Тихая речушка

© Равиль Садыков, 2025

ISBN 978-5-0060-9126-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Идея написания книги появилась у меня еще в конце 90-х годов теперь уже прошлого столетия. В это время я стал больше интересоваться историей моего народа, частью которого я имею счастье быть, и моей родины, где я родился и вырос – Башкортостан. Моими родными языками, которые я слышал с самого первого момента моего рождения, были башкирский и татарский. Я родился и вырос в семье ученых-историков. Мои родители – светлая им память – искренне любили свою родину, и эту любовь они передали мне. Они прививали мне любовь к родному языку, родной культуре и к родной земле. К тому же мне повезло в моей жизни учиться в башкирской гимназии в городе Уфе – это была первая и в то время единственная школа, в программе которой был башкирский язык, литература и история. Я с большой теплотой вспоминаю эту школу и замечательных учителей, которые учили нас любить родной язык, традиции народа, культуру и историю. Должен признаться, к моему стыду, я не был прилежным учеником, о чем теперь я очень сожалею.

В советское время работ, правдиво рассказывающих историю коренных народов Поволжья, Урала, Сибири, Дальнего Востока практически не было, либо они были недоступны. Каждая работа на эту тему должна была быть точно идеологически выверена, чтобы соответствовать установке, выработанной центральной властью. По большей части это были научные работы и исторические записи, и не всегда к этим книгам имелся свободный доступ. К их числу относится книга Петра Ивановича Рычкова «История Оренбургская», в ней, в частности, приведены те случаи, которые я описал в моем романе. И ряд других публикаций русских и зарубежных ученых, относящихся к данной тематике.

История Башкортостана, которую нам преподавали в гимназии, была в большей степени основана на принятых в те годы идеологических установках: революционная романтика, борьба с царизмом, а единственное произведение, в котором упоминаются башкорты – это роман Александра Сергеевича Пушкина «Капитанская дочка», посвященный восстанию Емельяна Пугачева.

Были и другие произведения и публикации, затрагивающие башкирскую тематику, уже более современных авторов: на сцене Башкирского государственного драматического театра в 1964 году была поставлена пьеса замечательного башкирского писателя, драматурга и поэта Мустая Карима «В ночь лунного затмения», рассказывающая трагическую историю башкирской семьи; научные работы известных башкирских историков, приоткрывающие завесу в истории башкир и Башкортостана. Но центральная власть строго цензурировала все эти работы, выхолащивая из них всю историческую правду. Что касается литературных произведений, то в советской библиографии книги о жизни коренных народов Российской империи можно пересчитать на пальцах одной руки, к их числу принадлежит роман одного из величайших писателей XX столетия Чингиза Айтматова «И дольше века длится день».

Изучая этот «феномен», я понял, что все это делалось и делается преднамеренно, так как правда открывает многие неприятные факты нашей с вами общей истории.

Тогда-то у меня и родилась идея книги, которая смогла бы пролить свет на темные пятна в истории. Люди должны знать правду о прошлом своей страны, какой бы горькой она ни была.

Это уже третья версия моего романа. Так получилось, что в первоначальном варианте он вышел в свет с большими сокращениями. Дело в том, что, когда я закончил работу над романом, Уфимский журнал «Ватандаш» («Земляк») выразил желание опубликовать мой роман, но для этого мне нужно было его сократить до 250 книжных страниц, что я и сделал. Позже, по идеологическим соображениям и полагаясь на мнение некоего эксперта, журнал отказал мне в публикации. Я обратился еще в несколько российских издательств, но отовсюду я получал отказ. Мне хорошо понятны страхи этих людей: лишиться своего места и сломать свою жизнь из-за какого-то романа не известного никому «графомана» – и я не виню их в этом.

Тогда я решил опубликовать мой роман самостоятельно посредством «Самиздата». Первый вариант романа назывался «Юрга» – «Иноходец». Позже появилась вторая версия книги, на этот раз я изменил название на «Русская императрица Анна Иоанновна и Оренбургская экспедиция» – название получилось слишком длинным. В эту публикацию я внес те сокращения, которые были удалены из первого варианта. И вот теперь я намерен опубликовать третья версию своего романа. В нынешнем варианте он будет называться «Тихая речушка» – это наиболее полное издание, и в нем нет тех ляпсусов, которые были в первых двух книгах. За что я приношу свои извинения моим читателям.

Что касается самого романа, то на момент своего издания это была первая и единственная книга, которая открывает правду на события до октября 1917 года, на всю жестокость и бесчеловечность правителей, чиновников и крезов в отношении простых людей, и какими методами они добивались поставленных целей – обогащения. Что жизнь и судьбы простых людей ставятся ниже собственных низменных и корыстных интересов. События в романе реально происходили в России и на Южном Урале в середине XVIII столетия. Большая часть героев моего романа – это реальные люди, которые жили в ту эпоху, хотя есть и персонажи, появившиеся на свет благодаря моей собственной фантазии, но и они были когда-то реальными людьми. Многое из того, что вы прочитаете, повергнет вас в шок, но уверяю вас, что в моем романе нет лжи и все события в действительности имели место быть. И хотя все эти события и произошли в далеком прошлом, но все это остается актуальными для нас и сегодня.

Эпиграф

Бедных слезы пред тобой льются, пока злобно

Ты смеешься нищете; каменный душою,

Бьешь холопа до крови, что махнул рукою

Вместо правой – левою (зверям лишь прилична

Жадность крови; плоть в слуге твоей однолична).

Мало, правда, ты копишь денег, но к ним жаден:

Мот почти всегда живет сребролюбьем смраден…

Антиох Кантемир. Сатира

Вступление

В последних числах декабря 1737 года из Мензелинска в направлении Самары выехала карета. В ней, кутаясь в шубу, сидел человек, которому волею провидения было суждено сыграть значительную роль в жизни многих людей в те далекие годы, когда новая Петровская Россия набирала силу и мощь, делала первые шаги к покорению восточных земель. Звали этого человека Иван Кириллович Кирилов.

Иван Кирилов родился на рубеже величайших перемен, которые ожидали Россию с приходом к власти царя Петра I. Он появился на свет в небольшом провинциальном городе Елец в семье подьячего – низшего административного чина местного приходского приказа.

Когда Кирилову исполнилось 13 лет, в нем открылись большие способности к учению и наукам, было решено отправить юного Ивана на обучение в Москву, в Школу математических и навигационных наук, помещавшуюся в здании, где в прежние годы нес службу стрелецкий полк под командой полковника Сухарева, у Сретенских ворот Московского кремля. Но после памятного Стрелецкого бунта 1698 года, когда основные руководители бунта будут казнены, а другие отправлены в ссылку и на смену стрельцам придут полки «иноземного строя», здание башни долгое время оставалось бесхозным.

С приходом в Россию Петровских реформ в бывшей казарме стрельцов откроют инженерную школу, где станут обучать морскому и инженерному делу детей дворян и служивого – низшего сословия.

С малых лет Кирилов проявил незаурядную тягу к знаниям и точным наукам. Он стал тем, кого в Петровской России назовут «птенцами из гнезда Петрова».

