Кордон
Посвящается сержантам Границы
Огромная благодарность за помощь:
Игорю Николаеву
Юрию Валину
Максиму Дмитриеву
Александру Поволоцкому
Борису Михайлову
Сергею Павлову
Евгению Беденко
Наталье Хоромецкой
Екатерине Игумновой
Владимиру aka ИнжеМеху
Отдельная благодарность Андрею Уланову, подарившему свой мир
Пролог
– Будет больно.
Окажись гном медиком, он, возможно, постарался бы как-то облегчить страдания пациента. Хотя бы добрым словом и медовым леденцом. Но старый подземник был не лекарем, а механиком-оптикусом. И вместо «пациентов»принимал заказчиков. Тех же, кто приходит за «изысканной» – то есть совершенной, штучной работы, оптикой – не стоит ни утешать, ни, тем более, угощать леденцами. Даже медовыми.
– Я знаю.
Заказчик был под стать мастеру, строгим и лаконичным. Но человеком. Представитель людского рода не то, чтобы пугал… Инженеру из народа подгорных умельцев не пристало бояться потомков обезьян, только—только сверзшившихся с деревьев. Пусть даже сии обезьяны и считают себя творением Божьим. Да и какие боги у обезьян?… Скорее нечастый заказчик вызывал ассоциацию с духовым ружьем, которое, будучи заряженным, может храниться годами, в полной неподвижности, неизменно смертоносное. Все в его поведении было непривычным. странным для народов поверхности, суетных и нетерпеливых как птицы.
Заказчик расположился в кресле из эльфийского дуба. Обычном кресле ушастых, за которое люди готовы платить серебром по весу. Гном переоборудовал его под медицинскую лежанку. Это обошлось недешево, но окупилось быстро.
Над самым лицом человека повисла на кронштейне хитрая конструкция из хрома и полированного никеля. Больше всего приспособление походило на решетчатую маску и вызывало нехорошие ассоциации с пыточным инструментом. Маска впилась в глаза пациента тонкими щупальцами зажимов, зафиксировала веки, не позволяя моргать.
Но человек и не пытался. Лишь с размеренностью часового маятника подносил к глазам пузырек с каплями и увлажнял пересыхающие глазные яблоки. Не морщился, не пытался щуриться. Не проявлял никаких эмоций.
– Сегодня матрица с использованием новых присадок. Будет немного непривычно. Но безопасно.
Седовласый оптик передвигался по мастерской с неожиданной для его возраста и комплекции скоростью. Борода, заткнутая за широченный кожаный фартук, выбилась, растрепалась, окружила подбородок замершим белесым взрывом.
– Зачем? – голос заказчика звучал ровно, без эмоций. Гном промолчал, размешивая в чистой склянке белую пасту. Стеклянная плоская ложечка звонко стучала по бокам склянки. Шипела спиртовая горелка, булькала кастрюлька с дезинфицируемыми стеклянными основами в виде штампов—печатей.
– Зачем? – повторил человек, когда гном уже решил, что предыдущее слово исчезло, растворилось и в воздухе, и в памяти.
Оптик проверил кастрюльку, перевернул основы в кипящей воде. Выкрутил до предела колесико газовой горелки.
Зрение у гномов с возрастом не ухудшается. Зато слабеет цветоощущение и для тонкой работы нужно все больше света. И специальные очки с особыми стеклами, которые люди по скудоумию принимают за обычные линзы с диоптриями. Впрочем, на этот раз нужно просто больше газа для яркого пламени.
А вообще, следует присмотреться к этой новомодной «энергии солейл», что передается по проводам в стеклянные колбы с угольной нитью и дает яркий желтый свет. Как бахвалятся собратья с островов – свет почти солнечный, но мягче и терпимее для глаз. Если «солейл» так хорош, как говорят, то не придется передавать солнечные лучи с поверхности, через систему зеркал и линз, сложностью мало уступающую глазу…
Человек терпеливо ждал – если бы не регулярные, словно по часам выверенные движения левой рукой, с пузырьком – его можно было принять за труп.
Гном поднес склянку к глазам, повертел на свету, определяя консистенцию пасты. Долил несколько капель дистиллированной воды, плавным движением встряхнул сосуд.
Паста должна быть не слишком текучей, иначе она не сможет быстро застыть, принимая нужную форму. Паста должна быть не слишком густой, иначе масса затвердеет неоднородно, сформировав дефектную поверхность.
«В самую пропорцию», как любил говаривать братец, давно осевший в Стальном Городе. Родственник променял почтенное ремесло оптических работ на оружейное дело, которое стало и прибыльным, и не менее почтенным в последние полвека – с момента, когда люди, тролли и эльфы вновь решили убивать друг друга.
– Матрица, которую мы получим с новой присадкой, будет гораздо долговечнее и прочнее. Она сохранится в первозданном виде несколько лет. При должном обращении, разумеется, – мастер, наконец, счел возможным объясниться. – Соответственно не придется делать ее заново каждый раз, когда придет время исполнять новый набор линз. Следующие наборы я буду копировать с нее же.
Человек, если он не глуп, должен был задать правильный вопрос. И вопрос прозвучал.
– То есть можно сделать сразу несколько наборов? На этой новой прочной матрице?
– Да.
– И какова будет цена? – голос заказчика мог поспорить теплотой с зимним ветром.
– Цены не будет, – отрезал оптик. Взял длинными изогнутыми щипцами микроскопическую склянку, больше похожую на флакон драгоценных духов. Наклонил её над пузырьком с пастой. Свободной рукой сдвинул со лба на нос сложные многосоставные очки, щелкнул дополнительной линзой перед правым глазом.
