Три дома на Набережной

Володя

Она посмотрела на него чужими глазами. И цвет стал другой. Почти голубой, как тогда, когда она теряла сознание у него на руках. В день её смерти. Не состоявшейся. Он тогда испугался. Испугался, когда она падала, испугался её пышущего жаром тела и голубых глаз. Потому что уже видел её глаза. Сине-зеленые глаза в обрамлении черных ресниц, густых и длинных.

Он её раздел догола и решил до приезда скорой остудить её жар. Нашел простынь, намочил в холодной воде и накрыл мокрой простынею её голое тело. Врач его похвалил. Больше никогда он не видел голубых глаз у своей любимой женщины. Ей плохо? Сейчас они оба замордованы работой, она устала или из-за его слов? Что он сказал? Почему она сморит на него чужими глазами?

Юлька так блестяще вывернула ситуацию, из которой, казалось, нет выхода. Загордилась собой и поэтому посмотрела на него чужими глазами? Но такое не про Юльку, про кого-то другого.

Проснулись злобные кошки. Они у него в душе жили. Когда-то давно их туда поселила странная женщина. Он избавился от женщины, и думал, что от кошек тоже. Но нет. Кошки живучи. Проснулись голодные и стали искать еду. Что произошло в эти несколько минут? Что было?

‒ Володя, а давай отменим наш перфекционизм. Смотри, эти образцы сделаны на нашем оборудовании, посмотри протоколы, заказчик получит то, что хочет. Два других образца сделаны у контрагентов, у них выше потенциал, шире функционал, но там серийное изделие будет дороже, они не очень понятно себя ведут, нестабильны, их надо ещё исследовать, дорабатывать, это время и деньги. Зачем? На нашем образце уже висят три патента, это не мало, это шикарно. У нас везде есть и конструктивный, и технологический запас, это блестящая работа. Наше опытное работает в одну смену, если мы внедримся у нас, то это полная загрузка в две смены, люди заработают, наконец, нормально. А эти два варианта, нам есть кому предложить. Технически, из отчета убираем два раздела. Всё! Меняем только содержание на первой странице. Наработанное переводим в режим служебного использования и пока никому не показываем, яблоко на голову обязательно упадет, оно уже созрело.

Тогда он ей что-то сказал. Что? Кажется, сказал, что любит её. Надо вспомнить, что он ей сказал.

Заскребли, зацарапали кошки. Он давно забыл, как скребут кошки, а теперь вспомнил. Он не умел с ними сладить, с этими кошками, потому что его кошки всегда скребли к беде.

Наверное, предстоял тяжелый разговор, а он не знал, как это будет, потому что у них никогда не было тяжелых разговоров.

Вспомнил. Он вспомнил что сказал. Понял, что ждал другой реакции, он устал и хотел какой-то разрядки, веселья, поэтому сказал, то, что говорил Алекс, когда гордился Верочкой.

Споры – да, а выяснений отношений не было никогда. Эта дедушкина шутка всегда заканчивалась смехом и веселой возней. А у него ничего не получилось. Его любимая Юлька посмотрела на него чужими глазами, печально, насмешливо и он ничего понял, только то, что оттолкнул её.

И ещё понял, что ему не предоставят последнего слова. Да нет, он их, наверное, сам сказал, последние слова, после которых отношения не уже не могут быть прежними, они уже не могут быть близкими, вот что произошло. Он понял, что лихо заработал себе свободу, которая ему на фик не нужна. Эта свобода понадобилась ей?

Юля

Захотелось плакать, потому что там, где сердце, там, где душа, образовалась пустота, закупоренная комом в горле, холодная бездонная яма и все так быстро и несправедливо больно закончилось. Всё, что было ценным и важным, всё что было частью её мира, оказывается таковым не было и с этим как-то надо было смириться и как-то потом жить.

Юля не была готова к этому, удивилась собственной интуиции, которая заставляла совершать необъяснимые поступки. В отпуск они всегда, всегда, это дважды, уезжали вместе, старательно подчищая хвосты работали в диком темпе, но на этот раз Юля собралась в отпуск одна. Потому, наверное, что все к тому и шло.

– Володь, ты остаешься вместо меня, по приказу. Я с понедельника в отпуске.

Он кивнул и стал тереть руками лицо. Она любила его руки, его пальцы, длинные сильные пальцы, любила его прикосновения, а кто теперь с ним рядом будет? Нежные отношения, дружба, товарищество, взаимоподдержка, и любовь. Неожиданная, в несколько секунд возникшая и такая сильная, что устоять невозможно, любовь. Разве у всех есть такое. Нет, не у всех. Быть рядом сутками, это, наверное, слишком много. Это перебор. Такое не каждый выдержит, но она то, выдерживала. Она была счастлива, очень, потому что он рядом!

Как, вдруг, потерять всё?

‒ Черт, нам даже не надо разговаривать, ‒ Юлька вздрогнула от его голоса.

‒ Да, не надо, ‒ обреченно и очень печально сказала.

На полу лежали распечатки, всегда это было уютно и удобно, на полу, на мягком ковре, в домашней удобной одежде и можно было все эти документы разложить по всему полу и потом удобно рассматривать, и доставать нужный и изучать, анализировать, делать выводы. И было смешно, когда они говорили вслух, в параллель, одними и теми же словами, случалось, что целыми предложениями и тогда они от радости взаимопонимания целовались, иногда мгновенными быстрыми поцелуями, а иногда долгими, умопомрачительными.

Они смотрели результаты экспериментов и никак не могли выбрать вариант конструкции для технического проекта, пока Юля не нашла главное обоснование окончательного варианта. То самое обоснование, которое вынудило вот так вот, с плеча рубануть эти слова.

Ну почему рубануть, ничего он не рубил. Это были не его слова, дедушкина шутка, которая всегда веселила Верочку. Бабушку. Но все звали её Верочка, потому что она была похожа на девчонку.

Он ухмыльнулся:

‒ Да, пожалуй, уже и обсуждать нечего, опираемся на твои доводы.

Она кивнула. Они стали собирать с пола и складывать документы, у них получалось. И сегодня тоже. Может не всё потеряно, думали оба.

‒ Выпьешь?

Он встал, мощный, статный и чужой. Налил Юле бокал красного вина, добавил минералку, она так пила, с водой, как древние греки, а себе виски. Вот и началось. Они даже напитки пили одинаковые. Всегда. А теперь выясняется, что этого можно не делать. Юле стало интересно:

– Володь, а ты любишь красное вино?

Он застыл, как будто его за нехорошим делом застукали, пожал плечами и не ответил. Ему, наверное, было не важно. А для неё? Вдруг Юля поняла, что не хочет никакого красного вина, ни разбавленного, ни неразбавленного, никакого. Она хотела кофе на ночь, вот чего, и расстаться с иллюзиями. Сразу, резко, как пластырь с раны. Больно, но быстро.

Может он давно уже хочет свободы, может ему нужно другое состояние, адреналин, перемены, неопределенность, загадки, преодоления, но они вместе тщательно устраняли всё это. Нет в их отношениях ничего такого, я ему надоела.

Чувства прошли. Такое бывает, вот о чем думала Юля, пока варила себе кофе на ночь. Варила по науке, трижды опуская и поднимая пену. Сварила и вылила. Володя ходил за ней, недоуменно разглядывая, как будто видит впервые. В другой день она бы пошла к нему целоваться. Улыбка была у него такая, невозможно устоять. Удивлялся и ухмылялся.

Впервые такое. Кофе на ночь. Очень странное поведение у его любимой женщины.

Смотри, смотри. Думаешь ты прямо знаешь меня, всю, с ног до головы. Это ты меня просто видел, но не знаешь. Я и сама себя, не очень-то! Просто нельзя пить или есть, вообще в рот тащить то, что приготовлено с черными мыслями. Юля закрыла глаза, надо себя настроить на что-то позитивное, например, на небо, звездное, которого не увидишь в большом городе, но есть места, есть на Земле места, где над головой каждую ночь сияет божественной красотой звездное небо, а воздух пахнет спелыми абрикосами и ночной фиалкой! Для абрикоса, рановато, а для фиалки самое время.