Летом 1736 года Иван Кириллович Кирилов в последний раз покинет пределы Оренбургского острога, деревянной крепости, обнесенной частоколом из тесаных и заостренных кверху бревен, построенного русскими солдатами на слиянии двух рек – Ори и Яика, пришедшими сюда с Кириловым, и названного им Оренбургом – городом на реке Орь. Ивана Кирилловича Кирилова принудили покинуть Оренбург неотложные дела, связанные с Башкирской комиссией, созданной тогдашним правительством и утвержденной императрицей Анной Иоанновной, племянницей царя Петра, в августе 1735 года для решения возникших промеж башкорт беспорядков. Кирилов больше никогда не вернется в Оренбург. Он умрет от чахотки в Самаре весной следующего года в окружении семьи и будет похоронен там же, в церкви Николая Чудотворца.

Во времена правления царя Ивана Васильевича Грозного, последнего из представителей древнего княжеского рода Рюриковичей, стоявших у истоков Руси, были покорены Казанское и Астраханские ханства. А спустя немногим более века, уже другой царь из рода Романовых – Петр Алексеевич, прозванный Великим – «прорубил окно» в Европу, и Россия получила беспрепятственный доступ к Балтийскому и Северному морям. Весной и летом 1696 года в ходе второй Азовской кампании, учтя все ошибки прошлых неудач предшествующей кампании, когда русские войска, понеся большие потери, вынуждены были оступиться от турецкой крепости Азов, царь Петр предпримет новую кампанию. На этот раз он поведет за собой более многочисленную и более подготовленную армию при поддержке внушительного флота военных кораблей. Русские военные корабли, пройдя по устью Дона к крепости Азов, блокируют ей все водные пути снабжения: живой силой, продовольствием и боеприпасами, а три дивизии общей численностью более 75 тысяч штыков отрежут ей все сухопутные пути с юга. После этого русская армия штурмует крепость Азов и вынудит турецкий гарнизон сдаться на милость победителя. С той поры Россия окончательно утвердится в мире как великая морская держава.

А веком раньше, осенью 1582 года, был сформирован отряд под началом донского казака Ермака Тимофеевича для похода в Сибирское ханство. Деньги на это предприятие были выделены купцами Строгоновыми – крупнейшими в ту пору русскими промышленниками и землевладельцами. С конца XVI века купцы Строгоновы безраздельно владеют огромной территорией, которая простирается по обеим сторонам реки Камы вплоть до реки Чусовой, берущей свое начало у Уральских хребтов, а позже высочайшим указом им будут отданы в управление земли Предуралья, Урала и Сибири. Купцов Строгоновых беспокоила безопасность вверенных под их попечение земель, кои были им переданы еще царем Иваном Грозным. Земли эти были в опричнине – в личном уделе царя Ивана IV, а управление землями было поручено семье Строгоновых.

Поводом для военного похода Ермака в Сибирь стало убийство татарами московского посланника царя, прибывшего к сибирскому хану Кучуму для получения с него дани. Татарам не хотелось подчиняться русскому царю, и они отказались платить дань Московии.

Начав путь на 80 стругах – небольших плоскодонных барках – от реки Кама и пройдя долгий и опасный путь до берегов Иртыша, казаки Ермака Тимофеевича вступают в бой с татарами у стен их столицы, которую они именовали Кышлык – с языка сибирских татар переводится как «зимний», «зимовка». Казакам удалось сломить сопротивление татар и захватить Кышлык. Это событие положит начало полномасштабному покорению сибирских земель русским царством. По прошествии трех лет сам атаман Ермак погибнет – попадет в устроенную татарами засаду.

Начато русскими активное покорение и дальневосточных земель. Стали платить русскому царю подушную подать – ясак – буряты, калмыки, казанские татары, черемисы и другие сопредельные с Русским царством народы. Но взоры России устремлены гораздо дальше – в Полуденную и Среднюю Азию, а через эти земли и далее в Индию, к ее несметным богатствам. Однако на пути к осуществлению этих планов встают башкорты – потомки древних народностей, поселившихся с незапамятных времен на отрогах Южно-Уральских гор и прилегающих к ним землям, чинящие русским всевозможные препятствия.

Николай Карамзин, русский историк и писатель, в своем сочинении «История государства Российского» так описывал эти земли и их богатство:

«На восток от аргиппеев (в Великой Татарии) живут исседоны – древний народ, обитавший в степях Южной Сибири и Урала, которые сказывали, что недалеко от них огромные птицы-грифы стерегут золото, сии баснословные птицы кажутся отчасти историческою истиною и заставляют думать, что драгоценные рудники Южной Сибири были издревле знаемы людьми».

Глава 1

Солнце окрасило горные вершины. Его первые робкие утренние лучи заскользили по их главам, окрасив золотисто-багряным цветом утреннего восхода, а затем медленно, будто нехотя, свет потянулся к подножью гор и устремился дальше в долину, наполняя мир благодатным светом.

Начало лета. Раннее утро. На траве, искрясь серебристым блеском, рассыпались капельки росы, а в низинах, будто белая пелена, повис утренний туман. Он медленно поднимается от реки и растекается по степи, словно парное молоко, разливающееся по зеленой глади. Но едва воздух прогреется, а туман растает, взору откроется кажущаяся бескрайней равнина во всем своем великолепии и величии цветов, благоуханий и звуков – Великая степь.

Табун лошадей свободно пасется на зеленом лугу. Кони, медленно переходя от места к месту, наслаждаются еще сочными молодыми побегами ковыля, пока его стебли не стали жесткими и колючими.

Речушка с нависшими кое-где по берегам зарослями ивняка, касающимися ее глади своими длинными зелеными ветвями, извиваясь змейкой, пробивает себе путь меж холмов и равнин, устремляясь вперед, искрясь гонимой ветром рябью, словно это серебрящиеся на солнце чешуйки. Тихая и спокойная в летнее время, река в период большого половодья, когда с окрестных вершин к ней устремляются множество водных потоков, вдруг превращается в неукротимую лавину, несущуюся вперед с диким ревом и грохотом, сметая все на своем пути, затапливая окрестные равнины, превращая их в обширные поймы, вселяющая страх всему живому вокруг, словно это дикий зверь.

Но сейчас она мирно и спокойно несет свои воды, а вдоль берега, будто белые головки ромашек, рассыпавшиеся по зеленому полю, расположились летние жилища башкорт-кочевников – тирмэ, собранное из тонких деревянных жердей, перевязанных между собой и образующих круг, сходящихся у вершины. Вся эта конструкция обтягивалась плотным войлоком, защищая обитателей тирмэ от непогоды. В средней части купола, там, где сходились жерди, было оставлено не покрытое отверстие, через которое внутрь проникал свет, освещая ее изнутри, служившее дымоходом для очага, сложенного в центре тирмэ. По большей части очаг был предназначен для обогрева жилища, и на нем готовили еду, когда снаружи было холодно или шел дождь. В другое же время пользовались очагом, устроенным вне жилища. В непогоду отверстие в центре купола прикрывали плотной тканью, чтобы в тирмэ не проникала влага либо снег, если таковой случался. В южной части тирмэ был устроен вход – деревяный косяк с дверью, а в теплые дни вход прикрывали откидным пологом. Внутреннее пространство тирмэ было поделено на мужскую левую и правую женскую половины, отделенные одна от другой шаршау – занавеской. На женской половине стояло несколько вместительных деревянных сундуков, окованных железом, на которых стопками громоздились горы подушек, а на стенах и на полу были ковры. В мужской части, помимо ковров на стенах и на полу, был устроен небольшой топчан, над которым висело оружие хозяина стойбища: изогнутая сабля в ножнах, лук, кожаный колчан со стрелами и ружье. В таких жилищах башкорты жили с ранней весны и до поздней осени, кочуя от стойбища к стойбищу, перегоняя свои табуны с одного пастбища на другое.