Прозрачная капля сорвалась с острого края пипетки и бесследно утонула в вязкой массе. Мгновение – и поверхность запузырилась. Теперь следовало действовать очень быстро, пока реагент не превратил пастообразную основу в кусок смолы, что тверже и прочнее стекла.
«Будет больно», – хотел предупредить гном, но вспомнил, что он это уже говорил. Да и сама процедура была не в новинку для человека, который полусидел-полулежал в глубоком кресле. Прочного, крепкого дуба, не поддающегося вездесущей сырости подземелий.
Схватив еще одни щипцы, гном достал из кастрюльки стеклянную штуковину, похожую на маленький штамп, взмахнул ей, остужая. Эльфы вдобавок смазали бы стекло антисептической эссенцией, но мудрый подземный народ знает, что это излишне – кипячение и так уничтожает заразу. Времени не было, но инженер все—таки ухмыльнулся в бороду. Асептика – еще одна вещь, которую люди в своей мимолетной жизни не постигнут никогда.
Далее все слилось в единую, годами выверенную последовательность отточенных действий, своего рода ритуал. Щипцы фиксируют склянку с пастой в тисках. Прокипяченная ложечка скользит в склянку, легким движением наносит на штамп нужную дозу пасты, которая вот—вот начнет застывать.
Щипцы в правой руке подхватывают стекляшку, пальцы левой перекидывают еще одну линзу на очках. Раскрытое глазное яблоко пациента заполняет все поле зрения старых глаз подземного оптика. Щипцы быстро, с немыслимой для надземных макак скоростью, кладут штамп на глаз, по центру зрачка. Кладут и прижимают – не слишком сильно, не слишком слабо, с точностью заводного механизма. Со стороны кажется, что оптик действительно ставит печать на глаз, только вместо сургуча – странная паста.
Оставить на полминуты, пока матрица застывает, а слезная железа заходится в конвульсиях, затем повторить ритуал с другим глазом.
Заказчик левша, левый глаз «ведущий», с него и начат ритуал. Вторая доза смолы уже чуть изменила химические свойства, паста начала схватываться на открытом воздухе. И матрица, снятая со второго глаза, будет чуть хуже. Почти незаметно, исчезающе незаметно. Однако работа требует совершенства во всем.
На самом деле процедура обходится без боли, предупреждения чрезмерны. Может быть чуть горячо – реагент разогревает пасту. Но не больно. Проблема в другом – орган зрения слишком чувствителен, слишком нежен для таких манипуляций. И даже крохотная соринка вызывает слезотечение, моргание и конвульсивные движения глазного яблока. А матрица – не соринка. Поэтому, хоть линзы, изменяющие цвет радужки и улучшающие остроту зрения, научились делать лет пятьдесят назад, мало кто их заказывает.
На лице заказчика не дрогнул ни один мускул. Как обычно. У человека не может быть такого полного самоконтроля. Это противоестественно. И страшновато. Хотя в последнем старый оптик не признался бы и родному брату—оружейнику.
– Всё. Держите расслабляющие капли. Их принимать внутрь и компрессы – капните на тампоны. Вот так… Полежите с закрытыми глазами. Я скажу, когда можно открыть. Впрочем, вы же знаете распорядок.
Гном испытующе оглядел получившиеся матрицы, поднеся их близко к газовому огню, спрятанному в хрустальном стакане идеальной прозрачности. Почему—то каждый раз подземный житель вспоминал снятие посмертной маски. Хотя его работа была совершенно иной, суть процесса оставалась, в общем, той же самой. У скульпторов остается слепок лица покойника. А у него теперь имелось две точных копии глазных яблок странного и тревожного пациента.
Неплохо. Как всегда, очень неплохо, приемлемая работа. Теперь надо обработать матрицы и приступать к изготовлению линз. Этот заказчик никогда не приходит за готовым товаром, он всегда присутствует при работе и сразу забирает готовые изделия.
– Если новая матрица долговечна и надежна, то почему бы не сделать сразу несколько наборов? – неправильным голосом повторил правильный вопрос человек.
Гномы освоили тонкую и точную работу со стеклом много тысяч лет назад. Но стекло для таких линз не годится – слишком тяжелый и твердый материал. Надо использовать особую смолу, которую производят только эльфы – и, о, какую баснословную сумму подгорные механикусы готовы заплатить за секрет её приготовления! Смола одновременно прозрачна, легка и пластична. И дорога, безумно дорога и недолговечна – мутнеет от обычного солнечного света примерно через полгода использования. Приходится делать заново…
– Я доплачу. Щедро, – предложил клиент.
Гном не ответил, он работал. Вот пресс—штамп отформует предварительно разогретую пластину эльфийской смолы по форме матрицы. Пять шлифовальных кругов из камня, «жесткого дерева» и разных сортов войлока последовательно снимут лишнее и выгладят линзу до состояния, которое люди, с их тупым примитивизмом, именуют «задницей младенца». Безволосые обезьяны. Разве не кощунственно сравнивать чей—то зад с идеальной работой лучшего мастера—оптика известного Универсума?..
Все вручную, начиная от простого ножного привода, как на швейных машинках или ювелирных станках. Никаких паровых или водных машин. Мастер должен все делать сам. Чувствовать каждый из этапов, мельчайшее сопротивление под пальцами. Распределять секунды и движения с точностью часового механизма. Эта работа тоньше и важнее ювелирной, ибо драгоценный камень всего лишь украшает, особым образом собирая и формируя световой пучок. А некачественная цветная линза с единственным «мелкоскопическим» изъяном способна ослепить, или испортить зрение навсегда.