С удовольствием выпила приличного размера чашку черного как смертный грех, горячего как ад и сладкого как…, ну в общем очень сладкого кофе выпила и пошла спать, не позволяя себе думать о том, куда денется Володя. Легла и сразу уснула. На всех кофе действует по-разному, вернее, на всех одинаково, а на неё так!

Проснулась так же мгновенно, как и уснула. Она его обнимала, и он её обнимал, как всегда.

‒ Доброе утро, красавица, – каждое утро слышала эти слова и улыбалась, и сладко потягивалась, и потом они целовались, обнимались и всякое другое тоже было. Сегодня не будет ничего такого. Сегодня она сразу вспомнила что было вчера и проворчала:

‒ Я никогда, не была красавицей, но в молодости, я была чертовски мила!

Это утро было другое. Несчастливое и его под нормальное гримировать надо, чужими шутками, потому что свои не рождаются в боли.

‒ Ну что за мозги у тебя такие, заковыристые ‒ Володя засмеялся.

А потом Юлька передумала, пусть это будет последнее утро, но сегодня оно начнется с её самого горького и самого сладкого поцелуя.

Кошки спрятали когти, замурлыкали, свернулись калачиком и сладко уснули.

Никогда они так не любили, как этим утром. Нежно, страстно, неистово, под грохот и свист нахлынувших эмоций. Потому что прощались, потому что в последний раз. И потом она лежала у него на груди и отходила от этой сладкой неистовости, а он целовал её пальцы. Было так больно внутри, что она застонала.

‒ Юля, что между нами происходит? ‒ вчера ему казалось, что она разлюбила его, а только что он подумал, что это чушь собачья, что они стали ещё ближе, чем всегда, откуда этот горестный стон.

Просто смотрела в глаза и стала туда проваливаться, очень глубоко провалилась и попала в невыносимое желание. Непонятно было, это его желание или её и опять, в этот раз точно уже последний, как перед смертью, за день-два до ухода человеку становится лучше. Может так и любовь уходит, добирает последнее?

Днем Юле хотелось плакать, отложила это на вечер, когда сядет в поезд и там потихонечку порыдает, на послезавтра, когда выплачется на плече сначала у мамы, потом у Таньки, а сегодня предстоит пережить хлопотный день, формальности на работе, собрать для всех подарки, упаковать чемодан и на родину, к родителям, к подруге детства Таньке, к маленькой тезке Юлечке, бесконечной нежности и к звездному небу родины.

Прибавилось ещё одно горе. Страшное и неизвестное.

Позвонила родителям, как обычно спросила, что им привезти, как обычно услышала, ничего не надо, приезжай сама и на вопрос, как там Танюшка, мама горько вздохнула и сказала:

‒ Ох, доченька, приезжай.

Так было всегда, когда у мамы не было сил рассказать что-то плохое. Так было после папиного инсульта, так было после смерти Баванны. Ох, доченька, приезжай. И всё. Больше ничего она не смогла сказать. Юлька сразу поняла, что у Таньки беда, с ней совсем плохо.

Нет, этого быть не могло, ничего плохого не должно случиться с Танькой, потому что она не заслужила ничего плохого, никакой беды, никакого горя, только радость и счастье.

Танька

‒ Открывай глазы, скорее, скорее! А то без нас всё случится.

И так каждое утро. Что должно случиться никто не знает, но пропускать это нельзя. Да и невозможно пропустить, если у вас есть две настоящие лупы, два калейдоскопа, смешной пес и кошка с котом, две лопатки, две корзинки и великолепная экипировка на любую погоду.

В лупу разглядывалось всё! Узоры на крыльях бабочки, мордочка стрекозы, сверкающий бок майского жука, перышки цесарки или даже удода, крохотные цветочки, которые увеличенными были чрезвычайно красивы, мгновенную и бесконечную в разнообразии красоту снежинок. Мир щедро делился своими чудесами, мир был волшебным. Крохотное цветное стеклышко, которое находилось в земле, непременно запускалось под крышечку калейдоскопа. Калейдоскоп показывал прекрасное будущее. Нестерпимо ждать, когда оно начнется, но обязательно будет оно, яркое, неожиданное, разноцветное будущее.

Пса звали Настя, кошку Муся, а кота Мох. Настя был мальчик, но взрослые загадочно величали его Настоятель Монастыря. Муся была сначала Малышом, имея на лбу четкую букву М, потом оказалось, что это кошка и она стала Мусей, потому что кошку никак по-другому с такой меткой назвать было нельзя. Муся из игривого котенка стала величественной кошкой, которая регулярно приносила трех котят необыкновенной красоты. Какого окраса не были бы котята, на лбу они носили букву М. И не просто две дуги, как у других кошек, а полноценная буква М, добротная, печатная буква М. Даже белый пушистый Мох, на лбу носил букву М ярко рыжего цвета. Больше ни одного пятнышка на этом красавце не было. Гуляли всегда впятером, Настя, между двумя котами и две прелестницы.

По весне Баванна нарезала черный хлеб, кусочки сала, накладывала в корзинки пирожки и отправляла гулять надолго с невероятно загадочными словами:

‒ Берите своего Настоятеля идите гуляйте, чесночок сорвите, хлебушек натрите и гуляйте, гуляйте, а то у нас цыплят не будет.

Много позже девочки узнали, что их пес не выносил никаких амурных дел абсолютно всех представителей подворья, хоть своего, хоть соседского. Петух ли, селезень, кролик или индюк при малейших попытках продолжения рода были неистово облаяны и нервничали без положенного завершения важного акта, а некоторые даже попадали под острые зубы крохотной собаки. За высокую нравственность и был назван пес Настоятелем Монастыря, в миру Настя. Когда неожиданно похудевшая Муся вдруг приглашала всех полюбоваться своим потомством, пес гордо шагал рядом и упреки в недосмотре игнорировал, хотя был по жизни невероятно понятливым и производил впечатление очень маленького человека, имевшего слабость ходить на четырех конечностях, лохматого, с длинными гладкими ушами, который просто говорит плохо.

Настя пытался, он умел поддерживать беседу, вздыхал сочувственно, когда жаловались, ровно в тех местах, в которых вздохнул бы добросердечный, сочувствующий человек. Настя размахивал лапой и издавал какие-то наборы звуков, очень похожие на слова, когда шла бурная дискуссия, когда все махали руками, и умел слушать, обращая к говорящему то одно, то второе ухо, он умел плакать и смеяться, только наоборот, вместо ха-ха у него получалось ахь-ахь!

Отдельное и общее

Все было общее, но кое-что было отдельное. У Таньки флакончики, один из-под духов в виде маленькой капельки с черным колпачком и ещё один, пшикающий, с небольшим количеством волшебной воды чайного цвета.

Флакончики были для утешения. На них были написаны чужими буквами слова. Во флакончике в виде капли с черным острым колпачком хранился аромат Танькиной мамы, аромат был праздничный и торжественный, пудренный. Второй, большой, вытянутый флакон с замечательно весёлым ароматом, был запахом Танькиного папы и хранился во флаконе с пшикалкой.

Автобус, на котором приезжали Танькины родители, которые жили в городе с длинным названием Ростов-на-Дону, приходил ночью и все ждали их приезда каждую пятницу. Когда приезды не случались, пузырьки открывались.

Танька, закрывая свои огромные голубые глазищи, вытекая нескончаемыми солеными ручьями через веки, дышала этими ароматами. Юльке было всегда страшно, что она так плачет, беззвучно, она разделяла её горе, гладила её руку, очень долго крепилась, а потом заливалась громким воем. По-другому она реветь не умела. Только вслух, громко и тогда к ним присоединялся Настя, Мох и Муся и тогда Танька начинала жалеть их всех, и успокаивать, и они успокаивались и засыпали под собственные страдания и терпко-пудренный аромат духов.

