существование, то есть дальнейшее развитие человечества. Подобно космонавту, он оторвался от притяжения Земли, в данном случае перестал зависеть от природных условий так сильно, как все животные. Однажды на международном симпозиуме, где обсуждался вопрос, что же такое человек и чем он отличается от животного, говорилось, что прежде всего это существо разумное. Но тут же возникал вопрос: что считать разумом и есть ли он у животных? Или – любовь к прекрасному… Сорока, воруя блестящие предметы, вероятно, считает их прекрасными, но ведь она не человек! И вот один канадский фермер предложил такое определение: «Человек – существо, умеющее изготовлять пищу, не встречающуюся в природе». Он имел в виду, конечно, хлеб. И хотя эту формулировку уточняли, дополняли и в конце концов не приняли, ее никто не опроверг! Так что, пожалуй, человечество может своим днем рождения или днем рождения нашей цивилизации считать тот день, когда была приготовлена первая искусственная пища – хлебная лепешка (пшеничная, рисовая, кукурузная). Когда это произошло? Вопрос сложный. Ежегодно археологи добавляют к нашей биографии весьма значительные сроки. В настоящее время считается, что наш двуногий предок появился около 2 миллионов лет назад, а 40 тысяч лет назад в Европу из Африки пришли кроманьонцы – люди, ничем не отличающиеся от нас физически. Примерно 17 тысяч лет назад несколько племен поселились в долине Нила и вовсю занялись собирательством диких злаков. Именно они изобрели первые серпы с каменными пластинками-резаками и первые камнетерки для получения муки. Они же первыми стали печь хлеб. Но это был еще не настоящий хлеб, а собиратель сырья – не земледелец.
Тот самый, доисторический…
Мы к нему неправильно относимся. Уж больно свысока на него поглядываем. Еще совсем недавно первобытного человека называли «примитивным», вроде бы простачком и дурачком. Конечно, если воскресить его – заросшего, с нечищеными зубами (может быть, поэтому он так рано и умирал: выпадали зубы и приходила голодная смерть?), снедаемого всякими страхами и насекомыми, с каменным топором в руках,– любой первоклассник, умеющий читать по складам и включать телевизор, рядом с ним Эйнштейном покажется. А давайте наоборот! Не его к нам, а нас туда… И чтобы на равных: он «без ничего» и мы тоже. Хотя уж совсем чистым такий научный опыт не будет. Мы то про все изобретения первобытного человека знаем, а он нет. (Оставим в стороне бред о благодетелях – пришельцах, которые все человечеству преподнесли на блюденчке с голубой каёмочкой). Ничего не было! Вот тут-то и выяснится, что хоть и простое орудие каменный топор, а придумать и изготовить его непросто! Недаром ученые, прежде чем поставить эксперимент—дожить недельку-другую так, как жил первобытный человек, годами готовятся. Учатся орудия изготовлять, камни искать, поскольку каменный нож из любого голыша не сделаешь. Учатся рыбу без сетей ловить, следы разгадывать, съедобные растения находить, так как без этих знаний современному, даже высокообразованному человеку, попади он в первобытные условия, скорее всего, не выжить. Так что давайте к доисторическому нашему предку относиться со всем уважением. Он много знал, много умел. Будь он чуточку менее наблюдательным или поленивее – глядишь, и пресекся бы род людской где-то там, во глубине веков.
Это он научился добывать огонь! Это он изобрел лук и стрелы, научился лепить глиняную посуду, придумал колесо. Да что говорить: 99 процентов всех культурных растений и домашних животных введены в обиход им – доисторическим человеком!
Даже ложка – столовый прибор, без которого невозможно представить нашу жизнь,– изобретена им! Причем изобрел ее не охотник, а первобытный земледелец. Пока человек занимался охотой, он обходился за обедом руками и каменным ножом, а как только научился варить кашу из диких злаков, потребовалась особая снасть для еды – ложка. Первые ложки обнаружены в древнейшем земледельческом поселении Чатал-Хююке городище VIII тысячелетия до нашей эры.
И наконец, он научился печь лепешки. Однако, чтобы настоящий хлеб получить, нужно иметь культурные сорта хлебных злаков и научиться обрабатывать почву. На все это потребовались тысячелетия. Как это происходило, трудно угадать, но известно, что первый хлеб появился 8—6 тысяч лет назад, и с той поры он стал нашей главной пищей.
Как хлеб изобрели
Здесь множество загадок! В природе нет ничего похожего на хлеб. Можно предположить, как человек изобрел колесо: заметил, что бревна с горы катятся, отпилил от края бревна кругляш, просверлил дырку для оси вот и колесо. Огонь на лесном пожаре отыскал или у вулкана позаимствовал, удила догадался коню в беззубый край рта вложить, рассматривая конский череп, наблюдательности-то ему не занимать, да и времени хватало – открытия делались на протяжении столетий, не одним поколением.
Кроме того, у людей были и есть еще два замечательных качества – памятливость и переимчивость. Изобретения не только запоминались и передавались из рода в род, но и пераспределялись, быстро усваивались соседними племенами и народами.А хлеб? Первый искусственный продукт, который не встречается в природе! Вероятно, постоянно голодный первобытный охотник ел зерно в восковой спелости (спелое ему было не разжевать!), а потом попытался вернуть спелое зерно в прежнее съедобное состояние, растерев его между камнями и смочив водой. Слабенькая, но все же догадка. Некоторые исследователи убеждены, что сначала человек растирал камнями желуди и орехи, а из зерна варил кашу. Они слово «хлеб» выводят из глагола «хлебать». А уж дальше по этой версии совсем просто было: забыли кашу на огне – и появилась первая лепешка.