По два часа работы на каждый образец. Гном лучший в мире оптик, уже третье десятилетие лучший, ему не нужно, как обычному ремесленнику, тратить на линзу по двое суток. Он лучший. Но гном хоть и мастер, лучший из лучших – не машина. Живой мастер, в мышцах которого, капля за каплей, копится незаметная, неизмеримая ни для кого, кроме подгорного народа, усталость. И когда усталости станет чуть больше – вторая линза выйдет хуже.
Как и в случае с матрицей – на малость, тончайшее отклонение, незаметное не то что полному профану, но и специалисту. Однако все равно хуже – и подлинный мастер будет про это знать.
Впрочем, первый шлифовальный проход груб, механистичен. Есть время ответить человеку—орудию. Поэтому гном заговорил, неожиданно для пациента.
– Я не стану этого делать.
Мельчайшая пыль из—под круга не падает на пол, застеленный новомодным прорезиненным полотном: оно удобно в уборке, ему безразлична сырость. Но пыль смолы слишком легка. Крупинки, что мельче и легче самой мелкой пыли, уносит в вентиляцию едва заметный сквозняк. Та пыль, которую не унес ток воздуха, оседает на бровях, ресницах, бороде. Поэтому на нос и подбородок инженер надел изящный респиратор – десятки уважаемых мастеров окончили свою жизнь раньше срока, из—за осевшей в легких смолы.
Заказчик молчал. Потянулись часы, полные тишины, лишь скрипели ремни приводов да тихо постукивали инструменты. И лишь под завершение работы, когда в ход пошла тончайшая бархотка, а затем и эльфийский шелк, человек пошевелился в кресле.
– Так отчего мы не сможем договориться?
– Во—первых, в этом мало пользы, – мастер отозвался в охотку, словно ждал продолжения. – Линзы мутнеют, даже в закрытом футляре. Полная герметичность не спасет. Они все равно испортятся – и лишь чуть медленнее, чем на свету. Вы не сможете запастись ими впрок надолго. К сожалению, даже с матрицей каждую пару линз все равно надо будет делать и шлифровать вручную.
– А во—вторых?
– Я вам не верю.
Гном сидел за станком, спиной к дубовому креслу, и не оборачивался в процессе разговора, но в это мгновение почувствовал, как по спине прошел холодок. Словно вонзились в затылок две ледяные спицы. Нет сомнения, человек пренебрег рекомендацией, открыл глаза, буравя взглядом спину мастера. И гном поймал себя на мысли, что не хочет оглядываться.
Люди говорят, что глаза – зеркало души. Может и не врут. Обезьянам свойственно копаться в головах окружающих. Возможно, поиски блох и приводят к чему—то стоящему… Но в эту душу подземному мастеру вглядываться не хотелось.
– Я не всегда жил здесь, в юности я много путешествовал. Многое видел. Таких как вы – тоже. Редко, но мне хватило.
– Таких как я? – все тем же отвратительно ровным, невыразительным тоном спросил человек. Холод в затылке, казалось, окреп, ледяным языком прошелся по позвоночнику.
– Да. Люди, эльфы, орки… и мы тоже. Те, у кого в глазах лед и отчаяние смерти. Я знаю, что каждый раз, выходя отсюда, вы поправляете кобуру под правой рукой и думаете – а так ли вам нужен старый гном, делающий новые линзы дважды в год? Думаете, несмотря на все неприятности, которые вы очевидно и неизбежно обретете после моей смерти. Поэтому, один визит – один набор.
– Я могу забрать у вас новые матрицы и отдать их в работу другому мастеру. Более лояльному к ожиданиям клиента. Могу обойтись без них и заказать не штучную работу, а усредненные образцы. Без точной подгонки. Или, наконец, просто купить стеклянные линзы. Они не требуют частой замены.
– Это невозможно, и вам это известно, – голос старого оптика звучал столь же ровно, спокойно, невыразительно. Как у того, кто слишком занят работой, чтобы тратить душевные силы на заведомые глупости. – Во—первых, вы не найдете лучшей работы на всем континенте. Во—вторых… Конечно, вы можете пользоваться просто линзами, не откалиброванными точно под вас. Или даже стеклом. Но это глупо. И за глупость вы будете платить зрением. Собственно…
Гном оторвался от работы. Щурясь, посмотрел на свет готовую линзу, держа ее миниатюрным пинцетиком из мраморного можжевельника. Как и все в мастерской, пинцетик стоил невыносимо дорого – его древесина никогда не высыхала и всегда сохраняла дивную упругость.
– Собственно, это произойдет в любом случае, вы знаете сами. Постоянное ношение таких приспособлений травмирует роговицу. Даже невесомых линз, идеальной, бесскверной подгонки. Травмирует понемногу, но день за днем, месяц за месяцем. Это неизбежно. Однако, с моими линзами вы потеряете зрение на несколько лет позже. Мы оба знаем и помним об этом.
Чувство морозных иголок на спине, под толстой шерстяной рубашкой, исчезло. Сразу же, будто повернули колесико на газовой лампе, и синеватый огонек лишился притока живительной субстанции в стеклянной колбе светильника.
– Готово.
Тем же пинцетом гном сложил линзы в деревянный футляр, выстланный изнутри мягкими подушечками.
– Ваша плата.