Вот по степи разнесся сладковато-горький запах дыма – это женщины, поднявшись с первыми лучами восходящего солнца, принялись за свои повседневные хлопоты: развели огонь в очагах.

Степь пробуждается, наполняется пестрым разноцветием цветов, какофонией звуков и терпким ароматом грядущего дня.

У одной из тирмэ женщина хлопочет по хозяйству. Невысокого роста, с красивым, немного смуглым лицом, она одета в длинное платье – кульмек, полы которого скрывают ступни ее ног, обутые в сплетенные из лыка лапти. Поверх платья – теплая стеганая накидка-полукафтан – елян. По утрам в степи, даже в летние месяцы, пока не взойдет солнце и воздух не прогреется, бывает зябко. Голова женщины покрыта традиционным головным убором – кашмау, со спускающейся вдоль спины широкой лентой, прикрывая волосы женщины, их обычно носят замужние башкортки. По краю головного убора пришиты маленькие серебряные монетки, и всякий раз, как женщина начинает двигаться, они мелодично позвякивают, будто маленькие колокольчики. Поверх кашмау голову женщины прикрывает головной платок, обрамляющий ее лицо и спадающий ей на плечи и спину.

Женщина разожгла под очагом огонь, водрузила на него большой железный казан, наполнила его водой, принесенной из реки, положив в него несколько кусков бараньего мяса, прикрыв казан массивной железной крышкой.

Рядом с очагом был сооружен настил, поднятый над землей на высоту не более одного локтя, сделанный из гладко отесанных деревянных досок, поверх которых был уложен ковер с потускневшими от времени красками. Над очагом и настилом возвышался навес, подпираемый с четырех углов столбами, защищая устроившихся под ним людей от непогоды и яркого солнца. Под этим навесом в погожие дни вся семья собиралась к обеду, усевшись полукругом и подобрав под себя ноги, они вкушали пищу. Настил мог послужить и кроватью, на которой можно было спать, особенно те ночи, когда в тирмэ становилось душно, а под навесом царила приятная прохлада.

Все то время, пока женщина хлопотала по хозяйству, забравшиеся под настил две остроухие собаки мирно дремали, не обращая на происходящее вокруг них никакого внимания. Они только на мгновение подняли свои вытянутые морды, поведя из стороны в сторону своими мокрыми носами – принюхиваясь, когда женщина начала процеживать молоко, переливая его из деревянного ведра в глиняный кувшин, повязав на его горлышко тонкую тряпицу. Молоко было свежее – парное оно пенилось, и от него исходил легкий, едва уловимый сладковатый аромат, который и привлек внимание собак.

Процедив молоко, женщина принялась готовить завтрак: положила посередине настила большое широкое белое полотнище, а поверх него поставила деревянный поднос, в который положила несколько просяных лепешек, кусочки соленого козьего сыра, а рядом с подносом поставила глубокую пиалу – круглую чашу без ручки, доверху наполненную медом, и кувшин молока.

Едва она успела управиться со своими делами, как из тирмэ вышел мужчина – хозяин стойбища, которого звали Аиткул, а женщина была его женой – Гуляйза. Мужчина был коренаст, крепкого телосложения и широколиц. Его походка выдавала в нем человека, который больше привык проводить время в седле, верхом на коне, чем ходить пешком. Он запахивал на ходу свой длиннополый халат – чекмень, надетый поверх льняной, из домотканого полотна, рубашки, подпоясывая чекмень широким кожаным ремнем, застегивая его выкованным из цельного куска серебра пряжкой, украшенной замысловатой резьбой. Его ноги были обуты в ичиги – сапоги для верховой езды, сшитые из хорошо выделанной козьей кожи, с заправленными в высокие голенища штанинами. На голове у Аиткула была треухая шапка – колаксын, обитая мехом, с высокой тульей и широкой задней полостью, прикрывающей ему шею.

Подойдя к настилу, присев на край, Аиткул снял шапку, положив ее рядом. Гуляйза подала мужу наполненную молоком пиалу. Отломив от лежащей на подносе лепешки небольшой кусок, Аиткул обмакнул его в мед и положил в рот. Он стал медленно пережевывать кусок лепешки, время от времени отпивая мелкими глотками молоко из пиалы.

Покончив с едой, он сложил вместе ладони и прочитал короткую молитву, благодаря Всевышнего за Его милость к нему. Затем отер руками лицо и проговорил: «Аминь».

Гуляйза все это время продолжала суетиться у очага, готовя мясную похлебку и исподволь наблюдая за мужем. Что-то происходило с ним. Вот уже несколько дней он был задумчив и молчалив.

Аиткул молча сидел на своем месте, неотрывно глядя куда-то вдаль.

Он первым нарушил молчание:

– На днях я встретил в степи нашего соседа Худайберды, возвращающегося из Уфы, – начал Аиткул. – Он рассказал, будто в Уфу от Ак-батши прибыли прибыльщики и требуют, чтобы мы платили ему еще больше ясака.

Ак-батши – так башкорты называли русского царя, даже несмотря на то, что вот уже несколько женщин-цариц были на русском престоле после смерти первого русского императора Петра Алексеевича Романова. Ныне на российском престоле восседала племянница царя Петра I, императрица Анна I Иоанновна, дочь сводного брата Петра Алексеевича – Ивана Алексеевича.

Гуляйза от возмущения даже всплеснула руками.

– Тауба! Прости меня, Аллах, – возмущенно проговорила она. – Мы и так слишком много отдаем Ак-батше, – сказала она.

Аиткул покачал головой, соглашаясь с женой.

– Ак-батша готовится к новой войне с турецким султаном, он теперь требует для себя еще больше наших коней, – сказал Аиткул. – Наши табуны и без того уже сильно поредели. Скоро в степи не останется ни одного табуна и ни одного табунщика.

На лице Гуляйзы отразилась тревога.

– Может, нам лучше уйти в дальние степи, – спросила она у мужа, – дальше за Яик, куда русские не смогут добраться?

Аиткул тяжело вздохнул.

– Сегодня всюду неспокойно, жена, не так, как было в прежние времена, когда можно было свободно кочевать по степи.

Аиткул понимал, что известие о новых налогах вызовет среди башкорт недовольство и может привести к новой войне, как это уже бывало в прежние годы, когда от стойбища к стойбищу разносился тревожный призыв брать в руки оружие. Степь наполнялась тревожным топотом боевых коней, и земля обильно окроплялась кровью. В последней войне с Россией башкортам удалось отстоять свою свободу и было заключено перемирие, но оно было столь хрупким, что любая искра могла вызвать пламя нового кровопролития.