Что же касается изобретения дрожжей, то здесь дело сложнее, пока даже предположений мало. А ведь без них это еще не хлеб, это прадедушка хлеба. Между прочим, древний бездрожжевой хлеб и в наши дни ест 30% человечества. Отчасти, это показатель экономической отсталости: чем выше технический уровень государства, тем сложнее технология и механизированнее производство хлеба, тем больше разновидностей хлебной продукции. В нашей стране, например, выпекается более 800 сортов хлеба. Кстати, редко кто задумывается, что хлеб в современном развитом обществе – продукт, к которому не прикасается рука человека на всем пути от семени до каравая, выходящего из печи хлебозавода.
Но вернемся к началу. При изобретении хлеба все происходило обратно тому, как хлеб производят сейчас, то есть человек сначала стал жнецом и пекарем, а уж потом, долгое время спустя, пахарем и сеятелем. Но каким образом среди тысяч видов злаков он выбрал хлебные? Каким путем шло выведение культурных сортов? И наконец, где появились первые культурные сорта, скажем, пшеницы или ржи? Где родина хлеба?
Откуда хлеб пришел? (Рассказ с отступлениями и продолжением)
В июле 1916 года в Иране отрядом казаков, прикрывавших движение русской армии на турецком фронте, были задержаны двое неизвестных. Служебное рвение казаков подогревалось не только объявленной за поимку шпионов наградой в 1 тысячу рублей, но и подозрительными занятиями задержанных. Во-первых, хоть и были у них русские документы, но книги и записи главаря велись на английском и даже на немецком (это в разгар то первой мировой войны!) языках. Во-вторых, задержанные ползали вблизи сторожевых постов, что-то выискивали.
Трое суток не смыкая глаз казаки стерегли задержанных, пока по телеграфу не было получено сообщение, что документы подлинные, а «главарь шпионов» не германский лазутчик, а ботаник Н. И. Вавилов.
Надо сказать, что тут отношение к нему резко изменилось. Попал будущий великий генетик на театр военных действий не случайно. Многие солдаты о нем слышали. Вавилова пригласили как специалиста для выяснения загадочного обстоятельства: в полках, где ели горячий, только что испеченный хлеб, заметили странное явление.
Бойцы, отведавшие хлеба, становились будто пьяные. Они шатались и падали, было даже зарегистрировано несколько смертельных случаев. Чтобы разобраться, отчего это происходит был приглашен двадцатидевятилетний ученый.
Николай Иванович быстро выяснил, что местная пшеница, из которой пекли хлеб, заражена сорняком – ядовитым, опьяняющим плевелом. Он-то и вызывал отравление.
Как только хлеб (чистое зерно и муку) повезли из России, случаи отравления прекратились. Но, справившись со своей задачей, Вавилов с фронта не уехал. Он превратил свою, так сказать, командировку в путешествие, где с ним происходили невероятные приключения. Все это страшно мешало его работе.
То его атаковывали скорпионы, то арестовывали, как шпиона, то вдруг местное население принималось оказывать ему царские почести, от которых ученый не знал, куда деваться
Впоследствии выяснилось, что переводчик Вавилова, большой жулик, пустил слух, будто Николай Иванович – "брат "царя, которому следуют разнообразные подношения (при этом, конечно, в карманах переводчика очень многое оседало), а Вавилова замучили просители. Он получил огромный свиток с сотнями печатей-перстней вместо подписей. Это была челобитная русскому царю о смещении тирана-губернатора.
История прямо-таки из гоголевского «Ревизора», да вот только одно примечательное высказывание Вавилова совершенно меняет дело. «Назойливое вручение этой челобитной и трудность при незнании языка отделаться от ходатайств, по-видимому очень искренних, заставили для ускорения процедуры взять челобитную в карман, чтобы при случае передать ее русскому консулу». И так же мимоходом Николай Иванович замечает, что пришлось негодяя переводчика прогнать и срочно выучить персидский язык. Неизвестно, был ли смещен губернатор, но Вавилов наверняка сделал все, что было в его силах и сверх них, чтобы помочь просителям. Он был человеком обязательным. В основе его фантастической работоспособности и энергии лежала всепоглощающая любовь к науке, именно в ней он видел средство помощи людям.
Чем, как не любовью к людям, можно объяснить его сложнейшие и подчас смертельно опасные маршруты по всем уголкам земного шара? Что же он искал в горах Афганистана, на каменистых полях Италии, Португалии, на чистеньких полях Западной Европы, в джунглях Южной Америки, в пустынях Калифорнии, Канаде, Японии, Корее, Китае, на Аравийском полуострове? Ученый искал так называемые исходные сорта. Искал, откуда пришел хлеб. Главным предметом поиска были дикие формы полезных растений, в первую очередь пшеницы, ржи, ячменя.Зачем был нужен этот поиск? Не все ли равно человеку, жующему хлеб, где родина пшеницы? Оказывается, не все равно. Это необхо
димо, в частности, и для того, чтобы у всех жителей нашей планеты был кусок хлеба.