Мешочек с монетами опустился на стол, глухо звякнув настоящим тяжелым золотом. Ни заказчик, ни исполнитель не признавали расписок и банковских билетов. Всегда только монеты – те, которые невозможно отследить. Как там говорил легендарный сквернавец Хуго Мортенс, не одно десятилетие отходивший главарем банды наемников? «В жопу справедливость, где мое золото довоенной чеканки?!»
Рука в тонкой кожаной перчатке приняла деревянный пенал из огромной лапы гнома. Мастер широко улыбнулся контрасту: у него столь короткие и толстые пальцы, кровяные колбасы, не иначе. А способны проводить столь малые и хитроумные манипуляции, непосильные для узкой и длинной ладони надземного.
– Матрицы? – уточнил для порядка оптик. – Могу передать.
– Оставляю на квалифицированное хранение. Как вы совершенно справедливо заметили… – на тонких губах визитера впервые появилось слабое подобие улыбки. – Они ничего не стоят без вашего мастерства. До встречи через шесть месяцев
******
Может показаться удивительным, но одновременно с этой холодной, расчетливой беседой профессионалов, каждый из которых был непревзойден в своей специализации, далеко—далеко, в иных краях, в другой стране, вели другой разговор.
Никак не связанный с чудесами оптики. Однако разговор этот протянул незримую нить меж двумя людьми. Удивительную нить судьбы, что повлекла их навстречу друг другу, сквозь жизни и смерти других…
На залитой лунным светом тропе, что по—змеиному петляла сквозь осыпавшийся подлесок, стояли семь человек. Один против шестерых.
– Руки в гору, пан ахвицер! А то, Бог свидок, стрельну! Вдруг и попаду? Надо оно вам? – на «ахвицера», срывая голос, кричал пацаненок—оборванец. Винтовка ходила ходуном в руках юного бандита, в латанной—перелатанной бурке.
Больше всего, пан ахфицер, то есть прапорщик[1]Корпуса Кордонного Безпечинства Анджей Подолянский боялся не выстрела. И не последствий выстрела. Оборванный граничар целил из винтовки прямо в живот – намекая, что быстрой смерти не будет, придется помучаться. Края вокруг дикие, армейским патронам пули обычно опиливают, чтобы в ране лепестками раскрывались.
Его пугало, что голос дрогнет и даст петуха.
– И не опасаешься, ты, граничар, с Корпусом ссориться? Меня застрелить недолго. Бойцов моих перерезать не дольше. А вот потом что? Не дадут ведь тебе жизни. Надо оно тебе?
Вышло… Приемлемо. Не плац—доклад, конечно, флаги в высоте не затрепетали бы от рыка. Но вполне, вполне. Держащие Анджея за руки даже присели от неожиданности. Но хватку не ослабили. Сволочи.
В общем, не генералы вокруг, а на полдюжины окруживших контрабандьеров[2]и того хватит. Контрабандьеры, судя по одежке из местных крестьян—граничаров – в далекие, еще королевские времена, обязанных нести вспомогательную службу по охране границы – оттого и имя приклеилось.
Анджей исподлобья смотрел на врагов. Хорошо крестьяне живут – дай Царица Небесная каждому так жить! – ни одного самопала-однозарядки. Как на подбор, у всех в руках армейские винтовки—«барабанки». Новенькие, чистенькие, ремни не вытертые, приклады без царапин…
Зато в ссадинах были лица и ребра граничар. Пограничников брали живыми, и в скоротечной ночной сшибке в ход пошли приклады и кулаки.
Револьверы и винтовки у Анджея и его подчиненных забрали. Подчиненных связали, залепили рот кляпом и уложили тюками под кусты. Прапорщику заломили руки и поставили на ноги.
Анджей стоял. Поминутно слизывал кровь, веселым ручейком текущую из носа. Левый глаз заплывал, саднили отбитые ребра – изрядно поваляли по земле и напинали повсюду, куда только дотянулись. Но счет все равно был не в пользу нападавших. За две минуты драки Подолянский успел оставить отметку почти на каждом.
У главаря, который стоял рядом с оборванцем, держащим прапорщика на прицеле, на поясе висели две кобуры. Из кобур призывно торчали рукояти револьверов, касаясь друг друга антабками.
– А чего нам бояться? – радушно улыбнулся главарь. Точно главарь. Наглый—наглый, и улыбка паскудная. Высокий, темноволосый, черноглазый, кожа холеная. Не местный, сразу видно. Аборигены все больше светлые, выбеленные солнцем, снегом и ветром.
– Так чего бояться? Брюхо вспорем, каменюк набьем, в Лабу[3]кинем. Она барышня жадная, никого еще не отдала! А ты чужой, только приехал. Нужен ты кому больно! Кроме Лабы – она у нас любвеобильная.
Контрабандисты слаженно, будто репетировали, заржали. Смех звучал на диво гнусный. Коронный[4]злодей, поддержавший ворогов улыбкой, продолжил:
– Пропал офицерик с двумя бойцами, так что с того? Места у нас дикие, лесные. Орки через реку только и шастают: туда—сюда, туда—сюда. Кто вас всерьез искать будет? Спишут на Племена, да рукой махнут. Ну да, – спохватился главарь, сунул правую ладонь за пояс, – начальство твое еще родителям отпишет. Пал, мол, ваш драгоценный сыночек, опора нации, при исполнении. Героически, так сказать. Сракой прямехонько на штык насадился и помер в корчах, даже левой ногой не дрыгнув. Все имение в слезах утонет. Есть ведь оно, именьице, по морде гладкой вижу, что есть!