А утром наступал день, в котором ничего важного нельзя было пропустить.

У Таньки были флакончики, а у Юльки был Ужас. Он находился между двумя глухими стенами стоящих рядом домов. Там была тьма и у тьмы было имя – Ужас. И если Танька спокойно перелезала со своего крыльца на соседнее, Юлькино, то Юлькин маршрут к Танькиной калитке пролегал буквой П с переходом на другую сторону улицы, мимо дома невероятных красавцев Ярого и Сени, либо кружными путями через огороды. Она старалась делать это незаметно от окружающих, но куда от соседей спрячешься, и они называли её чудная Юлька. Юлька понимала, что все остальные как-то договорились с этим пространством и оттуда их никто не обидит, а с ней Ужас договариваться не собирался. Она надеялась с ним договориться, потом, а пока приспособилась держаться от него подальше.

Родители

Юлькины родители, врачи, считались воспитателями. За ними закреплялась вторая смена. Так говорила Баванна, Танюшкина бабушка. Она занималась с юными девами, с утра, готовила на всех завтрак, отправляла врачей на работу до вечера. Вечером девицы передавались на воспитание, а до того находились у Баванны на пропитании. Моя миссия накормить и обстирать, а воспитывать я неграмотная. Воспитывать в полном и прямом смысле этого слова старшие Коптевы, Нина Тимофеевна и Александр Петрович вовсе не собирались, но, когда они возвращались с работы, у юных дев начиналась совсем другая жизнь, и с книжками, такими интересными, что рот сам как открывался, так и не закрывался, и с рассказами.

Редко, но так сказочно хорошо, с песнями под гитару, вкуснющим шашлыком, знатоком, почитательницей и поедательницей которого прославилась Таня, с шумными коптевскими друзьям, с красавцами соседями из дома напротив, проходили лучшие на свете. летные вечера. А когда шашлыки затевались с Михайловскими, Танькиными родителями, то песни пелись под две гитары и было это так красиво, так романтично. У дяди Васи, Танькиного папы, был невероятной красоты баритон, он привозил из города новые песни, записывал их, а папа разучивал, когда было время и силы после операций, потому что он был хирургом.

Так вкусно и счастливо было жить под эти праздники, когда песни звучали всю ночь и когда Коптев старший эти песни разучивал и каждый следующий праздник был ещё радостнее и счастливее.

А ещё были прогулки в центр? Чего только там не было и парк, и кино, и танцы, и красивые платья, и плечистые юноши, красивее всех их соседи, из дома напротив, смотри, не упускай.

Каждый день старшие должны были услышать рассказы о прожитом дне. Странно они их слушали, то как-то низко опускали головы, отворачивались, и тряслись. От смеха тряслись, ясно же. Про купание в пластиковом корыте в огромной луже, про облака, которые в лужах отражались вместе с синим небом и солнцем. По ним можно было ходить, по небу и по облакам, погружая ноги в теплую жижу летней почвы. Рассказывали, как строили дома из грязи, или как к дисциплине призывала Баванна или напротив, как нежничала с ними.

Баванна была большая мастерица ругать неслухменных. Были они и сатанами веревкиными и авгурами, когда ей не удавалось понять толком, чего собственно им требуется или анциперами неугомонными, а не детьми вовсе. В тихие дни, когда и кушали хорошо, и смирненько сидели, девицы обращались в пугонек сладеньких или люнёмочек аксаливатых. За эти фокусы Баванну любили особо и с каждым новым словечком родители рыскали по словарям и находили там, что слова эти реально существуют и что-то значат.

А ещё все любили Баванну за её невероятные кулинарные изыски, особенно пюре картофельное, пышное, нежное, ароматное и борщи, вкуснее шоколада.

Вечерний ужин готовила мама, добросовестно продолжая эстафету присмотра. Девочки считали морковки, картошки, луковички, без всяких проблем учась складывать и вычитать. Соседские дети, из дома рядом, знатные двоечники, тем не менее, научили умножать и делить.

Красавец Сеня, который из дома напротив, любил с девочками учить стихи. Юлька и Татьяна, с их незамутненным разумом, стихи запоминали легко и быстро, и радостно подсказывали заучиваемые строки. Всё не перед родителями запинаться. За год до школы девицы знали наизусть самые страшные, по их мнению, стихи. Анчар поэта Пушкина, «На смерть поэта» тоже поэта, Лермонтова. Поэму «Черный человек» Есенина. Сеня, для себя поэму учил. А ещё знали наизусть самые красивые и трогательные строки из Евгения Онегина, тоже поэта Пушкина.

Набор ещё маминых кубиков с буквами и детская толстая папка с набором букв, цифр и слогов, которая называлась бюро, научили девочек читать. Это было главное чудо и замечательное развлечение в непогоду.

А ещё были звездные ночи, когда небо было ясное, а ночи теплые. Коптевы стелили одеяла на крыше летнего сарая и можно было лежать на одеяле, есть спелые абрикосы и смотреть в разделенное Млечным Путем небо и на золотые россыпи звезд.

Счастья было много, общего на двоих.

У Танькиных родителей, которых она так хотела видеть каждый день, была Работа. Любимая Работа. И там были волшебные, непостижимо красивые и важные слова, Клавдия ловко с ними справлялась, так и сыпала, так и сыпала, эскизный проект, окаэр¹⁾, техпроект, их надо было сначала делать, потом защищать, а потом сдавать Госкомиссии. Юлька прямо видела эту Госкомиссию. Такая огромная тетка, волосы белые и необъятных размеров голова.

Там, где была работа и огромная бабища Госкомиссия, даже близко быть не могло такого замечательного присмотра, а была ужасная армия под названием детский сад, духота и бледность большого города, не было чистого воздуха и неба такого тоже не было, как и замечательного парка, свежих фруктов и вообще! Она так и говорила, я в детский сад, в эту армию, свою доченьку не отдам, ни за что!

А потом этот кошмар кончился, потому что Танькины родители вернулись на родину и сначала Клавдия жила дома, а потом, совсем недалеко, в десяти минутах ходьбы купили Михайловские себе дом, прямо напротив гончарного завода, где старший Михайловский стал главным художником, а Клавдия главным инженером. Как и почему это случилось дети не знали, приняли всё как есть.

С вернувшимися родителями у Таньки появилась нестерпимая боль. Мама с папой Таньке видеться не разрешала, грозилась сделать так как судья. Как судья Танька не хотела, но отца любила и встречалась с ним тайно, в темноте между домами, куда никто никогда не заглядывал. А потом они помирились и выяснилось, что мама сама папу очень любит. Жить без него не может. И тогда наступил на всей Земле настоящий рай.

Танька от бабушки уходить не захотела, она любила этот дом, приняла бабушкино наследство и теперь жила в своем родном доме, где выросла, где была счастлива и всеми любима. В детский сад тем более идти отказалась. В детский сад ходили дети детские. Пугонькам, веревкиным сатанам, с авгурами там не бывать, ещё чего!

Разлучил институт, но все летние каникулы подруги, да нет, уже давно сестры, водой не разнять, были вместе.

Наступившее будущее

Танька захотела стать врачом и пошла в медицинский. Она решила заняться психотерапией, что очень обрадовало врачей Коптевых.

‒ Хотя бы спасть на кулачке не будет, сказала мама.

И её, и отца могли разбудить среди ночи, отца могли вызвать прямо из кинотеатра, если срочно требовался хирург, в любую непогоду они, забрав свой чемоданчик, уходили в ночную тьму.