Он хотел было еще что-то добавить к сказанному, но в это самое время полог откинулся, на пороге тирмэ показался мальчик-подросток – их сын Зиянгир. На вид ему было около двенадцати лет. Круглолицый, с крупными веснушками по всему лицу и с оттопыренными ушами, которые из-за короткой стрижки, казалось, оттопыривались еще больше. Как и отец, он был одет в длиннополый стеганый халат, подпоясанный кушаком из длинного куска красной ткани. В одной руке он держал такую же, как и у отца, шапку, а в другой у него была короткая плетка – камсы. Обут он был в ката – кожаную обувь без голенищ. Одежда на Зиянгире была явно великовата, наверняка она досталась ему по наследству от старших мужчин семьи, причем шапка, когда он надел ее себе на голову, постоянно съезжала на глаза, и Зиянгир время от времени вынужден был поправлять ее.

Вслед за Зиянгиром, поднырнув ему под руку, выбежала девочка лет пяти – дочь Аиткула и Гуляйзы. Быстро и проворно подбежав к матери, она ухватилась одной рукой за подол ее длинного платья и стала молча наблюдать за тем, как ее отец и брат готовятся в дорогу.

Зиянгир деловито заткнул плетку за пояс и, подойдя к настилу, так же, как и отец, получил из рук матери пиалу свежего утреннего молока.

– Ата (отец), – сказал Зиянгир, отпив из пиалы несколько глотков, – рыжий мерин вчера захромал на правую ногу.

Вечером, отправившись с табуном к водопою, Зиянгир заметил, что любимый конь Аиткула припадает на одну ногу. Осмотрев копыто коня, он увидел, что у него сбилась подкова, а само копыто воспалилось.

Аиткул недовольно покачал головой. По его лицу было видно, что эта новость его огорчила.

– Теперь нужно будет отвести коня к кузнецу – хромому Токтару, чтобы он подковал его, – сказал Аиткул и, помолчав, добавил: – Тогда оседлай серую кобылу.

Наскоро выпив еще одну пиалу молока, мальчик, прежде чем встать со своего места, как и Аиткул, произнес короткую молитву, благодаря Создателя за пищу, ту, что он вкусил, поблагодарил мать, встал, оправил халат и отправился исполнять указания отца.

– Рахмет (спасибо), – сказал Аиткул, поднявшись вслед за Зиянгиром с настила. – Передай Сагиту, когда он вернется, чтобы починил ограду загона для овец, того и гляди все овцы разбегутся.

Сагит – старший сын Аиткула и Гуляйзы, был уже женат и жил с женой и маленьким сыном в отдельной тирмэ, которая стояла немного поодаль от родительской в знак того, что он уже взрослый и в определенном смысле самостоятельный. Но главой семьи – юрта – по-прежнему оставался Аиткул. Именно он принимал все важные и судьбоносные решения, а члены его семьи, включая и старшего сына, должны были беспрекословно подчиняться его решению и исполнять его. Таков был древний обычай, по которому жили башкорты многие поколения.

В башкортских семьях царила строгая иерархия и авторитет отца был непреклонен. Только глава семейства мог принимать участие во всех главных сходах – йыйынах, куда собирались главы башкортских родов и стойбищ, наиболее влиятельные башкорты: толкователи Священной книги – Корана – абызы, башкортская военная знать и аристократия: мурзы, старшины и тарханы.

Сагит покинул стойбище еще до восхода солнца, отправившись осматривать новые пастбища.

– Думаю, нам нужно перенести стоянку ближе к соседям, – сказал Аиткул, внимательно посмотрев на жену.

– Ата, случилось что? – беспокойным голосом спросила Гуляйза.

– Тревожные времена, жена, пришли на нашу землю. Много лихого народа бродит вокруг.

Гуляйза и сама понимала, что многое изменилось в их жизни. Повсюду стали появляться чужие люди. Они селятся на их землях, строят свои дома, вырубают леса, жгут степи в тех местах, где издревле башкорты пасли свои табуны. Эта земля кормила башкорт, она была их домом, здесь испокон веков жили их предки: отцы, деды – отцы их отцов, передавая эту землю от отца сыну, из поколения в поколение, напутствуя их заботиться о ней и оберегать ее как величайшую святыню.

– Что теперь с нами будет, ата? – с тревогой в голосе спросила Гуляйза у Аиткула.

Но Аиткул не знал ответа.

Гуляйза тяжело вздохнула и стала собирать в дорогу мужа и сына. Женщина завернула в чистую тряпицу несколько лепешек из молотого ячменя, кусок козьего сыра, ломтики сушеного мяса, заботливо все это уложила в узелок. Затем она принесла два турсука – сосуда, сделанных из выделанной кожи животных, в которых обычно башкорты брали в дорогу воду или кумыс – перебродившее конское молоко, его хранили в выдолбленных из цельного куска липы продолговатых чанах, время от времени перемешивая, превращая в пенистый напиток, который в жаркую погоду хорошо утолял жажду.

Один турсук она наполнила кислым молоком, а другой – водой, и все это подала мужу.

– День будет жарким, – сказала Гуляйза.

Аиткул посмотрел на небо. Вдали он увидел едва заметную тучку.

– После полудня будет дождь, – сказал он, наблюдая, в какую сторону движется туча. – Пусть Сагит, как вернется в стойбище, сначала сводит животных к водопою. К тому же коровы вылизали все камни, нужно положить им соль.

Немного поодаль от тирмэ паслись несколько двугорбых верблюдов-бактрианов – большие и величественные животные, они лениво щипали траву, медленно переходя от места к месту. Временами они поднимали головы на длинных изогнутых шеях и внимательно осматривались по сторонам, а затем вновь принимались все так же лениво щипать траву у себя под ногами.

– Нужно и их сводить к реке, – сказал Аиткул, указывая в сторону верблюдов. – Сегодня я хочу перегнать табун с дальнего пастбища ближе к стойбищу. Заодно и гнедую жеребую кобылицу пригнать и поставить в стойло; думаю, что она должна скоро ожеребиться.

– Хорошо, – сказала Гуляйза, внимательно выслушав мужа.

В начале весны, едва земля начала освобождаться от зимнего снега, то тут, то там покрываясь проталинами, из-под которых робко пробивалась наружу молодая трава, Аиткул со всей семьей, скарбом и табунами покинул зимовье и выехал на летовку в степь. Но, на его несчастье, к нему вернулась старая хворь. Она следовала за Аиткулом неотступно с тех самых пор, когда в начале осени 1700 года русская армия впервые выступила в поход против шведского короля Карла XII. Целью похода стало взятие хорошо укрепленной шведской крепости Нарвы, ключевого оборонительного форпоста шведов на западном берегу реки Норовы. В случае победы русские рассчитывали получить свободный проход к Балтийскому морю. Но богиня Фортуна изменила русской армии, и едва успев начаться, эта кампания уже была обречена на провал. Сказались плохая организация кампании, предательство иностранных командиров, холодная дождливая осень с размытыми дорогами, нехватка продовольствия и плохое снабжение. И, как итог, русские солдаты стали массово голодать и болеть, а нехватка фуража привела к падежу тяговых лошадей, перевозящих пушки, амуницию и снаряды. Войска царя Петра, потерпев сокрушительное поражение, вынуждены были отступить от Нарвы, неся огромные потери. Сам царь Петр, узнав о приближении шведских войск, которых вел к Нарве шведский король Карл XII, спешащий на помощь осажденному гарнизону, бежал, сопровождаемый своими ближайшими сподвижниками, в Новый город, а затем и в Москву, оставив командование русскими войсками саксонскому фельдмаршалу герцогу де Круа. В те далекие годы еще юный Аиткул в первый раз отправился нести кантонную службу, когда от каждого башкортского юрта, куда входило несколько семей, объединенные по родовому принципу, выделялся полностью экипированный всадник с лошадями, оружием и амуницией. Аиткул был в сотне, которая входила в башкортский минг – тысяча в составе иррегулярных войск, собранных из башкорт, татар-мишаров, черемисов, казаков, калмыков и переданных под начало генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметьева, потомка старинного боярского рода Шереметьевых. Сотня несколько дней пробиралась к Нарве по болотным топям, в обход Эстляндского хутора Рыунге – земли Лифляндии.