Граничары снова прегнуснейше заржали, уподобившись подлому зверю гиене.
Анджей, ища опоры и оттягивая неминуемое, воззрился на своих бойцов. Оба нижних чина, ландфебель Водичка и рядовой Бужак, лежали, не рыпались. Теперь и за их смерть отвечать…
И ведь только-только имена запомнил! Неделя службы за спиной – в заставских коридорах еще плутать приходиться, куда там имена запоминать! Так первое время и различал, что один – унтер медведеобразный, второй – рядовой чистопогонный, взором несколько бессмысленный.
Оба два надежно связаны и уложены под терновым колючим кустом, изображают йормландские колбасы под лунным светом. Тихо лежат, глаза бесстыжие попрятали.
Олухи Царицы Небесной! Как так?! Не первый же год служат! Могли хоть чуточку внимательнее быть! Ушами прохлопали, будто мумаки[5]длиннобивневые… Понятно, прапорщик новичок в кордонных делах, какой спрос с него, но они—то!
Неправильный главарь, отнятые револьверы, бестолковые подчиненные… Перспектива умереть спустя минуту. И улыбка геологической барышни, всплывшая в памяти нежданно—негаданно. Видела бы она, что тут творится, в обморок грянулась бы всенепременно. Видение надуло губки, подмигнуло обнадеживающе, исчезло.
– Да ты не бойся, не бойся, пан ахвицер, – шумно потянул носом оборванец в треухе с оборванным «ухом», – Мы тебя небольно застрелим. Раз, и все! А живучий будешь, так и штык испачкаем, не побрезговаем. Поспособствуем, так сказать. Шоб как положено, от железа. Будто свинья!
Анджей рванулся вперед, залепить сопляку «крюком» в ухо. Граничары по бокам хоть и ожидали чего—то подобного но слабину дали. Самую чуточку, самую малость. Но прапорщик смог согнуть руки. Рыкнул, для проформы. Кивнул себе, удовлетворенно.
Гнев будущего покойника контрабандьеры съели, не подавились. Заржали все, как один. Даже главарь, что неотрывно пялился на прапорщика – и тот оскалился.
Скалься, на здоровье. Слабина есть. И моё есть. И дышать уже чуть легче.
Подолянский перевел взгляд на подчиненных. Если начнут убивать с них – то дышать станет нечем. Ведь оба—два хотя и лопухи бессовестные, но все же его! И вообще, кто в наряде старший, тот во всем и виноват… Стыдно, Анджей, стыдно!
Вокруг смеялись граничары, шумел запутавшийся в ветвях ветер, гулко стучало сердце в груди…
…Листвы подгнившей нету – на тропе подловили, не в зарослях. Да и заросли те – лещина, дубовая поросль – облетели давно, конец октября на дворе. Ох, хоть в этом везения капелька – морозом грязь прихватило. По толстой корке подошва не так скользит…
В спину больно ткнулся ствол, молчаливо намекая, что смех смехом, а у ежа кверху мехом. Весело злодеям, но никто из них не расслаблялся. И о том, чтобы кинуться, дернуть, свалить с ног, в горло вцепиться, и речи не идет… Пока. Вдруг да вывернется момент!
Анджей в который раз тяжело вздохнул. «Момент заветный…». Ведь хотел же «мышебойку»[6] на резинке в рукав пристроить. Все лень! О которой предупреждал Яремчук. Старый шулер, плохих советов товарищам-сокамерникам никогда не давал. Умнейший был злодей-мздоимец, хоть и герба у бывшего полицейского, русина наполовину, отродясь не имелось.
В крохотном пистолетике всего две пули – хоть и весьма серьезного калибра – и перезарядка сущее мучение, но сейчас и один выстрел полезен до крайности. Жахнуть в лоб кому Заступница Небесная пошлет, а в суматохе всякое случиться может.
– Ты, что, пан ахвицер, прибалдел с перепугу? – граничарский главарь, словно услышав мысли Анджея, начал делано коверкать язык, уподобляясь свите. – Или замерз? Давай—ка еще раз повторим. Ты товар мой пропускаешь, и идешь себе лесом. Подальше. И сегодня подальше идешь от моей тропы, и завтра. И вообще, до скончания службы краем обходишь. Сговоримся – в обиде не будешь. А не сговоримся – так Лаба рядом. Соглашайся. Правда, уж прости, с вояра такого завзятого, расписку возьму.
– Какую расписку? – буркнул Подолянский, набычившись. Фантазиям предаваться – дело полезное. Но раз никаких огнестрельных запасов ни за пазухой, ни в рукаве, надо возвращаться на грешную землю. И надеяться на слабину.
– Такую—растакую. О сотрудничестве взаимовыгодном, – кротко улыбнувшись пояснил, будто неразумному ребенку, главарь, – Я, мол, такой—то и такой—то, герба такого—то. Распрекрасный из себя, обязуюсь с достопочтенным паном Лемаксом, главою контрабандьеров Вапнянского уезда, дружить, горелку смачно пить и вкусно заедать. А следом торжественно клянусь и честно—сердечно обещаю товары и глубокоуважаемых курьеров пана Лемакса пропускать, еженощно и ежедневно, без досмотру и пошлого обыску.
Ваши все пишут, не сумлевайся. И поручики, и гауптман. Даже сам ясновельможный полковник Луцкий, что в Вапнянском баталионе[7]сидит – и тот написал, поднатужился, крысюка ему в дупу. – Главарь отточенным, театральным движением приложил руки к сердцу. – Мне брехать ни к чему. Не веришь – уточни. И чужим именем подписывать не советую. Мы—то не дурнее паровоза, уточнили кой—чего по малости. Фамилие твое, к примеру, Подолянский, на гербе три медведя в красном поле, сам ты гвардионус бывший, родом из Дечина.