У Юльки неожиданно прорезался математический склад ума, как говорила Клавдия, Юлька вся в меня. Клавдия и отвезла Юльку в столицу, в самый, по её мнению, лучший вуз страны с очень конкретным и точным названием, Московский Энергетический институт. Потом Юлька тоже узнала, что такое эскизный проект, как сдать этап, что такое опытно-конструкторская разработка, и тоже, с гордостью, стала заявлять, что она разработчик, и все те слова, которыми Клавдия приколдовала Юльку, притянула к ней её будущее, её счастливое, по-настоящему счастливое и радостное, профессиональное будущее. И личное тоже. У себя на работе Юлька свалилась на голову своему мужчине.

Письма писали друг-другу настоящие, в конвертах. Юля спокойно могла заменить переписку телефонными разговорами. Танька телефон не любила, она любила получать настоящие письма в конвертах. Ей было радостно, находить в почтовом ящике письма, интернет использовали, но совсем вскользь. Не глубоко, без подробностей.

Потом была Танькина свадьба, и её замечательный муж, черноокий красавец Максим Арбатов, архитектор, интеллектуал и виртуозный гитарист, перестроивший дом моим родителям, (ещё не видела, как), вдруг оказался востребованным в огромном кубанском селе. А Татьяна, голубоглазая красотка, высокая, тоненькая как тростиночка, но с высокой грудью и вполне выразительной попкой, с нежным певучим голосом, кандидат медицинских наук, автор собственной методики избавления от дурных привычек как нельзя кстати пригодилась в родном селе.

Мужское население крупного райцентра, радость и отдохновение от трудов тяжких, искало в стаканах с горячительным, а потому в лечении нуждалась остро. Теперь лечение почитали за счастье, заменив алкоголь общением с вожделенной красавицей Татьяной Арбатовой. Они оба были нужны селу и Татьяна, и Максим.

Три месяца от Татьяны ничего не было, не отвечала на письма, видеосвязь не включала и только шелестела:

‒ Привет. Приезжай, потом всё расскажу.

Арбатов почти плакал:

‒ Всё нормально. Вроде как. ‒ Потом замолкал ненадолго и добавлял, ‒ приезжай, ты очень здесь нужна.

Юлечка, нежность нежная, почему-то хлюпала носом и стонала что-то про мамину попу, которая спряталась. Ей не давали договорить, наскоро прощались.

И вот теперь, на вопрос как Танька, мама сказала горькое:

‒ Ох, доченька.

Приближение разлуки

Володя целый день перед отъездом не отходил. Он сглупил вчера. Утром проснулся, а его кошки разгрызли душу и вытащили горе. Горе вырвалось наружу и всё заполнило болью. Преодолевая боль, он произнес утренний заговор. Это была его тайна, те утренние слова, которые он произносил, это был заговор на любовь, и он всегда срабатывал. Так яростно, так неистово и так мощно сработал заговор, что казалось их накрыло золотым сиянием, и любовь их казалась вечной и такой сильной, что кошки разомлели и уснули.

Юля на него не смотрела. Всегда смотрела, иногда так улыбалась, что стены не выдерживали, улыбались в ответ, а сегодня нет и от этого было невыносимо больно.

‒ Юль, ты как будто стену выстроила. Вроде рядом, близко. Можно руку протянуть, подходишь к тебе и понимаешь, что перед тобой бронированное стекло, прозрачное незаметное, но толщиной с метр. Это неправильно, как будто это и не ты вовсе, а какая-то незнакомка, дерзкая и чужая девушка.

‒ Ты придумываешь!

‒ Нет, Юль, ты прекрасно знаешь, что не придумываю, и я не понимаю какую игру ты затеяла. Ты же не умеешь играть в закрытую, Юля! Ты же всегда на лихом коне, с шашкой наголо! Оказывается, ты в отпуск собралась одна, но ни слова мне не сказала, я об этом узнал последний, почему?

‒ Я не знаю, почему, Володя. Я ни в какую игру не играю, все происходит само собой и помимо меня, действую интуитивно и как выясняется, с завязанными глазами попадаю в десятку. Не знаю почему так происходит, но какая-то логика есть в происходящем. Если ты думаешь, что я наслаждаюсь игрой, то ошибаешься. Мне надо домой, к маме, к папе и…

Она хотела сказать, что ей надо к звездному небу, но не смогла. Это личное, даже интимное. Чужим о таком не говорят. Любимый чужой дальше от сердца, чем чужой случайный.

‒ Ты меня всего неделю замещать будешь. Потом выйдет Свердлов и по приказу он поработает начальником, а ты, как и договаривались в отпуск.

Он собирался отвезти её на вокзал. Юля нервничала, суетливо упаковывала вещи.

– Не психуй и не делай глупости. Я отвезу тебя, ты продолжаешь возводить между нами стену. Я не готов к этому Юля. Я совсем к этому не готов. Я не готов с тобой расставаться. У меня нет человека ближе. Пожалуйста, не отталкивай меня. Мне это больно. Юля, у нас же все было хорошо, сегодня, утром, ты моя была и так нежно и неистово меня любила, а потом опять, что происходит? Ты со мной прощалась? Разлюбила? Скажи.

И он ждал. Хотел, чтобы она подошла к нему и поцеловала. Она всегда так делала, когда на него сплин нападал. Бывало такое, но с ней рядом случалось все реже. У него оставались фантомные боли от прежних отношений, из которых он выходил опустошенный, больной и обессилевший. Юля его вылечила и всё встало на свои места. Она никогда не обсуждала с ним прошлую жизнь. Он не хотел говорить об этом, но у неё всегда находился повод над чем-то посмеяться, чему-то порадоваться, чем-то восхищаться. И он никогда не видел её холодной и чужой. Она была рядом, теплой, нежной и радостной.

Ну зачем он ляпнул эту дедушкину шутку. Зачем. И почему он не решился объясниться. Почему дал время развиться этой трещине, она же через его сердце пролегла, а за что? Даже мысли о свободе мелькнули.

Да какая это свобода. Свобода, это когда можешь подойти к любимому человеку и поцеловать его или ответить на поцелуй, или вообще вовлечь во что-то яркое и безумное, потому что находишься в пространстве, которое называется любовью, взаимной любовью. Свобода в этом. Он же точно знает, что она есть между ними. А сам-то чего?

Выскользнула из рук. Не оттолкнула, увернулась от объятий. А он так растерялся что не успел рассмотреть её лицо. Какой она была, когда увернулась от его прикосновений. Хотя она умела делать покерное лицо. С чужими, но не с ним. Вспомнил её вчерашний взгляд, её глаза. Чужие глаза. Кошки опять вцепилась в душу острыми зубами. Сейчас рвать начнут.

Ну это же чушь такая. Разве можно так, взять и все потерять.

‒ Юля, пожалуйста!

Он не хотел умолять и не хотел требовать. Строго сказал.

И она сдалась, сдалась в надежде.

‒ Ты же потом приедешь?

Это была огромная петля, на которую можно повесить крючок, размером с полмира, и он накинул этот крючок.

‒ Я не смогу долго без тебя продержаться, Юль! Сразу после сдачи техпроекта, в тот же день я выеду к вам.

И она сама к нему подошла. Подошла и обняла. Как всегда это делала.

‒ Я буду ждать.

И ему стало легче дышать и навалилось такое счастье.

‒ Я люблю тебя!

‒ Нам пора. А то опоздаем.

В машине он положил её руку на подлокотник и держал всю дорогу. А потом у поезда целовал так, как будто навсегда и в последний раз.

‒ Скажи, что у нас всё хорошо.

‒ Я не знаю, Володя. Не знаю. Я сама хочу это услышать от тебя.

‒ У нас все хорошо, а у меня всё плохо. Ты уезжаешь и мне от этого плохо. Звони мне и телефон не отключай, я буду волноваться. Представляешь, я свой телефон сегодня забыл на работе.

Соседка

В купе сидела грустная девушка. Хорошенькая, юная и очень грустная. Подперла кулачком подбородок и грустила.