Отступление первое
Первобытный человек не искал новых источников питания, пока его насыщали старые. В неолите (новокаменном веке), когда население планеты настолько увеличилось, что охота перестала достаточно кормить, человек был вынужден заняться земледелием. Долгое время производство хлеба в какой-то степени удовлетворяло прирост населения, хотя голод был вечным спутником человека и хлеба всегда не хватало. Неурожай был главной бедой в страшной троице: стихийные бедствия, эпидемии и недород…
Медленно, от столетия к столетию, совершенствовались способы обработки земли, увеличивались урожаи. Однако росло и население планеты. К XX веку произошел демографический взрыв. Чтобы население Земли увеличилось до миллиарда, потребовалось около двух миллионов лет, а вот четвертый миллиард возник всего за пятнадцатилетие: с 1960 по 1975 год. Сейчас на пороге уже девятый миллиард. Дело осложняется тем, что пахотной земли, пригодной для производства хлеба на нашей планете мало.Для того , чтобы накормить всех есть два пути. Первый – экстенсивный – то есть, увеличивать количество пашни. Так происходило во все предшествующие нашему времени столетия. Однако, давайте посчитаем. К 1975 году на каждого жителя нашей планеты приходилось примерно 3 гектара земной тверди. Из них 10 процентов вообще лишены почвы – это либо скалы, либо ледники, 40 процентов находятся в таких климатических зонах, что не могут быть использованы ни под пашню, ни под выпас скота. Остается 1,5 гектара со всеми таежными дебрями и джунглями. Кроме того, на этой сравнительно малой площадке (квадрат со стороной 125 метров) должны разместиться все домашние и дикие животные. Земли-кормилицы оущтимо не хватает. Поэтому поэтому пожалуй, единственный путь развития продовольственной базы человечества – интенсивыный. То есть без увеличения посевных площадей – увеличить урожаи. Иными словами, с той же территории снимать больше хлеба, кормов для скота и так далее. Предвидя стремительный рост населения, Вавилов мечтал резко поднять урожаи. Он считал что культурные сорта хлебных злаков, используемые столетиями, исчерпали свои возможности. Нужна, так сказать «свежая кровь», новые сорта, созданные природой, чтобы в старые злаки добавить новые качества. Пока еще есть возможность, пока в природе еще можно отыскать диких предков наших культурных злаков, нужно создать фонд, нужно создать банк сортов, коллекцию, с которой мог бы работать селекционер.
Отступление второе
Чтобы понять цель поисков Вавилова и сущность его открытия, мы должны поговорить о генетике. Название этой науки происходит от греческого слова «генезис» -«происхождение». Значит, наука эта о происхождении, о законах наследственности и изменчивости организмов. Основы генетики заложил чешский ученый Г.Мендель. Он установил принцип дискретности или прерывности в наследовании признаков и свойств организмов. Ученый выяснил, что признаки родительских растении при скрещивании не уничтожаются и не смешиваются, а передаются потомству, причем либо в форме, характерной для одного из родителей, либо в промежуточной, и обязательно проявляются в последующих поколениях. Мендель был убежден, что существуют материальные носители наследственности, особые для каждого организма. Впоследствии их назвали генами. Открытие было сделано в 1865 году. Позднее американский ученый Т. X. Морган развил идеи Менделя и создал хромосомную теорию наследственности. Проще всего представить хромосому в виде книги, где гшены её страницы. Он объяснил, как расположены гены внутри хромосом и как они взаимодействуют. В 20-х годах XX века стала развиваться мутационная генетика – учение о возникновении изменений в наследственных признаках организмов. Н И Вавилов открыл закон гомологических рядов. Он установил, что у родственных растений возникают сходные мутации, поскольку у них сходный состав генов. На основании закона, открытого ученым, можно предвидеть появление тех или иных изменении у культурных растений. Забегая вперед, скажу, что сейчас ученые -селекционеры, то есть те, кто занимается выведением новых сортов злаков, да и не только злаков, уже умеют создавать совершенно невиданные и несуществующие в дикой природе растения, манипулируя на уровне генов. Они уже научились подавлять ненужные гены с другой наследственностью и выбирать те, которые нужны человеку. Дело это очень сложное, за ним будущее. Однако, чтобы заниматься генной инженерией, нужно иметь эти самые гены и по возможности весь «сортамент», созданный великим генетиком – природой.
Вавилов мечтал создать запас генов—коллекцию семян всех сортов и всех видов растений, но успел заложить лишь основу огромной коллекции в ВИРе – Всесоюзном институте растениеводства, носящем теперь его имя.
Но вернемся на полвека назад. К тому времени, когда Вавилов еще стоял на пороге своих открытий, когда он еще только догадывался, что бывают первичные, исходные сорта культурных растений и вторичные, которые произошли от смешения с сорняками или от тех, которые сами считались сорняками.
Главный хлеб
Это, безусловно, пшеница. На земном шаре ею засевают 235 миллионов гектаров, из них около четверти составляют пшеничные поля в СССР. Самый вкусный хлеб – пшеничный. Почему? Начнем издалека. Сейчас в мире насчитывают около четырех тысяч сортов этой культуры. Не путайте сорта с видами. Природа создала всего двадцать шесть видов пшеницы. Главных из них всего два – твердая и мягкая. Эти названия произошли не от того, что одни зерна тверже, другие легче «на зуб». Стекловидные сорта мягкой пшеницы с янтарно-прозрачным твердым зерном дают особо ценную муку – крупчатку. У мягкой пшеницы растяжимая, длинная клейковина, у твердых – упругая, короткая. В ядре клетки мягкой пшеницы насчитывается 42 хромосомы, твердой – 28.
Самый лучший, самый пышный хлеб получается из сортов мягкой пшеницы. Из твердой делают манную крупу и макароны, так как ее клейковина в воде не разваривается.
В начале XVIII века итальянский ученый Бекарри стал полоскать в воде кусок теста, чтобы узнать, что же останется, и получил упругую, нерастворимую массу. В конце XIX века этот опыт был проведен в нескольких странах мира. Среди исследователей был выдающийся русский ученый П. А. Костычев. Он сделал химический анализ полученной массы и определил, что клейковина на 80 процентов состоит из белковых соединений, небольшого количества жиров и клетчатки, а белок, как известно,– основа жизни. Если исследовать всю нашу пищу, то выяснится, что главную роль в ней играет белок!