Потерпев первое поражение, царь Петр не оставил надежд взять Нарву и предпримет еще один поход, более подготовленный, и в итоге он завершится успехом. Россия получит неограниченное влияние над всеми лифляндскими землями и обеспечит себе беспрепятственный выход к Балтийскому морю. В память о том далеком походе у Аиткула каждую весну и осень будут опухать колени.

Вот и этой весной Аиткул несколько дней не выходил из тирмэ, оставив без присмотра свои табуны. Сагит в то время находился на дальнем пастбище, его несколько дней не было в стойбище, и он не мог помочь отцу. Как только Аиткулу стало легче, и он смог без посторонней помощи взобраться в седло, то без промедления отправился осматривать табун. В одном из косяков – группе из нескольких кобылиц и жеребца – он обнаружил молодую незнакомую ему кобылицу. Откуда она пришла и долго ли кочевала в этом косяке, он не ведал.

Аиткул подумал, что приблудная кобылица отбилась от чужого табуна, и, быть может, ее хозяин – один из его ближайших соседей или родственников, и через какое-то время он объявится сам. Но время шло, а хозяин не объявлялся. К тому же эта кобылица отличалась от тех, что паслись в здешних краях: низкорослых, с короткими, но сильными ногами, прямой и широкой спиной. У этой кобылицы были более красивые формы: длинная шея, стройные длинные ноги, линия ее спины имела красивый изгиб, и она была выше.

– Она непохожа на наших кобылиц, – сказал Аиткул, указывая рукоятью своей плети в ее сторону, когда он вместе с Сагитом отправился осмотреть табуны. – Думаю, что нам нужно бы заарканить ее и выяснить, кто ее хозяин.

Все башкорты метили своих животных особой меткой – тамгой, клеймом, на котором был изображен символ рода или хозяина животного.

Аиткул снял притороченный к седлу аркан – длинную скрученную из прочной пеньки толстую веревку с петлей на конце – и стал медленно приближаться к кобылице, пытаясь не спугнуть ее. Но кобылица, словно бы чуя грозящую ей опасность, не подпускала Аиткула слишком близко, так, чтобы он мог накинуть веревку ей на шею. Всякий раз, как Аиткул пытался приблизиться, она уходила от него все дальше и дальше. Эта игра в догонялки между животным и человеком, казалось, могла длиться бесконечно.

– Упрямое животное, – в сердцах произнес Аиткул, когда в очередной раз кобыла отбежала в сторону. – Так нам ничего не добиться. Обойди табун с другой стороны, – сказал он сыну, – чтобы отрезать ей путь, а я погоню ее на тебя.

Сагит объехал табун и встал с противоположной стороны в готовности погнаться за лошадью, если она попытается ускакать в степь, а Аиткул, стегнув своего жеребца, погнал его вперед во весь опор, рассекая табун и гоня кобылицу в сторону Сагита.

План Аиткула сработал: доскакав до Сагита, лошадь на какое-то мгновение остановилась в нерешительности, этого времени хватило Аиткулу, чтобы нагнать ее. Он ловким и точным движением набросил ей на шею аркан и, как только веревка обхватила шею кобылицы, он резко дернул повод, и его конь, подчиняясь всаднику, в тот же миг остановился, присев на задние ноги, поднимая клубы пыли. Петля аркана крепко сдавила шею лошади. Кобылица стала неистово подпрыгивать вверх, высоко подбрасывая задние ноги и пытаясь отбиться от Аиткула, но он крепко держал аркан, не давая ей вырваться. Борьба между человеком и животным длилась несколько минут, и все же ему удалось усмирить кобылу. Когда лошадь успокоилась, а подоспевший на помощь отцу Сагит перехватил у отца аркан, Аиткул, спрыгнув со своего коня, осторожно, чтобы не пугать животное, приблизился к ней и внимательно осмотрел ее. Тамги не было.

– Странные дела творятся на белом свете, – сказал Аиткул.

Он провел ладонью по красивой шее лошади, словно вырезанной рукой умелого мастера из дорогого сандала. Аиткул даже несколько раз прищелкнул языком, выказывая свое восхищение великолепно сложенным животным.

– За такую лошадь люди готовы дорого заплатить, – сказал он. – Странно, когда такое красивое животное свободно разгуливает по степи. У такой лошади непременно должен быть хозяин.

Лошадь повернула голову и, испуганно тараща свои большие глаза, посмотрела на Аиткула.

– Тор-р, тор-р (стой, стой), – проговорил Аиткул и потрепал ее по гриве.

Он наклонился и сорвал с земли пучок зеленой травы, протянул его лошади в знак примирения. Лошадь осторожно своими большими и мягкими губами взяла траву и стала жевать.

– Хяйбят, хяйбят (хорошая, хорошая), – проговорил несколько раз Аиткул, потрепав лошадиную гриву.

А она фыркнула и потрясла головой.

– Не так просто будет узнать, кому принадлежит эта лошадь, – сказал Сагит. – Думаю, что она пришла сюда из дальних степей, а останки тела ее всадника давно разнесли по степи хищные птицы.

– Тогда на ней была бы сбруя, – возразил Аиткул. – Нет, похоже, что она отбилась от своего табуна и кочевала по степи одна, пока не прибилась к нам.

На обратном пути Сагит спросил у отца, что он намерен делать с кобылицей.

– Всевышний сам решит, как нам следует поступить, – сказал Аиткул.

Время шло, а хозяин кобылицы так и не объявлялся, хотя новость о ней быстро разнеслась по ближайшим стойбищам. К Аиткулу стали приезжать соседи и даже люди из дальних стойбищ, чтобы посмотреть на невиданную в здешних краях лошадь. Они прищелкивали языком, удивленно качали головой, но никто из них так и не сказал Аиткулу, что это его лошадь или он знает, кто ее хозяин. Некоторые из них даже предлагали Аиткулу продать ее, сулили ему большие деньги, но Аиткул не соглашался.

– Нет не продам, – говорил Аиткул.

В один из дней Аиткул обратил внимание, что кобылица ведет себя как-то странно: она не отвечает на ухаживания жеребца, всякий раз отходя от него в сторону, когда он приближается к ней. Осмотрев ее внимательнее, он понял, что кобылица готовится стать матерью.