‒ А меня он не пришел проводить.

‒ А я час назад не хотела, чтобы он меня провожал.

‒ А я думала у вас всё хорошо. Вы так целовались. Я стояла и завидовала.

В купе ворвался всклокоченный, с красным лицом громадный мужчина, совсем не юный паренек, который подошел бы этой печальной девушке.

‒ Ты что мне написала. Какой вагон?

‒ Третий.

‒ Ты написала восьмой, слепондюля!

Юля вышла. Пусть грустная девушка попрощается со своим любимым. Хотя он так ей не подходил. Совсем не подходил. Да уж. И ненавидим мы, и любим мы случайно.

Володя стоял у вагона и напряженно вглядывался в окно.

Юля выскочила к нему обниматься и целоваться. Ей стало так тепло, только что было зябко, а сейчас, когда она его обнимает, ей тепло. Шептала ему что любит, очень любит и будет вспоминать как любили они этим утром, так может у неё хватит сил, и она доживет неделю до его приезда. И он смеялся, целовал так, что голову потерять можно.

Проводница громко попросила пассажиров пройти в вагон, потом попросила провожающих выйти из вагона. Юлька успела сказать, что у них все хорошо и он улыбнулся ей, как всегда. У него была шикарная улыбка. Такая великолепная, что сердце проваливалось куда-то вглубь организма, в общем Голливуд может рыдать от зависти, вот такая улыбка была у Володи.

Он не дал ей войти в вагон, ему самому надо было его покинуть. Не торопился, занимая все пространство вокруг своим туловищем. Юле пришлось понервничать, но они с соседкой все-таки умудрились помахать ручками любимым мужчинам из окон отходящего поезда.

‒ Он у тебя красивый, не чета, конечно, моему, но тоже красивый.

Похоже придется вспомнить всю народную мудрость о любви, подумала Юля. Как там, любовь зла, полюбишь и козла, на вкус и цвет…

Юля решила, что потакать плохому вкусу соседки не будет и жалеть её не будет, поэтому за своего заступилась:

‒ Мой мне больше нравится.

‒ А он женат?

‒ Нет, мы ещё не женаты, – ответила Юля, уже догадываясь куда клонит случайная попутчица.

‒ А мой ещё женат, – ответила грустная девушка. ‒ Меня Алиса зовут, а тебя?

‒ А меня Юля, но близкие зовут Юлька, приятно познакомиться, ‒ с трудом соблюдая правила этикета ответила ошеломленная Юля, ‒ Как женат?

‒ Ты не думай, он уже давно разводится. Суда ждут. Я не стала бы вмешиваться в чужую жизнь.

‒ Я не думаю, но сильно удивляюсь, как тебя угораздило!

‒ А что, перед таким можно устоять? – строго спросила Алиса.

‒ Если ты о внешности, то можно, но я же его как человека не знаю.

‒ А я вот сразу на него запала. Как увидела, так сразу поняла, мой!

‒ И давно?

‒ Что давно?

‒ Давно ты его увидела?

‒ Год назад.

‒ Пойдем сядем, а то я сейчас рухну.

‒ Устала? ‒ участливо спросила Алиса?

‒ Очень. ‒ соврала Юля.

Она вспомнила, что собиралась в поезде поплакать. Но сейчас вроде повода уже не было. Только подумала, зазвонил телефон. Звонила Нелли, экономист и табельщица по совместительству.

‒ Ой, Юлечка Александровна, а я только узнала, что вы в отпуске, а что с Володей уже всё?

‒ Что всё?

‒ Ну как же. Вы же вроде разбежались?

‒ Куда разбежались.

Юля умела поставить вопрос так, чтобы спрашивающий раскололся полностью.

‒ Ну тут слухи ходят, что Володя ухлестывает за кем-то из лаборанток.

‒ А кто им ноги приделывает?

‒ Кому Юлечка Александровна? – растерялась Нелли.

‒ Нелли, ты сказала слухи ходят, но сами по себе они же не могут ходить, им же кто-то ноги приделывает?

‒ О-о-ой, ‒ задребезжал голос Нелли, ‒ ну, это же, может, придумывают.

‒ Придумывают. А ты чего звонишь-то?

‒ На сколько дней у вас отпуск?

‒ Приказ вышел, отпуска отгулять, поэтому полтора месяца мы с Володей будем в отпуске, у нас накопилось. У тебя приказ лежит в папке, завтра выйдешь, там все написано.

‒ Значит слухи, – уточнила Нелли.

‒ Слухи, Нелли.

‒ Ну хорошего вам отдыха. Не скучно одной вам будет? ‒ не угомонилась ведь, зараза такая.

‒ Я к папе и маме еду, к любимой подруге, а через неделю и Володя приедет к нам. Когда скучать-то? Это же родина моя, тут одноклассники, подруга, персики, абрикосы.

Юле захотелось над сплетницей поиздеваться, и она долго перечисляла что же не будет давать ей скучать на родине:

‒ Тут ипомея, фиалки, львиный зев, гвоздика, ирисы, огурцы, помидоры, сливы, груши, молоко из-под настоящей коровы, укроп, яйца свежие. ‒ Тут ей самой надоело, и она быстро попрощалась с пожеланиями отличных трудовых будней отдохнувшей табельщице Нелли.

Соседка оказалась не глупой:

‒ Ты это над кем так поиздевалась?

‒ Это про сплетни и по работе, не стоит внимания, ‒ отрезала Юля, расскажи лучше о себе.

‒ Я бухгалтер, главный, в автопарке работаю. Юра у нас начальник автопарка.

‒ Его Юра зовут? Хорошее имя, это как правило веселые и добрые ребята.

‒ Ну да, Юра неплохой парень, я сначала с ним месяц встречалась, а потом с Пашей. А владелец автопарка – это Гена, ты его видела.

‒ Как же скучно я живу, – воскликнула Юля.

‒ А что в моей жизни веселого? Скачу от мужчины к мужчине в поисках счастья и защиты, а толку? Как до постели дело доходит, так меня все и бросают, потому что я фригидная и ничего полезного и приятного партнеру предоставить не могу. Хорошо, что никто силу не применил.

Задумалась. Грустная и несчастная. Молодая потому что.

‒ Я в детдом попала в пятнадцать лет, два года всего, но хватило, научили жить. А потом с семнадцати лет, знаешь, без опоры трудно, одной на земле трудно. Одна на такой громадной планете, ничейная, без роду, без племени. Делаю глупость за глупостью. Отвечать не перед кем, жалеть некого, любить некого. Знаешь, как непросто жить, когда любить некого.

Юля вдруг поняла, что не такая у неё страшная проблема в жизни, у неё вообще всё хорошо, вот только Танька. У неё какая-то страшная беда…

‒ А ты в отпуск, Алис?

‒ Я родственников ищу. Все отпуска на это трачу. Я уже семь лет ищу кого-либо из родственников, как из детдома вышла, так и ищу. Мне от них ничего не надо. У меня всё есть. Родительская квартира осталась, дом – полна коробочка, но одинокой быть очень тяжело. Есть такое село на Кубани…

Вот чего Юля не ждала, так того, что она с этой грустной и неглупой девушкой едет в её родное село, шикарное, богатое, с таким сияющим звездным небом…

‒ Значит, мы с тобой попутчицы до самого села. Я туда же еду. Это моя родина. А как фамилия твоих родственников? Адрес есть?

‒ Есть и адрес. А там у вас есть гостиницы? Мне же надо куда-то поселиться. Улица Набережная, дом 124, Фильчаков Иван Иванович. Ты знаешь Ивана Ивановича Фильчакова.