В настоящее время мир испытывает острейшее белковое голодание. Белка не хватает животным, поэтому так остро стоит проблема кормов. Белка недостает и людям. Во многих развивающихся странах Африки жители получают его чудовищно мало. В переводе на пищевые продукты там приходится одно яйцо на человека на двое суток. На нашей планете ежедневно более пятидесяти тысяч человек умирают от голода.
Белковую проблему решают ученые всего мира и разных областей науки. Получение кормового и пищевого белка – это две проблемы, тесно связанные между собой.
Возьмем пшеницу. Чем больше в муке клейковины, тем она ценнее! Как говорят хлеборобы, это сильная мука. Они так и называют ее: сильная, средняя и слабая. А разница между ними весьма ощутимая: из 100 килограммов сильной муки можно испечь 115 килограммов самого лучшего хлеба, из того же количества слабой – только 90. Помножьте это число на те миллионы тонн зерна, которые снимают с полей, и станет ясно, что из одинакового количества зерна можно получать весыма различное количество хлеба. Мука из сильной пшеницы хороша еще и тем, что ее можно добавлять к слабой, и тогда ее хлебопекарные качества улучшаются. А середняки, или филлеры, как называют сорта пшеницы среднего качества, дают неплохой хлеб, но смесительной ценностью не обладают. Вот тут-то и начинаются сложности для селекционеров: мало вывести урожайный сорт, нужно, чтобы в зерне было высокое содержание белка! А сорт в этом повинен не всегда, есть и иные причины. Сорт – это начало хлеба. Но от момента, когда сортовое зерно выдано на посев, до каравая на столе – длинный путь, при котором всяких сложностей и трудностей не счесть. И теперь, когда мы познакомились с одной сотой, а может, и тысячной долей проблемы хлеба, вернемся в горы, туда, где.Вавилов разыскивал предков нашей пшеницы.
Откуда хлеб пришел? (Продолжение)
Наша кормилица рожь – по происхождению сорняк! Вот первое открытие, которое сделал Вавилов в своем первом путешествии. Для местного иранского крестьянина, выращивающего пшеницу, уничтожение ржи в ее посевах и сейчас серьезнейшая задача.
В Афганистане ученому попались два вида сорной ржи – с ломким и неломким колосом. Неломкая вырастала вровень с пшеницей и шла в амбары, избавиться от нее не было никакой возможности. Ломкая вызревала раньше пшеницы, ее колосья распадались и так густо усеивали землю, что афганские крестьяне вынуждены были перед посевом пшеницы вениками выметать с поля зерна ржи. Сорная рожь попадалась ученым и до Вавилова, но они считали, что эту культуру когда-то здесь возделывали, а потом стали сеять пшеницу и она осталась на полях как сорняк.
Вавилов был категорически не согласен с этим мнением. Первой была пшеница! Допустить, что рожь возделывали на полях прежде пшеницы так же нелепо, как предположить, например, то, что сначала человек возделывал василек, кукуль и иные растения, засоряющие посевы. Не случайно на Востоке рожь именуют не иначе как «терзающая пшеницу». В старинных же рукописях о ржи не упоминается вообще: ее тогда не считали культурным растением. В 1924 году на афганских рынках Николай Иванович уврщел живую коллекцию пшеницы и ржи. В долинах рожь попадалась как примесь к пшенице. Но чем выше в горы, тем больше сортов ржи, в том числе почти культурной, продавали крестьяне. Холода вымораживали теплолюбивую пшеницу, и на полях афганских горцев возделывалась уже одна рожь! Вавилов и другие ученые-ботаники разыскали множество сортов самой разной дикой ржи: серно-полевой, горной, лесной… Одни растения были однолетними, другие многолетними. Может быть, именно тогда у Николая Ивановича и появилась мысль о том, что ученый, занимающийся хлебными культурами, должен внимательно присмотреться к сорным растениям: а вдруг среди них тоже есть предки современных культурных сортов злаков-кормильцев? Не случайно все научные определители растений в один голос утверждают: «Большинство злаков хорошо приспособлены к опылению ветром и производят много пыльцы. Пыльца может переноситься и насекомыми». Кто знает, может, на древних полях, где доисторический земледелец выращивал дикую пшеницу, и произошло опыление, в результате которого появились предки наших культурных сортов, а уж древний жнец заметил эти новые растения, бережно их отобрал и посеял отдельно?
Вскоре Вавилов едет в Сирию. Время, надо сказать, было самое неподходящее: там война! О том, как он добывал визу, которую не давали даже военным, как ходил с белым платком на палке по местам боев, рискуя получить пулю, как лежал с приступами малярии, можно написать приключенческую повесть… Когда-то совсем молодым Николай Иванович выписал слова великого русского ученого К. А. Тимирязева, который был не просто великим ученым, а совестью и духовным наставником русской и советской интеллигенции: «Успеха в жизни достигает тот, кто поставил перед собой большие задачи, шаг за шагом идет, проверяя себя, останавливаясь время от времени, оглядываясь назад и подсчитывая, что сделано и что осталось сделать».