– Распи—иску? – протянул Анджей, чувствуя, как паровым молотом начинает стучать в груди сердце, а по спине текут холодные ручейки пота.
Как бы ни храбрился прапорщик, но в двадцать один год помирать страшно. И не радовало, что земля подмерзла, и кишки не по грязи придется собирать… Одно хорошо – голос не дрожал перед смертью.
Анджей повел плечами, вздернул подбородок. Глубоко вздохнул – и рванулся уже не для проформы, вниз и вправо, на сильную руку. Левая нога предательски скользнула по грязи, в голени стрельнуло болью. Выдержали, скотины. Снова дали слабину, аккурат на правую руку – но ухватили в четыре руки, стреножили… Хорошо хоть мордой в землю не сунули, оказали уважение!
– В сраку иди, курец замерзший! – зарычал прапорщик, не пытаясь, впрочем, снова вырваться. – И расписку ту, сам напиши, да засунь себе поперек до самых гланд! Подолянские со злодеями дружбы в жизни не водили! А с тобой, падла, я и на одном огороде не присяду, чтоб тебе холера нутро вывернуло, утырка неумытого!
– Грубый ты, паныч, словно барбоска! И где только слов таких поганых нахватался? Лаешься, что тот каторжанин. А еще ах—ви—ци—ер! – главарь осуждающе покачал головой, состроил на лице недовольную мину. И, чуточку рисуясь, выхватил из левой кобуры револьвер.
«Марс». Точь—в—точь такой же пятнадцать минут назад был в кобуре Анджея.
Главарь покачал револьвером, поднял, целя в голову. Злодеи из—за спины предусмотрительно убрались, держащие по бокам чуть отстранились.
«Чтобы казенными мозгами жупаны не заплескало. Которые хоть краденные, а уже свои», мелькнула мысль. Рассмешила, почти до слез.
Что ж, судьба, значит. Чем мы меряем, тем и нам отмеряют. Сразу за веселой и грустной мыслями, пришла похабная: «А если бы не башку тогда отрубил, а что иное?» Или сперва иное, а голову после?
Пан Лемакс медленно взвел курок, посмотрел вдоль ствола. Прищурился…
Анджей кулем рухнул на землю, на мгновенье расслабив все мышцы. Крепко державшие его злодеи захлопали глазами, разжали пальцы, упустив добычу. Да и как не выпустить, когда шесть с половиною пудов в мокрой и грязной шинели валятся из рук?
Подолянский метнулся под ноги Лемаксу, попутно цепляя за штаны всех, до кого дотянулся, и на кого хватило длины рук. Зацепил, повалил – больше суматохи, больше куча, больше шансов дотянуться до оружия. Револьвер, винтовка, нож, плевать, лишь бы ухватить! Да и граничары не армейцы, не рискнут стрелять, когда можно задеть своих. А где тут чужой, где свои, в темноте, да в мешанине драки не разберешь!
На прапорщика свалилось два контрабандьера, следом рухнул третий. Анджей зарычал, вывернулся, сшиб кого—то, подмял под себя, ухватил за горло, чувствуя, как трещат хрящи под пальцами.
– Хер вам всем в сраку, отродья свинячьи! – захрипел прапорщик утробно. Тело под ним забилось, выгнулось дугой, заскребло пятками по осенней земле.
– Отставить душить поручика! – рявкнул кто—то над ухом голосом начальника заставы. Подолянского тут же подбросило в воздух мощным ударом в бок. Анджей слетел с тела врага, вскочил, готовый снова ринуться в бой. И уперся носом в дуло револьвера. За «Марсом» виднелся гауптман Темлецкий собственной персоной. Реальный и осязаемый, как утром, на выходе наряда. Тогда, правда, гауптман был без револьвера в руках.
– Свои это все, господин прапорщик, свои! – заблажили связанные бойцы, повыплевав казалось бы надежно запихнутые кляпы. – То проверка, господин прапорщик!
– Ландфебель Водичка и рядовой первого класса Бужак говорят вам чистую правду, пан Анджей, – гауптман улыбнулся, вокруг глаз собрались смешливые морщинки. Улыбнулся, но револьвер не убрал. – Каюсь, грешны, грехом смертным. Но и поздравляю вас. Вы только что с блеском прошли нашу маленькую проверку.
Из—за кустов вышли еще несколько человек. Прапорщик узнал двоих офицеров с заставы – поручиков Свистуновского и Дмитра Байду, командиров первого и второго взводов соответственно. Остальных Анджей еще не видел, но – судя по форме и погонам Корпуса – тоже люди в лесу не случайные.
Взъерошенный прапорщик от души выругался, обложив по матери всех присутствующих, кордон, лес, грязь. Не забыл и любвеобильную Лабу, протекающую в трех верстах, и славный Круков с прочими Вапнянками.
– Душевно выражаетесь, пан Анджей, – протянул поручику руку подошедший офицер. Невысокий, в круглых очках, со здоровенной, явно не револьверной кобурой на ремне. – Гауптман Орлов, начальник «трешки».
Подолянский пожал, борясь с желанием за эту самую кобуру схватиться и, следом, «надеть» гауптмана на колено, добавив по загривку. Шутники, мать их за ногу да головой об пень!