‒ Надо же, как нас свела судьба. И село мое, и улица моя и Фильчакова знаю. Зачем тебе гостиница, можно сразу к ним, к Фильчаковым. Я своим позвоню, они подготовят Фильчаковых. Меня встречать будут, довезем тебя до дома твоих потенциальных родственников. Они напротив живут. Иван Иванович бывший председатель колхоза, хороший дядька, могучий и нереально красивый. Величина большая по местным меркам, семья большая, дом огромный, место для тебя найдется, у него трое сыновей, богатыри, один другого краше. А адрес, как узнала?

‒ Завтра с утра позвонишь. Адрес на конверте был. Он маме писал. Я по письмам ищу. Он её сестренкой называл. Мама очень добрая была. Она помогала всем, до кого могла дотянуться. Я раз в год выезжаю по адресам из писем. Когда и два раза удается. Её многие сестричкой, сестренкой называли, она медсестрой и массажисткой работала в больнице, которую называют кремлёвкой. Вот так я и не нашла пока никого из родственников. Всего таких писем с адресами тридцать шесть, на сегодня минус восемь. Я разные города посмотрела, как люди живут, какие они. Мне интересно. Правда, и это понятно, простых людей среди них нет, все какие-либо начальники или бывшие партийные деятели, разномасштабные. Но сами по себе это благодарные люди. Они меня все начинают задаривать, в гости зовут, на праздники, на новый год, замуж даже звали, и маму тепло вспоминают, это для меня маленькое возращение в детство. Сама понимаешь.

‒ А просто писать не пробовала?

‒ Пробовала, но такая чушь поучается. Я не пустая еду, с их письмами, с фотографиями мамы, папы, ему тоже письма писали и конечно с подарочками небольшими. Людей много хороших. Все, к кому я уже ездила, они замечательные люди. Мы общаемся, но они мне не родные. Впустую только дважды съездила, умерли. Но с их родственниками у меня отношения тоже теплые сложились.

Хоть обещала себе, но было невероятно жаль эту милую, грустную девушку Алису. Юля села рядышком, обняла её, подивилась хрупкости плечиков:

‒ Папу себе ищешь, но папа и муж, это разные люди, Алиса.

‒ Да знаю я всё про это. Я и сама психолог. Эксперимент над собой провожу. И в этом случае сердце у меня подслеповатое. Я не вертихвостка, я примыкающая.

‒ Примыкающая?

‒ Увидела мужчину, показался надежным, я и примыкаю к нему. Примкну и жду, когда ударит и разбегаемся. И до следующего.

‒ Это какой-то мазохизм, Алиса. На самом деле ты же не совсем одинока. Тебе от мамы достались хорошие люди. Не все имеют такое наследство.

‒ Я посижу так с тобой, закрою глаза и как будто мама меня обнимает. Она меня обнимала, и мы молча сидели. Мама так просила меня подумать над своими поступками. Не ругала никогда, а вот так. Иногда пела. Посидим, помолчим, все само пройдет.

Алиса замолчала, а Юля вдруг поняла, что хочет ребеночка. И тоже хочет не ругать, а дать подумать, если что не так у сына, или у дочки. Почему у них с Володей нет до сих пор детей? Они же не препятствуют этому никак, а детей нет. Родители организуют проверку её здоровья, надо с мамой поделиться проблемой.

Сидели обнявшись, раскачиваясь в такт стуку колес и биению сердца, чуть не уснули.

‒ Спасибо, Юль, как будто мама меня обнимала.

Потом Алиса накормила Юлю домашним. Традиционная курица, картошечка с укропчиком и малосольными огурчиками. Всё вкусно. Юля ела и нахваливала. У неё тоже к столу кое-что имелось. Сладкие груши, черешня, клубника. Наелись, напились на ночь глядя и уснули на дорожных постелях, как убитые.

Юля проснулась рано и стала ждать рассвета. Для этого надо было выйти из купе и притулится на откидном сидении у окошка. За окном бескрайние поля. Вчера были леса, пустые пространства, заросшие, редкие города, а сегодня поля до самого горизонта и можно увидеть рассвет и затаить дыхание в момент, когда Солнце будет выбирать, верх устремиться или покатиться по краю горизонта.

Солнце вставало долго, как будто хотелось ему ещё поспать. Ленилось. Небо было чистым ни единого облачка. Заря занималась яркая, алая, в полнеба. Сначала появился красно-оранжевый краешек, оглядел, что да как, и медленно-медленно над Землей встала звезда по имени Солнце.

‒ Здравствуй Солнышко, ‒ прошелестело за спиной неожиданно, Юля вздрогнула. ‒ Ты чего? Я следом за тобой встала. Как ты присела, так и стою здесь. Рассветы люблю. И звездное небо люблю.

‒ Тогда ты едешь туда, куда надо. Может и уезжать не захочешь.

‒ Да уж, если и правда там есть то, чем ты скуку разгоняешь, так я в рай еду, – засмеялась Алиса. Пойду умоюсь, а то мы с тобой на ночь даже не умылись.

Юля пошла заваривать чай, стала доставать вкусности к чаю, и тут в купе вошла очень красивая девушка в Алисиной одежде.

Удивительные преображения

‒ Вы кто? – спросила испуганная Юля.

‒ Дед Пихто и бабка Пихта – голосом Алисы сказала девушка.

‒ Ты женщина для Арсения. Ты же такая, как будто родилась для него. Совсем другая, ‒ прошептала Юля.

Алиса притихла, нараспев произнесла

‒ Арсений. Звучит, как! Родное такое. Что-то мне дышать нечем. И мороз по коже, Юль.

‒ Чужое лицо только не надевай.

‒ У Кобо Абэ есть роман Чужое лицо.

‒ Я читала, давно, но впечатлилась и кое-что поняла о гриме.

‒ А у меня это настольная книга. Я могу спрятаться за чужим лицом и мне кажется, что становлюсь неуязвимой.

‒ Я должна осмыслить то, что ты сказала.

‒ Осмысливай.

‒ Знаешь, ты умылась, и поменялась изнутри. Более уверенная.

‒ Конечно. Я же говорю, настольная книга. Сейчас я, это я, и ко мне на драной козе не подъедешь, я это знаю, заранее знаю всё, что ты спросишь и скажешь.

‒ Тогда уж и отвечай!

‒ Отвечаю, да, когда я без грима, мне не нужен муж-отец и примыкающей я тоже без грима не стану, поэтому надеваю маску бессильной девочки. Вот она может, и привлечь мужчин, и подпустить к себе, и подчиниться, и быть желанной, получить защиту, позариться на женатого мужчину и обмануть себя она тоже может. Но ещё она умеет любить, любит верхом, ‒ показала рукой, под грудь, ‒ а тем что ниже, пустая. Фригидная. Мужчин не хочет. Поэтому её бросают. Я другая. Я ещё не любила. Скажи, Арсений, да что ж такое, у меня от одного имени трясучка начинается, он женат?

‒ Арсений не женат, это средний сын Фильчаковых, есть ещё Ярослав, он нереальный красавец, как и Сеня, но его лицо делают брови и губы, женат, есть младший, ему лет двадцать. Красив, спокоен, молчалив и очень добр. А то, что ты с собой творишь, это почти преступление.

‒ Почему? Разве это не мое личное дело?

‒ Конечно твое, личное. Просто ты убиваешь себя настоящую. Даешь фантому пользоваться своим телом. Ты же всю книгу читала, знаешь финал.

‒ Я финал игнорирую. Финал не обо мне. Думаешь это опасно для меня?

‒ Именно так я и думаю, ты можешь сегодня не наносить маску?

‒ Я могу тебе нанести грим, попробуешь на себе стать иной? Потом умоешься, если не понравится.

Время было ранее, но Юле пришло сообщение.

«Юлия Александровна, прости, я полюбил другую».

‒ Вот дуры, ‒ выругалась Юля, ‒ смотри что написали?

‒ Думаешь это не он?