Всю свою подвижническую жизнь Вавилов руководствовался этими словами. Каждое дело, каждое путешествие он начинал с четко поставленной цели и шел к ней невзирая ни на что! Самая главная цель ученого была в том, чтобы накормить всех людей. Сухим языком науки это формулировалось так: «…научное обоснование самой идеи мобилизации растительных ресурсов, поисковой работы, направленной на овладение растительными богатствами Земли». В Сирии Вавилов копался в каменных россыпях, выуживая крошечные зернышки дикой пшеницы двузернянки, по-русски – полбы, пшеницы во всех отношениях знаменитой. Про нее среди ботаников ходили слухи, что растет она на щебневых и каменных россыпях, абсолютно безразлична к засухе и почве. Ну как было не отправиться за такой пшеницей даже под пулями!
«История открытия сирийской двузернянки романтична,– пишет в своей замечательной книге «Мир растений» А. В. Смирнов.– Ее обнаружили в 1855 году. Гербарий, несколько колосков, привезли в Вену. Там он лежал почти 20 лет никому не нужный в пыли шкафов в Музее естественной истории. Наконец в 1873 году на него наткнулся немецкий ботаник Ф. Кернйке. Стал определять. Вышло, что новый вид. Кернйке не поверил. 13 лет ждал, боялся обнародовать открытие». Ботаник И. Ааронсон в 1906 году отыскал сирийскую двузернянку у подножия горы Джебал-Сафед. Он поразился крупным колосьям и заявил, что отныне начинается новая эра в селекции пшеницы. Вавилову во многом пришлось разочаровать своих предшественников. Когда он розыскал двузернянку, колосья уже осыпались. Копаясь между корнями, Николай Иванович убедился, что почва плодородная, влаги достаточно, так как она конденсировалась на камнях в холодные ночи. Значит, чтобы состоялось это чудо – хлеб, нужна земля. И это условие пока что никто отменить не в состоянии. Вавилов отправляет очередные ящики с зернами в Ленинград. И дело тут было не только в том, что дикие полбы вообще редкость, а в том, что именно они были исходной формой для культурной пшеницы, той самой, что известна человечеству с незапамятных времен. «Сеял Бата полбу»,– говорится в древнеегипетской сказке, которой, по самому приблизительному подсчету, 6 тысяч лет. «Есть же давай мне вареную полбу»,– пишет А, С. Пушкин в сказке «О попе и о работнике его Балде». Но не погоня за уникальными образцами и музейными редкостями двигала ученым, а жизненная необходимость в хлебе насущном, нужда в исходном материале для новых сортов пшеницы. Самый распространенный в мире сорт твердой пшеницы – Харьковская 46 – создан при участии одного из древнейших сортов полбы. Так удалось ли все-таки найти предка нашей пшеницы? Сорок лет работали ботаники над этим вопросом, и академик П. Жуковский подвел итог этому этапу поисков: «Происхождение мягкой пшеницы остается неизвестным». Что же, все труды, страдания и поиски напрасны?«Напрасных трудов не бывает!» – скажет незадолго до смерти П. П. Лукьяненко (а умер он в поле, где трудился всю жизнь) – создатель лучшей озимой пшеницы сорта Безостая 1, пригодной почти для всех районов мира. «Мне повезло! – говорил он в телеинтервью.– У меня кое-что получилось! Судьба счастливая! По те селекционеры, которым не удалось вывести новые сорта, что же, они трудились напрасно? Напрасных трудов не бывает! Они прошли теми дорогами, что заканчиваются тупиком,– значит, нужно искать другую дорогу! – И после короткой паузы добавил: – Пока заканчиваются щупиком! А там кто его знает! Бывает, что тропочка, по которой уже давно в науке никто не ходил и все счи- тали, что там пути нет, оказывается главной дорогой! Напрасных трудов не бывает!» Ну, а средства на научный поиск? Ведь все эти опытные поля, делянки, институты стоят денег—и все впустую? Не дороговато ли? Нет! Когда речь идет о хлебе, вообще трудно говорить о рентабельности! Недаром еще в баснях Древнего Шумера рассказывалось, как богач, оголодав, готов был отдать все свои сокровища за черный сухарь. Цена хлеба – жизнь! Если же говорить о затратах и деньгах, то даже в этой области успех селекционера дает колоссальную прибыль. Так, на выведение сорта Безостая 1 и ее внедрение коллектив, руководимый П. П. Лукьяненко, истратил 100 тысяч рублей! Вроде бы немало. Но с 1959 по 1973 год только в СССР (а произрастает этот сорт теперь и за рубежом) на суммарной площади в 75.5 миллиона гектаров он дал дополнительно зерна примерно на 3 миллиарда рублей! (данные на 1986 г) Иными словами, на каждый рубль, истраченный селекционерами, ежегодно приходится 30 тысяч рублей чистой прибыли. Следовательно, вкладывание денег в науку – дело выгодное. Так что же удалось выяснить за сорок лет поисков предков пшеницы?
Эгилопс и спельта
«…Эгилопская проблема должна быть распутана…– телеграфировал в Ленинград Н. И. Вавилов.– Впереди проблема спельты». Что это за эгилопс такой и какое отношение имеет к пшенице? Ученые сначала сравнили дикую полбу с культурной мягкой пшеницей. Различий было предостаточно – тут и тонкостенная соломина, и способность куститься, и многое другое… Откуда все это? Где могла дикая полба получить такие качества? Кто «поделился» с ней генами? И вскоре припомнили, что во Франции однажды был переполох, настоящая сенсация: там нашли эгилопс пшеницевидный и решили, что это родоначальник мягкой пшеницы. Однако сведения оказались ложными. Русский ботаник Э. Регель доказал, что это не родоначальник, а всего лишь гибрид эгилопса с культурной мягкой пшеницей. И все же, значит, сорняк эгилопс может скрещиваться с пшеницей? А то, что это мелкая травка с ломким колосом, ничего? Может, именно в гибриде эгилопса и только что открытой двузернянке проявятся какие-то новые, скрытые свойства?