– Птиц, ты, это, ты отойди от моего парня! Думаешь, лупару повесил, так самый главный лев в мире животных? – с деланной злостью отпихнул Орлова Темлецкий. – Прапорщик с моей заставы, не с твоей, я главное право имею! Вопросы?!
– Отсутствуют, – гауптман блеснул окулярами, отшагнул в сторону.
Темлецкий вернул револьверы Анджею, окинул критическим взглядом поручика. Оправил китель, расправил плечи, прокашлялся и набрал в легкие побольше воздуха:
– Прапорщик Анджей Подолянский герба Три Медведя! Я, гауптман Владислав Темлецкий, герба Три Сороки, прозвищем Цмок! – Тут гауптман сбился с пафосного тона и, наклонившись, прошептал Анджею на ухо. – Это, прозвище. Довожу до вашего сведения сразу, чтобы вопросов глупых не возникало. – Темлецкий отстранился, вернулся в прежнюю, бравурную позу: плечи развернуты, подбородок вскинут, грудь колесом. Гауптману не хватало только барабана под ногой – и был бы вылитый Малыш—Сицилианец[8].
– Перед лицом присутствующих здесь офицеров, нижних чинов и Кордона, без которого жизни нет, и на котором жизни нет тоже! Заявляю, что вы, господин прапорщик, достойны и своего герба, и звания. За сим же, рад приветствовать вас в рядах Четвертой заставы!
Под ногами заперхал недодавленный «злодей», судорожно разминая горло…
Глава 1
Я живу в лесу глубоком
Я живу в глухой Тайге!
И в молчании одиноком
Мыслю только о враге![9]
Захмелевший прапорщик качался в седле. В голове бурным потоком шумел водопад.
Сразу, как гауптман закончил речь, «новоприбывшему»поднесли чашу. И какую! В той чаше половине пьянчуг Дечина утопиться можно, и еще на палец до края не доплеснет. Но выпил, справился, и тут не уронив чести гвардейской! Хотя сколько той чести осталось… Но о плохом думать не хотелось. Не время и не место. Да и где то плохое. В прошлом глубоком.
Анджей оперся о луку седла, закрыл глаза.
Хорошо быть… Снова чувствовать. Горечь и сладость настойки, обжегшей разбитые губы. Запах прелой листвы под ногами. Ветер, охладивший разгоряченную кожу. Стук сердца в груди. Звездное небо, а не решетку, над головой.
Хорошо быть живым.
Прапорщик открыл глаза. В одно, можно сказать, строю, ехали офицеры двух застав, четвертой и третьей. Шумели: «с «двуйкой» у нас, пан Анджей, не мир, не война, в спину не стреляем, но в суп плюнем, и нижних чинов под дверь насрать отправим с превеликим удовольствием! Потому и не позвали вылупков! Отчего вылупки поголовно? Ну как сказать, послужите – поймете! А «первая» далеко, через Шпрею[10], мы с ними вообще никак». А про блиц-шквадрон[11]гауптмана Побереги и вовсе лучше не вспоминать в приличном обществе! Ибо место тому гауптману в самой вонючей выгребной яме! Ходит он, усиками своими сверкает, фацет[12]драный!
Горланили песни, слов которых Подолянский не знал. «Видит Царица Небесна, выучу! Память хороша и горло стальное, в Академии, в роте курсантской первым запевалой был!» Угощали новичка живительными напитками и кордонными байками, которые рассказывалис со всеми подробностями – будто и не было рядового сотава вокруг: «честью клянусь, клыки у него были, вот такенные, в локоть, в два локтя! И фляжечка вот эта самая на ремне, крохотулька!». Хвастались о подвигах: «вот помните того, у кого фляжку забрал? Не помните?! Потом снова расскажу! У ихнего военного вождя – киксади по-орчачьему! Гросса Шланга его звали. Чуть ли не в сажень та шланга! Будто мумак какой, идет, по земле волочит, прости, Царь небесный, аж завидки[13]берут! С одного выстрела перебил! А фляжечку затрофеил!».
Да и вообще, говорили только о хорошем. От чего плохое и мертвое выветривалось из памяти…
О враге, что тайно бродит
По тропам в полночный час
И случается, находит
Пулю меткую от нас
Не страшит его коварство
В нашем сумрачном лесу:
– Я охраны государства
Службу честную несу!
Прапорщик внимательно слушал, с готовностью смеялся, где надо, и где не надо, пытался подпевать. Плевать на слова – чтоб громко выходило, вот главное! А слова, что слова – запомнятся! Раз услышал, второй услышал, в голове и уложилось!
Важнее другое – рядом были те, за кого он готов был отдать жизнь и душу. Искренне веря, что и они не задумаются ни на миг, если потребуется такая же жертва. Рядом были свои. И он был здесь свой.
Чувство, казалось, забытое за год. И возродившееся из пепла. Затоптанного презрением бывших сослуживцев, проклятиями родных и близких, окриками охраны… Забылось вдруг все плохое. И ревность, жгучей волной, хлещущая по телу, и холодная, как снег, обжигающая ненависть, и кровавая пелена перед глазами. И даже небо, перечеркнутое паутинной сталью решетки, выветрилось из памяти.
Анджей снова закрыл глаза, вцепился в поводья – хмель повел за собой.
Выдохнул. Царица Небесная, хорошо—то как!
– И клянусь я, братья, честно
Государство охранять!
Спать нельзя, забудь подушку,
И всегда ты будь готов –
– На винтовочную мушку
Брать лихих врагов!
Ехать, впрочем, довелось недолго – место проверочной засады, выбиралось с таким прицелом, чтобы ноги не бить. Они не сапоги, не казенные.