Глава 2

Аиткул наполнил пиалу, молоком, взял с подноса лепешку и направился к небольшой пристройке без окон и с соломенной крышей, приютившейся возле загона для овец. По углам ее, с каждой из четырех сторон, в землю были врыты деревянные столбы, образующий каркас, а промежуток между ними был заполнен саманными блоками – глина вперемежку с мелко нарубленной соломой, высушенными на солнце.

Подойдя к пристройке, Аиткул постучал рукоятью плети по низкой дверной притолоке, вырубленной из цельного бревна, уложенного поверх двух деревянных столбов, образующих вкупе дверный проем. Вход в постройку преграждал кусок грубой рогожи, сплетенной из липового подкорья. Несмотря на кажущуюся хлипкость всей этой конструкции, она была довольно устойчивой, а главное, в ней было тепло и сухо.

Через какое-то время полог приподнялся, и из темноты дверного проема на свет выглянула голова мужчины с черными взлохмаченными волосами, местами подернутыми сединой и, судя по виду, давно не знавшие гребня, с густой длинной бородой. Склонив низко голову, чтобы не удариться о верхний дверной косяк, показался и сам хозяин нечесаных волос и длинной бороды. Выпрямившись во весь рост, он был выше Аиткула на целую голову, худ, одет в длинную исподнюю рубаху, надетую на голое тело, которая едва прикрывала его худые угловатые колени.

– Здравствуй, Авдей, – поприветствовал Аиткул человека, едва он весь оказался на свету.

– И тебе доброго здоровья, – проговорил Авдей.

Аиткул протянул Авдею пиалу с молоком и лепешку, но прежде, чем принять пиалу из рук Аиткула, Авдей, сложив указательный и средний пальцы вместе, широким и размашистым жестом перекрестился.

– Во имя Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, – нараспев проговорил Авдей и принял из рук Аиткула пиалу и просяную лепешку. – Премного благодарен, – проговорил он, растягивая слова и окая.

Прошлой осенью, когда Аиткул возвращался из Уфы в зимовье – родовой аул, в котором башкорты-кочевники перезимовывали хладные и снежные зимы до следующей весны в деревянных и теплых домах, он увидел лежащего на земле человека. Человек лежал посреди степи, и кроме разорванного в клочья, запачканного запекшейся кровью грязного куска рубища, на человеке не было никакой одежды. Было уже холодно, и по ночам земля покрывалась изморозью.

«Наверняка этот человек умер, если не истекая от крови, то закоченел от холода», – подумал Аиткул.

Человек лежал на земле вниз лицом, широко раскинув по сторонам руки. Вернее всего, это был один из тех бедолаг-беглецов, которых теперь немало бродило в здешних краях, и судя по запекшейся на его теле и рубище крови, он здесь уже не один день и не одну ночь.

«Странно, что его тело еще не растащили по кускам волки и хищные птицы», – подумал Аиткул. Он несколько раз объехал вокруг распростертого на земле тела, внимательно рассматривая его. Все тело человека было покрыто глубокими ранами.

«Может, на него напали разбойники?» – подумал Аиткул. В степи разное случается. Он внимательно осмотрел тело. Раны были колотые. У Аиткула был наметанный глаз, и он мог без труда определить, каким оружием был убит или ранен человек. «Это не башкортская кривая сабля, – заключил Аиткул. – Такие следы на теле мог оставить палаш – прямой и длинный клинок».

Аиткул осмотрелся вокруг. На земле не было следов от конских подков. «Значит, этот бедолага добрался сюда сам».

– Это нехорошее место, – сказал он вслух. – Нужно побыстрее убираться отсюда.

Он уже собирался было пришпорить коня и умчаться прочь, когда заметил, что человек двинул рукой и из его горла вырвался едва уловимый стон. Аиткул остановил коня и еще раз прислушался. Человек снова двинул рукой и застонал, на этот раз громче и протяжнее. Аиткул замер в нерешительности и еще раз осмотрелся по сторонам, он не знал, как ему следует поступить. У степи есть глаза и уши, люди в здешних краях быстро узнают о том, что происходит на ее просторах, в особенности, если это касается плохих новостей. Если этот человек – беглый урус (русский), то разумнее было бы оставить его здесь и следовать своей дорогой, чтобы кто-то не увидел его и не обвинил Аиткула в убийстве русского. Но, поразмыслив, Аиткул все же решил спешиться с коня и осторожно приблизился к незнакомцу. Он присел возле человека и, взяв его за плечи, осторожно перевернул на спину, лицом вверх.

Человек тяжело дышал, каждый следующий вздох давался ему с большим трудом. Наверняка люди, которые бросили его умирать посреди степи, били его в грудь и по лицу, на них были видны ссадины и кровоподтеки.

– Эй, – позвал человека Аиткул. – Ты кто?

Человек едва смог приподнять опухшие и отяжелевшие веки. Его губы с запекшейся на них кровью пытались что-то сказать ему.

– Ай-ай-ай, – проговорил Аиткул. – Плохо дело.

Он все еще размышлял, как же ему поступить. Но на Аиткула из-под отекших и посиневших век смотрели глаза, полные боли, с мольбой о помощи.

– Я сошел с ума, – проговорил Аиткул. – Совсем на старости лет лишился рассудка.

Подняв с земли человека, Аиткул аккуратно уложил его на спину своего коня и, обмотав его тело арканом, крепко привязал его к седлу.

Всю обратную дорогу Аиткула мучали противоречивые мысли. Внутренний голос непрестанно твердил ему, что он должен оставить этого человека там, где нашел его.

– Подумаешь, сколько таких вот теперь беглецов бродят сегодня по степи. Разве всем им поможешь? – говорил он Аиткулу.

– Но сам Пророк учил нас – да благословит его Творец и приветствует, – что мы от восхода и до заката должны заботиться о слабых и нуждающихся, – отвечал сам себе Аиткул.

Он решил, что ему следует произнести одну фразу из хадиса, записанных в Коране, в которой Пророк сказал: «Кто лишит себя доброты, тот лишит себя благ».

Всю дорогу повторял он эти слова, борясь с внутренним демоном, непрестанно нашептывающему ему, что он должен избавиться от своей ноши и о тех бедах, какие он навлекает на себя и своих близких, помогая урусу.

Русские власти требовали от башкорт выдавать бежавших крестьян от своих помещиков и рабочих с уральских горных заводов, которых теперь во множестве строилось по всему Уралу, чтобы добывать железную руду, золото, серебро и дорогие каменья, которыми была богата эта земля. За ослушание башкортам грозили жестоким наказанием и штрафами.

Несмотря на все усилия русских властей остановить поток беглецов и дезертиров, он не прекращался. Бежали старообрядцы, спасаясь от лютой гибели за свою веру, гонимые последователями московского патриарха Никона, расколовшего своими реформами русскую церковь и неся русскому народу несоизмеримые страдания. Встречались и беглые солдаты, бегущие от нечеловеческих условий жестокой армейской службы, более сходной с рабством, от которой человека могла освободить лишь смерть либо тяжелое телесное увечье. Встречался в степи и лихой люд, промышлявший грабежами и убийствами.