Скрестили двузернянку с эгилопсом оттопыренным и получили… спельту. Вот это была действительно сенсация! Спельта, по мнению ученых,– предок мягкой пшеницы, но в отличие от культурной полбы известна в диком виде. Спельта – культурная пшеница с ломким колосом, как у полбы, и плотно сидящими в колосе зернами. Это та самая пшеница спельта, которую издавна возделывали в горных районах ФРГ, Бельгии, Франции и Швейцарии. Это именно ее убирали во времена Римской империи галлы специальной жатвенной повозкой. Из-за ломкости колосьев спельту невозможно было косить.
Однако во всех других отношениях спельта полна достоинств: дает урожаи на беднейшей горной почве, не боится болезней, вредных насекомых, холодов, глубокого снега; дает хорошую муку, годную на хлеб и пирожные, а подсушенные зерна восковой спелости можно использовать для приготовления специального супа. Интересно одно загадочное обстоятельство. Существует родственница спельты – пшеница Маха, тоже ломкоко
лосная. Убирают ее с помощью специальных палочек— шкнави, связанных вроде секатора. И пшеница, и прием, которым ее убирали раньше, до сих пор существуют в Грузии. Вавилов в одной из своих экспедиций вдруг обнаруживает такие же палочки для уборки колосьев в Астурии – испанской провинции. Не это ли еще одно свидетельство какой-то древней связи между Грузией (древнее название – Иверия) и Иберийским полуостровом? Когда-то спельта господствовала на европейских полях, однако была вытеснена оттуда другими сортами мягкой пшеницы. Причиной послужила невымолачивае- мость – серьезный недостаток, особенно при механической молотьбе и уборке комбайном. …Когда удалось скрестить эгилопс и двузернянку, казалось, что загадка мягкой пшеницы решена. Однако в Западной Европе, где есть спельта, нет ни эгилопса, ни двузернянки. Таким образом, если допустить, что когда-то произошло случайное скрещивание двузернянки и эгилопса, то нужно еще ответить на вопрос: где это произошло? Эгилопс и двузернянка есть в Передней Азии и в Закавказье, но там нет спельты! Лет полтораста назад спельту вроде бы видели в Иране, затем об этом же сообщал академик Жуковский… И вот продовольственная комиссия ООН отправляет в Иран немецкого ученого Куккукка, который был знаменит не только фантастической фамилией, но и неимоверным упорством. И в 1952 году он обнаружил спельту там, где 4 тысячи лет назад на высоте двух километров над уровнем моря ее возделывали луры, настолько удаленные от центров цивилизации, что даже арабы, покорившие Иран в VII веке, не добрались до них. Однако это не конец сенсациям. В нашей стране долгое время не удавалось обнаружить чистые посевы спельты, подобные тем, которые обнаружил Куккукк. Если и попадались ученым колосья, то это были отдельные растения в посевах мягкой пшеницы в Закавказье и Средней Азии. Местное население никак их не выделяло. И вот в 1969 году сотрудник ВИРа профессор Р. А. Удачин находит в таджикской части Ферганской долины на высоте 1150 метров над уровнем моря чистые посевы древней спельты, которую, по утверждению местных крестьян, возделывают там с незапамятных времен. Есть у нее и местное название – «гандуми обджувози» – пшеница, обмолачиваемая на водяных крупорушках, в отличие от мягкой пшеницы – «гандуми галлогови», обмолачиваемой прогоном волов. В самих названиях слышен голос столетий, а ведь открытие, по научным меркам, сделано буквально «вчера»! Итак, на стыке биологии, географии, генетики, если хотите, и истории, сделано открытие. Почему оно так важно? Для чего были необходимы десятки лет труда, самопожертвования, настоящих подвигов, свойственных скорее географам и великим путешественникам, а не селекционерам? И после этого утверждают, что про мягкую пшеницу все-таки мало что известно. Давайте разберемся. Современная мягкая пшеница произошла не от двузернянки, а от однозернянки и двух эгилопсов. Стало быть, спельта – ее сестра. Недаром же она выделена в отдельный вид! История спельты говорит о многом. И прежде всего о том, что с давних времен люди делились знаниями и семенами, то есть самым дорогим, что имели. То, что спельта, родившаяся в Азии, долгое время была господствующим злаком в Европе,– это ли не доказательство братства всех землепашцев планеты?! Не воин, но пахарь, поделившись зерном с соседом, иноплеменником и чужестранцем, оставил по себе вещественную память. История пшеницы – гимн миру и сотрудничеству. Меч о битве в ратном поле, Серп о жатве говорил, Но своей жестокой воле Меч серпа не покорил! С этих стихов С. Маршака можно начинать любой рассказ о хлебе. Но мне могут возразить, что это все, так сказать, лирика, а вот что конкретного дало это открытие? Новый запас генов! Ради этого стоило рисковать и трудиться. И доказательство, что прапрапрапшеница смешивалась с сорняками, открывает целую новую область поисков, о которых и пойдет речь дальше.