‒ Знаю, что не он! Он вчера телефон на работе забыл. Нам пришлось в выходные работать. Девочки из пригорода, они к семи на работу приходят и на полтора часа раньше уходят, им по времени так удобнее на электричке до дому добираться. Володя даже на совещаниях может меня Юлькой назвать, а по имени-отчеству, никогда. Написали бы Юлька, я может и поверила бы, даже в истерику впала бы.

Посмеялись. Потом Юля напомнила:

‒ Ну что, звоним моим, пусть к Фильчаковым сходят?

‒ Звони, но без подробностей, скажи, что к ним едет гостья из Москвы Алиса Давлатова.

‒ Какая у тебя фамилия знаменитая, ‒ отметила Юля, ‒ не родственник?

‒ Нет, он Довлатов, а мы Давлатовы.

Юля позвонила маме и попросила предупредить соседа что к нему едет гостья.

Позавтракали чаем и ровно в девять утра раздался звонок от Володи.

‒ Юля, я тут у себя в телефоне кое-что обнаружил, ты надеюсь всё поняла. Забавные оказались пираньи, а я думал смешливые. Сегодня не получилось уснуть. Даже пытался кофе выпить среди ночи. Это такая дрянь, кофе. Как дорога? Не изматывает?

Алиса отвернулась к окну, подперев красиво сложенной кистью руки, лоб. Сегодня в ней стал проявлять аристократизм.

‒ У меня очень интересная соседка. Она едет к нам, в село, к Фильчаковым.

‒ Привет ему передай от меня, вмешалась Алиса.

‒ Соседку зовут Алиса и она передает тебе привет.

‒ Это девочка, которую отец провожал? Ей тоже привет передай.

‒ Передам, это был друг.

‒ Алиса, тебе тоже привет.

Алиса кивнула и опять отвернулась к окну.

‒ Ты шутишь?

‒ Нет, не шучу.

‒ И за что она так с собой.

‒ Разберусь, расскажу. Мне самой очень это всё интересно. Как разработчики, готовы к сдаче, согласны они с нашим предложением.

‒ Я только вошел и мне принесли телефон, так что я пока в гневе, тебе вот звоню, умиротвориться. Посовещаемся, расскажу, как восприняли наше решение разработчики.

‒ Ты им сразу скажи, что мы ими гордимся. Они хорошо тему проработали. А лучше, если я сама им скажу, сделай мне видеоконференцию.

‒ Сделаю. До связи.

Опять позвонила табельщица Нелли.

‒ Юлечка Александровна, доброе утро. Уймите своего, пожалуйста. Девочки молодые, а он велел им умыться и кофточки застегнуть, нельзя же так, они же, как никак, женщины. Он так на них кричит, меня выгнал и ругается.

‒ Доброе. Нелли, а знаешь, я ещё вспомнила, у нас тут сомы водятся, десятикилограммовые. Они с тебя ростом, а Володю я обязательно уйму. Сейчас же и уйму.

Это была сущая правда. Знакомиться с Юлькиной любовью явился сосед Иван Иванович с сыном Арсением и огромным, десятикилограммовым сомом, которого засолили, закоптили и всем соседям раздали.

Нелли что-то буркнула и отключилась.

‒ Что там у вас случилось? Кого там унять надо?

Юля рассказала о том, что происходит в их отделе.

‒ А чего не унимаешь, ‒ улыбка у не накрашенной Алисы оказалась тоже аристократичной.

‒ И не буду. Я из-за них чуть любимого человека не потеряла. И он не первый раз разговаривает на повышенных тонах. И всегда по делу.

‒ А Гена так всегда разговаривает, кричит всегда. Человек ведь от слабости кричит, а не от избытка силы. Хотя, всяко бывает. Любого можно довести. А Гена от слабости всегда. Вы вместе работаете?

‒ Да, вместе, мы почти сутками вместе. Это, наверное, не правильно.

‒ Это, Юля, правильно и это счастье, если у людей любовь и они вместе, рядом всегда, это правильно. Ты девушек, жен молодых послушай. Что и о чем они друг-другу говорят, не слышала? Расскажу. У меня даже теория сложилась. Любимый человек – это предмет ограниченной функциональности. Собственно, этих функций у него всего две: чтобы рядом всегда был и деньги давал. То, что эти две функции несовместимы, в голову юным женам не приходит. Я вмешиваюсь и объясняю. Я не люблю несчастливые семьи. А у тебя, Юля, все правильно. Убедила?

‒ Убедила. Ты вообще умненькая девушка.

‒ Знаю. Ну ты как, готова к преображениям? Иди умойся. Начнем колдовать. Я давно такой эксперимент хотела поставить, но времени не было и не с кем. У меня, так сложилось не много подруг, они очень заняты, семейные, с маленькими детьми, им я делаю легкий макияж, иногда только от сплина лечу. А у нас с тобой впереди восемь часов. Ты себе образы придумай, кем ты побыть хочешь?

‒ Объясни мне по-простому, я не очень понимаю, о чем ты.

‒ Хочешь на мир посмотреть глазами женщины вамп или простушки, или стервы?

‒ Я поняла, поняла – Юля пошла умываться и придумывать.

‒ Придумала. В детстве у меня был Ужас. Необъяснимый страх темноты, я хочу понять его причину. Получится?

‒ Попробуем, я не знаю, впервые такое делаю. Расскажи подробнее о своем страхе.

Юля рассказала. Тьма между домами, такая плотная, что поглощает всё. И сделать то надо шага два и все, проскочила, но страх парализовывал и приходилось переходить на другую сторону улицы и делать эти несколько шагов мимо дома Фильчакова, не отводя глаз от темной полосы между домами, потом опять через дорогу, и так, буквой П попадать во двор, где жила любимая подруга Танька.

‒ А знаешь, давай усложним задачу. Ты поэзию любишь, помнишь какие-либо стихи?

‒ И знаю, и помню, а зачем?

‒ Потом сама увидишь. Или не увидишь, если я не права. Монолог Татьяны помнишь?

Помнит Юля и письмо, и монолог.

‒ Давай я сначала мицелярной водой твою кожу освежу и нанесу защитный крем. А чемодан можешь свой вытащить, тебе сидеть же надо на чем-то перед зеркалом, видеть переход, мой хлипковат, и косметику свою покажи.

Юля полезла в сумочку за косметикой, но Алиса остановила.

‒ С тобой все ясно, косметичка красивой начальницы. А мне надо лицо создавать.

‒ Как догадалась?

‒ Сумка у тебя чтобы документы носить. Ты скорее всего руководитель, начальник. Сейчас она почти пустая. Расческа и косметичка, в которой тушь для ресниц и парочка, возможно преувеличиваю, тюбиков губной помады, дорогущий крем для лица и шеи и какая-либо приблуда для того, чтобы что-то усовершенствовать, возможно, кисть для бровей и ресниц, они у тебя густые. Ты красавица с потрясающей, персиковой кожей, тебе этого достаточно. Была бы не такая красавица, был бы целый арсенал, распирающий сумку изнутри.

Юлька засмеялась, всё правильно сказала наблюдательная Алиса.

‒ У вас похоже сложное время было, вы выглядите с Володей очень уставшими.

‒ Алиса, ты хороший, наблюдательный психолог, как таких ещё называют, профайлер?

‒ Я просто наблюдательная, ну и немножко дедукции. Понимаешь, когда у молодых людей явно читаются плотно сжатые губы, есть следы морщин в межбровье, то ясно, что они серьезно работали.

Алиса полезла в свой чемодан и достала приличного размера пластиковый бокс. Ватными дисками аккуратно протерла лицо, от середины к краям, незначительные загрязнения остаются на коже после любого самого тщательного умывания, внушала испытуемой Алиса. Показала, действительно, оставались следы загрязнений. Вот что делает мицелярная вода. Пальцами вбила нежнейшей консистенции крем.

‒ Пока он пропитывает кожу, ты начни читать последний монолог Татьяны. ‒ Будешь морально готова-махни рукой, я тебя снимать на камеру буду, на твой телефон.