Аиткул решил спрятать Авдея на одном из своих дальних стойбищ в хлеву, подальше от любопытных глаз. Среди своих соплеменников он считался знатоком лечебных трав, занимался врачеванием, и жители соседних стойбищ и родственники не раз обращались к нему за помощью. Всю зиму, до ранней весны, он терпеливо ухаживал за Авдеем, поил его целебными отварами, перевязывал ему раны. Заученные когда-то на кантонной службе несколько русских слов помогли ему общаться с ним.

Заботами Аиткула Авдей стал поправляться, его раны на теле постепенно зажили. По ночам, в безлунную ночь, когда его не могли увидеть, он выходил из хлева подышать воздухом, ходил вдоль изгороди – загона для овец, придерживаясь одной рукой за изгородь, разминая затекшие за день ноги. Потолок в хлеву был очень низкий, и Авдей не мог выпрямиться в полный рост, оттого он целыми днями должен был сидеть или лежать.

Авдей был еще очень слаб. Иногда он садился, опираясь спиной о стену хлева, и смотрел на небо в те дни, когда были видны звезды, вдыхая морозный воздух. Когда Авдею стало легче и он попривык к Аиткулу, то решил рассказать ему про свою жизнь. Видно, было на душе у Авдея то, что не давало ему покоя. Ему будто бы хотелось исповедаться, облегчить душу. Аиткул с трудом понимал, о чем говорит урус, но слушал его внимательно, ни разу не прервав его рассказа. Авдей рассказал Аиткулу, что был он крепостным крестьянином в Смоленской губернии. Служил конюхом у своего барина.

– У моего барина было две страсти – охота и лошади. У него была большая конюшня и псарня, барин прямо души не чаял в лошадях и собаках. Если барин был не в отлучке, либо на охоте, то по целым дням мог быть либо на конюшне, либо на псарне, следил за порядком, чистотой, все ли на месте, накормлена ли вовремя скотина. От нас барин требовал прилежания и усердия. Он больно уж серчал, когда видел какой-нибудь непорядок. Осенью в день память преподобного игумена Сергия Радонежского барин любил ездить на ярмарку в Кузьмичи, которая каждый год проходила там в память упокоенного старца-чудотворца. Как-то барин взял и меня с собой. Ох и славная это ярмарка, гремит на всю округу, народу туда съезжается видимо-невидимо. Чего там только нет – все, что душа пожелает. Барин, бывало, возвращался с ярмарки «разорившись в пух» – гол как сокол, без единого гроша в кармане, но всякий раз с прикупками: то щенка купит, то жеребца или кобылку. А как-то раз привез с ярмарки чистокровного арабского скакуна. Он купил его у какого-то басурманина-турка за огромные деньжищи, аж 50 тысяч серебром заплатил. Заложив под это дело целую деревню с крестьянами. Конь был действительно хорош, стройный и красивый, только уж больно хлипкий, не привыкший к нашему климату, все время мерз и простужался, оттого мы его непрестанно кутали в теплые попоны и кормили его отборным зерном. Мне же барин приказал денно и нощно находиться подле коня, что бы не случилось чего.

«Смотри, – говорил барин, грозя мне кулаком, – шельма, не проворонь коня, не то я с тебя шкуру с живого сдеру».

– Я старался исправно исполнять волю моего барина, неотлучно был при конюшне, да, видать, недоглядел. В одно утро, зайдя в стойло к коню, я увидел, что конь завалился на бок и бьется в трясучке, а из рта его выступает кровавая пена. Я его пытался водой с солью отпоить, но куда там, было уже слишком поздно. Сдох конь, как я ни старался его спасти. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, то понимаю, что, видать, кто-то подмешал в корм коню ядовитой травы-белены, видать, со злобы. Барин в ту пору был в отлучке, а когда вернулся, узнал, что его любимый конь издох, пришел в сильнейшее расстройство. «Ты почему, собачье отродье, недоглядел?!» – кричал он, ударяя меня кулаком по мордам. А я что: «виноват, барин, недоглядел», а он еще больше распаляется. Приказал он своему денщику Гришке – здоровенному бугаю, отходить меня по спине арапником. Всю спину мне Гришка в клочья изодрал, после чего барин приказал заковать меня в цепи и держать на привязи в медвежьей яме, словно я дикий зверь, без воды и хлеба. Думал, что Богу душу отдам, – продолжил Авдей свой рассказ. – Хотя, если рассудить, оно было бы и легче – помереть, чем терпеть такую несправедливость над собой.

Рассказал Авдей Аиткулу и о том, что была у него когда-то и семья: жена, детишки, только все они умерли от голода.

– А меня барин решил продать в рекруты. Он со своими людьми обращался хуже, чем со скотиной. Бывало, когда уж больно осерчает и распалится, так мог запороть до смерти. Только я оказался живучим. Вот после того случая и решил я податься в бега. По первому разу я бежал в Польшу. Польская шляхта зазывала нас, русских, обещая вольницу. Но по дороге меня поймали, снова посадили на цепь и держали так несколько дней без воды и хлеба. Потом я бежал снова, но меня опять поймали, продержали месяц в яме на привязи, а затем под конвоем отправили в солдаты. Так я оказался на царевой службе. Служил я кучером при артиллерии, я же сызмальства при лошадях. Еще мой отец служил у отца нынешнего барина форейтором – это когда управляешь передней парой лошадей в упряжке, запряженной цугом – как бы гуськом из четверки или шестерки коней.

Аиткул не все понимал, о чем говорил Авдей, все эти незнакомые для него слова: кучер, форейтор, цуг – были ему непонятны, но продолжал внимательно слушать его.

– Так вот, – продолжил Авдей, – солдатская жизнь была ненамного слаще, чем у барина. – Авдей на мгновение замолчал, он провел ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть со своего чела тяжелые воспоминания. – Ходил я на персов, аж до самого Каспия моря-океану. Ох и большое это море. Побольше нашей Волги-матушки будет, много в нем воды, аж берегов не видать. Только вся вода там горькая, и пить ее невозможно.

В начале XVIII столетия царь Петр I провел две успешные военные кампании, которые должны были проложить торговые пути через Центральную Азию и Афганистан в Индию. В результате этих кампаний персы вынуждены были подписать мирный договор с Россией, по которому ей отходили западное и южное побережья Каспийского моря. Русские войска заняли города Дербент и Баку, но вступившая на престол после смерти Петра Великого его племянница – Анна Иоанновна, вернула Персии завоеванные Россией территории.

Вернувшись из похода, Авдей снова задумался о своем будущем и снова решил податься в бега. Долго прятался, промышляя чем придется, бывало, что и не всегда по совести и по-христиански поступал.

– Голод не тетка, – словно оправдываясь, говорил Авдей, – кашей не накормит. Со временем подался на Волгу к бурлакам. Таскал с артелью лодочки плоскодонные с парусом – расшивы. Познакомился я с одним дьячком и тот справил мне «пропускное письмо» и с ним добрался до Азова, но тамошняя жизнь мне не приглянулась. Вода в море этом гнилая, и тяжелый дух у нее. Думал опять на Волгу податься, но свела меня судьба в кабаке с такими же, как и я, горемыками. Выпили, разговорились и сказывают они, что идут, мол, в земли дальние – за Яик. Был среди них один мужичок за старшего. Он мне и говорит: дескать, жизнь в землях тамошних вольная, барину твоему ни в жизнь тебя там не сыскать, идем с нами в артель.