«Огонь полей»
По-гречески агропирум «огонь полей», а по-русски «пырей». В мире существует около 150 видов пырея, в нашей стране выявлен 51 вид. Это один из самых отчаянных сорняков. Чего только не изобретали земледельцы с древних времен до наших дней, чтобы избвить поля от пырея! Ни мороз его не берет, ни жара, после выжигания поля отрастает, под водой стоит сорок дней – и жив! За счет прочной и мощной корневой системы он много лет растет на одном месте, новые поля завоевывает со скоростью пожара. Однако в нашей стране пырей дает ни много ни мало, а десятую часть всего сена, которое не уступает кормам из хлеба. И это не случайно. Пырей – злак, у него есть зерна. Муки из этого зерна – кот наплакал, но зато какая! Клейковины в ней значительно больше, чем в самых лучших сортах пшеницы. Странно, но использовать пырей в качестве «кормильца» человека раньше никому и в голову не приходило. Хотя чего тут странного – сельскохозяйственная наука молода, еще каких-нибудь сто лет назад агрономы просто бы удивились эксцентричности такого скрещивания. Не проще ли распахать новые земли и засеять их высокоурожайными проверенными сортами пшеницы? Ведь пустующих земель становится все меньше, а хлеба требуется все больше. Н. В. Цицин, а именно он решил первым скрестить пырей и пшеницу, опирался в своих поисках на мичуринский метод отдаленной гибридизации и на тот факт, что среди предков культурной мягкой пшеницы был обнаружен эгилопс, сорный злак. Но ведь пырей тоже злак и тоже родня пшенице ничуть не меньшая! Почему бы и не попробовать? Вот тут-то стоит поговорить о личности ученого. Существует мнение, что, если сто художников начнут изобретать велосипед, получится сто разных велосипедов, а если сто инженеров примутся за это дело, то, выбрав оптимальное решение, изобретут один, но совершенный. А это значит, что открытия в науке все равно будут совершены не этим исследователем, так тем, не в одной стране, так в другой. Следовательно, личность исследователя-селекционе- ра соединяет в себе черты изобретателя и художника. И неизвестно, каких из них в селекционере больше! Идея скрестить сорняк с культурной пшеницей революционна. Не случайно она родилась в нашей стране. В том нетрадиционном решении, которое принял Н. В. Цицин, возможно, нашла отражение и его собственная судьба…
Цицин родился в беднейшей крестьянской семье. Крестьянствовать ему хотелось, но возможности не было – безземелье, нищета. Совсем мальчишкой пришел будущий выдающийся деятель сельскохозяйственной науки на фабрику в Саратове. В гражданскую войну был комиссаром, потом учился: сначала рабфак, затем сельскохозяйственный институт. Вот и судите сами. Жил в самой «хлебной» области России, тянуло к земле, понимал землю и решил увеличить урожай пшеницы необычным путем, скрестив ее с пыреем. Однако первые опыты опыления пшеницы пыльцой обычного пырея ничего не дали. И не могли дать! Обычный пырей и пшеница всегда росли на одном поле. Если бы их гибридизация была возможна, она бы давно произошла без участия человека.
Работая в знаменитом совхозе «Гигант» Ростовской области, Николай Васильевич вдруг обнаружил, что пырей сизый скрещивается с пшеницей. Это был первый успех работы. А потом нашлись и другие виды: пырей солонцовый, морской, опушенный… Результат превзошел все ожидания: клейковины в зерне гибрида было на треть больше, чем в лучших сортах пшеницы. Последняя работа Цицина – яровая пшеница Гре- кум 114, полученная от скрещивания пырея сизого с пшеницей, дает прибавку урожая на 5—10 центнеров с гектара больше, чем наша лучшая пшеница Саратовская 29. Кроме того, Грекум 114 устойчив к полеганию, не осыпается, не поражается пыльной головней – страшной болезнью хлеба. Цицин скрещивал с пшеницей не только пырей. Работал он и с элимусом. Этот злак иначе называют полярной рожью. У элимуса в колосе в 10 раз больше зерен, чем у пшеницы; клейковины у пшеницы 40 процентов, а у элимуса – 70! Заманчивое родство, но… Скрещивал Николай Васильевич три вида элимусов: песчаный, гигантский и мягкий. Через 10 лет работы появились первые гибриды: в колосе вместо 50 было 120 зерен, то есть вдвое больше, чем у обыкновенной пшеницы.
Однако главным делом ученый считал задачу, казалось бы, совершенно фантастическую – создание многолетней пшеницы. Один раз посеял – и несколько лет коси. Преимуществ у хлеба из такой пшеницы много: надежный и дешевый урожай, пахать не надо и все достоинства налицо. Сразу скажу: такая пшеница создана. Одиннадцать сортов уже проходят испытания. Но если у двух сортов на второй год сохраняются все растения, а после третьего – 90 процентов, то остальные девять сортов пшеницы пока только двухлетние. Цицину удалось создать сорта зернокормовых пшенично-пырейных гибридов. Они дают два-три укоса за лето, или можно собрать урожай зерна, а осенью скосить еще один урожай – на зеленую массу для скота. Работа была долгая и сложная. Многолетняя пшеница была получена еще в 50-х годах, но на опытных полях России после второй зимовки вымерзла. Другая неприятность заключалась в том, что с каждым годом исчезала многолетность, возрождались черты обычной пшеницы. Возможно, была виновата пыльца пшеницы, занесенная с других полей. Когда создали самоопыляющиеся сорта гибрида, возникла новая проблема: чем многолетнее сорт, тем больше в нем признаков пырея, он позднее созревал, увеличивались невымолачиваемость, мелкозерность и т. д. Создать новый сорт – дело тяжелое. Судите сами: в Сибири озимая пшеница не растет – вымерзает. Сеять ее – дело рискованное, а надежного зимостойкого сорта пока нет. Вывести его пытаются не первую сотню лет во многих странах, но безуспешно. Всякий селекционер, создавший новый сорт,– великий человек, заслуживший глубокую благодарность всего человечества. Селекционер, который честно трудился, но не выпало на его долю счастье осуществить задуманное, все равно герой, ибо его труд – труд титанический,– возможно, без его неудач не было бы и очередного сорта. Ведь это он своими неуспехами указал дорогу, по которой ходить не следует, вытащил пустые номера в лотерее, и, стало быть, больше выигрышных осталось для других. Большая ему за это честь. Ну а кому выпало счастье тому слава и благодарность.