Юля включилась сразу:

И тихо наконец она:

"Довольно; встаньте. Я должна

Вам объясниться откровенно.

Онегин, помните ль тот час,

Когда в саду, в аллее нас

Судьба свела, и так смиренно

Урок ваш выслушала я?

Сегодня очередь моя.

‒ Достаточно, Юля, а то упадешь туда, и я тебя не выковырну. Ты хорошо читаешь, понимаешь, о чем Александр Сергеевич.

Сегодня Юля знала об обреченности и отчаянии куда больше.

‒ Давай разбираться с твоим ужасом, детское лицо мы рисовать не будем, нам нужна умница, которая хочет разобраться со своими страхами. Молчи и смотри.

Я нанесу тебе консилер, останутся только твои глаза. Остальное нам надо стереть.

Остались одни глаза. Лицо ‒ полотно белое, рисуй что хочешь. Алиса начала с бровей, изломанные, убегающие вверх кончики бровей Юли превратились в нечто прямое, тревожное. Наносились линии, растушевывались огромными каплями из чего-то пористого, это спонжики, пояснила Алиса. Появлялось лицо сосредоточенной, встревоженной незнакомки. Бледно-розовые губы завершили образ.

‒ Посиди с ней, познакомься, поспрашивай у неё о страхах. Вслух необязательно, и приготовься повторить тот же фрагмент из монолога Татьяны.

Юля рассматривала совершенно незнакомую девушку и пыталась понять, откуда взялся Ужас. И вдруг из памяти, папа и мама вернулись с работы, вот они входят в дом, а потом начинаются крики и суета. Папа и мама выбегают из дома, страшно, очень страшно кричат, а перед ними, из дома выскочил огромный человек в черном, что-то сует себе за пазуху. И Юля увидела, как исчезает человек, вот он бежал вдоль дома, сделал шаг в темное пространство между домами и исчез, потому что тьма разжевала человека и проглотила. Больше его никто никогда не видел.

Юля уже хотела рассказать всё Алисе, н та прижала палец к губам и тихо, очень тихо попросила:

‒ Читай.

И Юля, уже освобожденная от морока, но всё ещё напуганная событиями прошлого стала читать, нервничала, с трудом произносила фразы, как будто сама их придумывала.

И тихо наконец она:

"Довольно; встаньте. Я должна

Вам объясниться откровенно…

‒ Записала, ‒ сказала Алиса сочувственно, уже полностью готовая разделить слезы Юли.

Рассказывай, что там, в детстве с тобой случилось.

Рассказала, всё вспомнила, даже увидела свой пальчик, показывающий на место исчезновения неизвестного. По всей видимости это был вор, тогда не поняла.

‒ Кто у нас следует? Кажется, я на пороге открытия.

‒ Покорительница.

‒ Ради повышения самооценки? Несостоявшаяся любовь и месть всему миру? Красавица, которая сделала себя сама или безусловная красавица, от скуки?

‒ А есть ещё варианты?

‒ Не так много, как кажется. Это типизируется. Женщина, которая с очень низкими жизненными силами, ей надо дернуть человеку нервы, расстроить его, унизить и тем пополнить свою энергию. Вспомни свое окружение, таких всегда много, и женщин, и мужчин. Они очень неинтересные люди. Легко читаются, против них со временем вырабатывают противоядие. Дальше. Самозащита, она дует на холодную воду, опыт негативный был, восстала из пепла. Эта и сама может попасться в расставленные сети, но и в сетях она остается воином. И наконец влюбленная покорительница. Самый разнообразный тип, он холоден, не замечает, она покоряет, но есть правило, она себя не навязывает. Она то кошка, то мышка. Ими полна литература, она к ним снисходительна, в реальности много неудачниц, не выдерживают, становятся навязчивыми.

‒ Алиса, у меня впечатление, что я имею дело с незаурядным психологом.

‒ Так и есть. За гигантские деньги я получила второе образование. В прошлом году диплом получила. Красный. У меня школьная золотая медаль и два красных диплома. По первому образованию я экономит, потом бухгалтерские куры и параллельно психология. Любимая ученица наших отечественных светил, среди них есть и забронзовевшие, и зашоренные, и просто дутые фигуры. Но авторитетные. Есть и новаторы. Человек плохо ведь изучен. Хуже, чем твоё любимое звездное небо.

‒ А работаешь бухгалтером.

‒ У меня заочная аспирантура. Раскручиваться надо. Практику нарабатывать. Клиентуру. Потихоньку работаю. Пока традиционно. Жить надо на что-то. Сейчас с тобой у меня практикум. Ты интересная, самодостаточная, любимое дело в руках, недавно что-то болезненное произошло, ты справляешься, любишь и любима, этот свет я всегда вижу. Ну так какую мы будем делать покорительницу?

‒ Давай женщину-вамп от природы. Чтобы такая родилась и все делала не специально, мир ей сам подчиняется, все вокруг штабелями, а она не при чем.

‒ Таких практически нет, но попробуем создать. Выросла среди красивых людей. В очень большой, трудолюбивой семье. Самоуглубленная.

‒ А семья при чем?

‒ При том, что всё начинается там.

‒ Давай, мне уже не терпится.

Алиса убрала тревожные брови и вместо них просто оттенила собственные брови Юли, добавила объем, усилила коричневый цвет бровей.

‒ У тебя от природы красивые брови, в тебе есть все для той женщины, что ты описала, но ты другая. Ты созидатель, нам же нужна разрушительница судеб, я правильно тебя поняла.

Алиса поколдовала с глазами, нанесла зеленые тени, очень много разных оттенков, провела зеленым карандашом внутри век, на средину века нанесла полосочку бледно зеленого, почти белого тона и Юлины зеленые глаза вдруг превратились в русалочьи, колдовские и стали огромные. Алиса добавляла и добавляла разные тона кремов, пока перед миром не появилась красотка с высокими скулами, тоненьким аккуратным носиком и нежным овалом лица.

‒ Ох, какая красавица, восхитилась Юля.

‒ Не всё! Сейчас самое главное. Губы, они нам и покажут настоящую стерву, секс-эпил мирового масштаба.

С губами Алиса работала дольше, намного дольше, чем со всем лицом. Сколько там тюбиков открывала, восемь, десять, двадцать? Этот? Не то, не то, не то! Возмущалась, ну и задачку задала. Была недовольна, осторожно, палочками снимала помаду и начинала новый круг сотворения.

‒ Да и черт с ним, без карандашей не получится.

Алиса нашла целый пенал карандашей для губ и уже через минуту, отстранилась:

‒ Ну здравствуй, нашлась? ‒ отстранилась и в зеркале Юля увидела такую красавицу, с такими манящими губами, с такими волшебными глазами, что сердце заколотилось, дыхание стало мощным, как будто она весь мир безжалостно хотела втянуть ноздрями, и выпустить разобранным на молекулы, такая сила исходила от этого лица.

Проводники громко сообщили об остановке поезда и рассказали, что стоянка поезда двадцать три минуты, Юле они показали большой палец.

‒ Давай проверим качество моей работы. Выйдем, постоим. Понаблюдаем. Давай, давай, потом налюбуешься, у тебя сестры покрасивее будут, да и братья не плохи.

Юля хотела возразить, но та, которая была вместо неё, без сопротивления уступила создательнице. Юля ещё раз заглянула в зеркало, но себя не увидела. Ей улыбнулась зеленоглазая колдунья.

‒ От меня не отходи, отбиваться легче вдвоем.

Эффект, который был вызван её появлением, Юлю удивил. Пассажир, который уже прибыл к месту назначения, чуть не упал, наткнувшись на собственный чемодан на колесиках, продолжил движение, но глаз от её лица не мог отвести. Посмеялась над ним. Через минуту вокруг образовалось кольцо самцов. Кто-то просто смотрел, кто-то поглядывал беспрерывно, кто-то делал вид, что просто кури