– Ох и славно мы тогда погуляли! Мужичок стал у нас за атамана. Ходили мы по усадьбам и монастырям, брали золотишко, камни драгоценные. Бывало, и «красного петуха» подпускали, и по дорогам шалили. Но однажды наш атаман сказал, что не может он так более, что тяжела ему стала лихая жизнь не по Христовым заповедям. В ту же ночь мы пришли в одну церковь, разбудили тамошнего настоятеля, дали ему денег и велели отслужить панихиду по всем невинно убиенным нами людям и по своим безвременно усопшим товарищам. Просили у батюшки отпущения грехов. Затем поделили промеж собой награбленное добро без обмана и пошли с миром кто куда. Я хотел было податься обратно на юг, в вольные степи, да, видать, не судьба, по дороге случилось несчастье, – продолжал Авдей свой рассказ. – Набрел я на казачий разъезд. Я, знамо дело, сопротивлялся, но куда там… Скрутили, как цуцика, и обобрали меня до портков. Все забрали. Ладно хоть исподнюю рубаху оставили. Затем оковали меня и отправили в Мензелинск. Там держали в яме, в колодках, с другими ворами, беглыми и бунтовщиками. Есть не давали. Вот я и оголодал сверх меры, одни кожа да кости, «чистая смерть».

Много народу померло там от голода и пыток тамошних мучителей. Оттуда на волю была только одна дорога – смерть. Вот я и думаю: прикинусь-ка я мертвым, авось они и не заметят. И вправду, куда там разбираться, когда каждый день нас по дюжине, а то и больше умирало. Только штыком кольнули разок-другой в ногу, я зубы сжал, молчу и дышать перестал. Слышу, один другому говорит: «Кажись, преставился». Пришли люди, кинули в сани с другими покойниками, вывезли за город и бросили в канаву. Я дождался ночи, вылез и пополз в сторону леска. Там отлежался, отдышался и пошел куда глаза глядят. Шел сколько было сил, а потом вконец ослаб, и уже не было сил ни идти, ни ползти. Ну, думаю, все – отгулял Авдей Макаров сын свое. Начал Богу молиться, чтобы он грехи мне мои отпустил. Одно было страшно мне, что отдам душу без исповеди, не приняв святого причастия, словно собака бездомная или еще какой дикий зверь.

Пока Авдей выздоравливал, Аиткул думал, как ему поступить с ним.

Он мог бы продать его бухарским и хивинским купцам, которые часто проходили по этим местам с караванами, идущими на восток. Но что-то внутри Аиткула противилось этому решению.

Идя на поправку, Авдей поначалу ходил тяжело, но всякий раз, как выпадала такая возможность, старался помочь Аиткулу в делах по хозяйству. Со временем Аиткул стал привыкать к Авдею, да и тот, судя по всему, не хотел покидать нового пристанища. Спокойно ему было здесь. Не всю же жизнь ему по лесам прятаться. А тут какой-никакой, а кров есть, Аиткул кормит его, да, видать, человек он добрый, незлобивый и к нему хорошо относится.

Как-то жена спросила Аиткула, как он хочет поступить с Авдеем.

– На все воля Аллаха, – сказал Аиткул. – Пусть живет у нас, в хозяйстве лишние руки не помешают.

По всему было видно, что Авдей – мужик хозяйственный, работящий. Проведя последние годы в бегах, он соскучился по мужицкой крестьянской работе, по земле.

– Могу и кобылу подковать, – говорил Авдей Аиткулу. – Мне бы только силенок поднабраться.

Сыскали ему и одежонку из хозяйских запасов Аиткула. Платье было маловато. Авдей на целую голову был выше Аиткула.

– Ну и что из того, – весело говорил Авдей, осматривая торчащие чуть ли не наполовину из рукавов руки. – Не голышом же ходить.

Так и остался Авдей у Аиткула в стойбище и за пастуха, и за конюха. Он делал любую работу, которую ему поручал Аиткул, а тот его, в свою очередь, исправно кормил и не обижал. Правда, в первое время объясняться им приходилось с трудом. Авдей не знал башкортского языка, а Аиткул с трудом понимал язык уруса.

– Извиняйте. Я по-вашему не разумею, – оправдывался Авдей.

Но несмотря на это, оба, пусть с трудом, но могли договориться. Помогал язык жестов.

Однажды, отправившись осматривать новое пастбище, Аиткул решил взять с собой Авдея. Его усадили на невысокую пегую кобылку, и он сидел на ней, свесив свои длинные босые ноги, и временами казалось, что его пальцы вот-вот коснутся земли. За всю дорогу Авдей не проронил ни единого слова, он все глядел по сторонам, словно бы увидел окружающий его мир в первый раз: бескрайную степь, холмы, зеленую траву под ногами, небо над головой, птиц. Все Авдею было любопытно.

– Велико, Господи, творение Твое и всюду благолепие, – произнес Авдей.

Аиткул взглянул на Авдея и увидел на его лице просветлевший взгляд, наполненный жизнью. Авдей поднял голову, подставляя лицо солнцу, и закрыл глаза. Степной ветер обдувал его лицо шевелил волосы.

К полудню, когда солнце поднялось в самую верхнюю точку, они решили сделать привал, укрывшись под тенью деревьев, растущих на краю луга. Как только ослабили подпруги коней и сняли с них поклажу, Авдей вышел в середину луга, опустился на колени и зачерпнул в ладонь комок черной земли, он помял ее в своей ладони и, поднеся к лицу, стал с жадностью вдыхать ее аромат.

– Эх, хороша у вас земля! – сказал Авдей, отняв ладонь от лица. – Черная, жирная, душистая, – он еще раз поднес ладонь к лицу.

В уголках глаз Авдея блеснули слезинки, словно что-то оттаяло у него внутри.

Так и жил Авдей на новом месте.

Сегодня Аиткул хотел, чтобы Авдей остался в стойбище, пока они с Зиянгиром пригонят табун.

– Конь, – сказал Аиткул Авдею, указывая в сторону стойбища. – Вай, вай, – добавил он, прихрамывая при этом на одну ногу.

– А, захромал, – догадался Авдей. – Конь захромал?

– Якши (хорошо), – сказал Аиткул, видя, что Авдей понял, о чем он его просит, и добавил по-русски: – Хорошо.

– Якши, якши, – скороговоркой повторил Авдей и затряс утвердительно головой. – Не беспокойся, посмотрю я копыто.

Он поднес пиалу к губам и произнес:

– Спаси, Господь, – проговорил Авдей и с жадностью опустошил пиалу.

Молоко растеклось по его усам и бороде, оставляя белые следы. На лице Аиткула появилась улыбка. Заметив это, Авдей тут же обтер губы рукавом рубахи.

– Премного благодарствую, – сказал он. – Спасибо, рахмет, – повторил он по-башкортски.

Это еще больше развеселило Аиткула.

Авдей уже знал некоторые башкортские слова и при случае пользовался ими, вставляя какое-нибудь выученное им словечко.

– Якши урус, – сказал Аиткул, расплывшись в улыбке, и пошел прочь.

Глава 3

В середине первой половины XVIII столетия, с приходом к власти Анны