Звезда Писарева
Это не художественный образ, не броский заголовок. Писарев действительно открыл в студенческие годы звезду. Самую настоящую, в созвездии Персея. А при чем тут хлеб?
Погодите, сначала скажем несколько слов о В. Е. Писареве. Казалось, он человек непостоянный: возьмется за одно дело, за другое, потом за третье… Вот только была в этом непостоянстве одна закономерность: Виктор Евграфович бросал увлечение, когда познавал его до конца. Так, еще гимназистом, в начале XX века, он научился изготовлять цветные фотографии. Научился – и потерял интерес. Студентом он увлекся астрономией и неожиданно открыл звезду. Но так ли уж неожиданно? Как нужно знать карту звездного неба, чтобы, идя по улице, обнаружить в морозном небе новое небесное тело? Наверняка мало кто знает больше двух десятков названий созвездий. Часто ли мы глядим на звезды?
Открытия новой планеты могло хватить Писареву на всю жизнь, но он астрономию бросил и об открытии совсем почти никогда не вспоминал. Мало того, он вдруг перешел с физико-математического факультета на химический. И здесь добился успеха: одна из его курсовых была признана дипломной работой! Но вскоре и химию бросил.
По окончании университета Виктор Евграфович вновь стал студентом. Петровской сельско
хозяйственной академии. Здесь на занятиях по бактериологии он открыл расу серобак
терий! Опять-таки этого открытия хватило бы ему на целую жизнь! Но он бросил и это.
Особенно прилежно «беспутный студент» посещает лекции своего земляка, сибиряка и тоже, так сказать, «летуна» с двумя дипломами – университетским и сельскохозяйственным – Д. Н. Прянишникова. Это было время, когда многие были убеждены, что без науки в сельском хозяйстве урожая не собрать. Именно тогда в науку пришли титаны: ботаник Тимирязев, химик Менделеев, почвовед Докучаев, агроном Сте- бут, Энгельгардт, Костычев и Прянишников, селекционер Вавилов и многие другие. Среди них был и Писарев. И вот бывший агроном, математик, физик, химик, биолог, а теперь агроном с двумя дипломами едет на родину, в Иркутск. Сибирь тогда только осваивали. Русский пахарь поднимал целину, никогда не ведавшую плуга. Как ее обрабатывать? Что сеять? Никто не знал. Писарев не знал тоже. Тяжелый и благодатный край встретил ученого сразу двумя бедами. Сначала грянул вулкан на Аляске, пепел которого обрушился на Восточную Сибирь, отравив на три года тысячи верст. Вслед за этим, в июле, ударили заморозки. Три года голода! И Писарев выбирает единственную дорогу, к которой, оказывается, шел всю жизнь: он становится селекционером. Его мечта – дать Сибири подходящие сорта хлебных злаков. Для начала он ищет наиболее стойкие местные сорта пшеницы и распространяет лучшие. Вскоре русский хлеб доходит до Америки и приживается на Аляске. Он вывел несколько сортов, которые сеют в Сибири по сей день.
В составе первой советской ботанической экспедиции Писарев едет в Монголию. Для него это был поиск новых сортов, которые шли в Сибирь с Востока, а стало быть, несли в генах качества, которых не было у европейских сортов. Позже Вавилов забирает Писарева в Москву. Перед Виктором Евграфовичем встает фантастическая проблема: вывести сорт яровой пшеницы для… России! Да! Да! Для европейской части России, поскольку в Нечерноземной зоне (от Прибалтики до Урала) пшеница не росла вообще. Причин тому было много – малоплодородные земли, холодное лето. Под Москвой все посевы губила шведская мушка – страшный вредитель; гибла пшеница и от гриба, который уничтожал в земле семена, пронизывая их своими нитями, не давая взойти. Писарев изучает проблемы борьбы со шведской мушкой и грибом, то есть фактически занимается совершенно новыми для себя науками – энтомологией и фитопатологией.
Затем с помощью коллекции ВИРа, которая в ту пору насчитывала 35 тысяч сортов пшеницы, выбирает такой сорт, который успевал бы набрать силу до появления гриба и мушкй. Такой оказалась пшеница сорта Ту- лун 70, выведенная им в Сибири. Но у нее был тонкий стебель, а колос на подмосковных полях оказался тяжелее сибирского, полегал. Тогда Писарев скрестил его с канадской пшеницей Китченер и получил сорт Московка.
Грянула Великая Отечественная война. Семья Писарева эвакуировалась в Сибирь, а он остался в Москве. В пустой, неотапливаемой квартире, голодая, он бережет мешки с зерном. Кто знает, может быть, в этих мешках горсть семян того заветного, единственного сорта… Так оно и оказалось! В 1943 году на полях, по которым перед пахарем шел сапер (когда саперов не хватало, прилаживали нехитрое приспособление – на шестах перед трактором катили бочку с песком, под ней и рвались мины. Бывало, что осколки доставали и тракториста), посеяли писаревскую яровую пшеницу сорта Московка, и она дала 40 центнеров пшеницы с гектара. Однако у Московки, за которую Писарев в свое время получил Государственную премию, есть общий для всех сортов пшеницы недостаток: перестояв в теплую осень на корню, если не убрать вовремя, она начинала прорастать. Потому ученый продолжает работу с сортом. На седьмом году поисков, в отчаянии от полной неудачи, он бросает �