Не прошло и часа, как широкая тропа вывернула на проселочную дорогу. А там – и песню очередную допеть не успели – показались знакомые стены. Анджей прищурился здоровым правым глазом. Даже сквозь хмельную дымку стены родными не стали – прошла всего неделя, как перевели сюда служить. Родными не стали, но почти—почти…
Высокий, в рост, забор вокруг заставы был сложен из массивных валунов, символически скрепленных раствором. Камень в здешних краях все еще был куда дешевле привозного кирпича. Из таких же валунов, в незапамятные времена – Подолянскому дату называли еще в Крукове, при вручении предписания, но он благополучно забыл: где—то с полсотни лет назад – был возведен первый этаж длинного, шагов в тридцать пять, здания. Второй этаж деревянный, совсем не капитального вида – мансарда, удивительно несерьезная для Кордона. Странность объяснялась легко – надстраивали временно. Но потом то ли с камнем беда случилась, то ли с каменщиками. А дерева, и, соответственно, досок с бревнами, вокруг море. Зеленое такое, ветвями шуршащее…
На верхотуре обычно жили рядовые и унтера, не обзаведшиеся личной жизнью на окрестных хуторах и селах. А такому личному составу, временное, ставшее постоянным, особых трудностей не составляло, благо, то наряд, то еще какое развлечение. Поэтому второй этаж так и стоял холостой вольницей, уже просевшей на один угол.
Окна первого этажа светились иллюминацией. Особенно ярко газовые рожки выкрутили в кают—компании, здоровенной, на треть этажа, зале, располагавшейся справа от дежурки.
Анджей бессвязно выругался: окна первого этажа, на случай обороны, были забраны толстыми железными решетками. Отчего прапорщику, по недоброй памяти, препаскудно спалось первую пару ночей.
Иллюминация на заставе была обычным делом. Парадоксальным образом Кордон, сиречь приграничные земли, схож с любым крупным городом. И там, и здесь, жизнь ни на миг не останавливается. Уходят и возвращаются наряды – границу без присмотра никак оставлять нельзя – и Племена под боком, и граничары без бдительного присмотра шалят.
Да и все прочие власти приходилось по факту заменять именно пограничникам. Пристав—то в Вапнянке сидит, и по уезду еще с десяток надзирателей. С таким «многолюдьем» – какая там монополия государства на насилие? хоть что—то в столичную казну отправить и совсем уж дикого кровопролитья не допустить – и то служба.
Навстречу шумной кавалькаде сами собой распахнулись ворота. Рядовых, которые возились с тяжелыми створками, Подолянский даже не заметил. Кто—то затянул новую песню, подхватили, тут же сбившись – одновременно спешиваться и петь оказалось даже для офицеров делом неподъемным.
Анджей кое—как сполз с лошади, гикнул, порадовавшись, что задел и обрушил кривенько сложенную поленницу. Качающегося прапорщика ухватил оберландфебель Вацлав, седоусый каштелян[14]заставы. Смахнул с плеча глупо улыбающегося Анджея прилипший листок, хмыкнул в усы и потащил вяло сопротивляющегося прапорщика в заставские подвалы, в свою вотчину. Махнул рядовым, чтобы занялись лошадьми. Скотина не человек, к тяготам и лишениям кордонной службы приспосабливается плохо. И помереть может. Хотя револьвером ей в лицо не тыкают!
Спустились по лестнице, выложенной свежими, не затоптанными еще деревянными плахами. Миновали в обнимку короткий неосвещенный предбанник, вошли в извилистый подвальный коридор. Вацлав стащил с прапорщика грязную шинель, чтобы прапорщик не загваздал грязью стены и вещи геологов, вповалку накиданные в коридоре. Ученый люд, об корягу их, да в дышло, третий день все никак не мог перенести скарб в выделенные им комнаты.
Коридор делал несколько поворотов. Вацлав пошел бисеринками пота, удерживая тушу Анджея – «Голову, голову береги, расшибешь к дидьку, хай ему грець!» – прошли еще один предбанник…
Наконец Вацлав уронил Подолянского в кресло – «Роскошное, чуть ли не княжеское, не по чину совсем в подвале посреди Кордона!» Прапорщик понял, что они все—таки на месте. В подвале едва уловимо пахло гарью, застарелым мокрым пепелищем…
******
…В первый день по приезду Подолянский оказался предоставлен сам себе. Не было на заставе ни одного офицера, не говоря уже о начальнике. Все на границе. Кто в дозоре, кто в секрете, а кто и в засаде – ждет нарушителя дабы заса… задержать!
Анджей бесцельно бродил по заставе, внимательно разглядывая место будущей службы. Вспоминал недавний разговор, перевернувший жизнь с головы обратно на ноги:
« – Вам предстоит провести на Кордоне несколько лет. Естественно, офицером, не рядовым стражником – вы же из старой шляхты, должна быть грань. Сами понимаете, общество взволновано. Волна должна спасть. Год, два, три… И все, про вас забудут даже в самых замшелых будуарах. И вернетесь. Это я вам обещаю!
Подолянский провел рукой по чисто выскобленному черепу, подавил желание сесть прямо на пол – новые привычки въедались быстро, почти мгновенно. хмыкнул недоверчиво.
Неизвестный, чья размытая фигура еле угадывалась в темноте, недоверие уловил. Прищелкнул пальцами:
– К словам человека, который вытащил вас с каторги, я бы на вашем месте, прислушался.
– Я до сих пор не знаю цену.
Фигура в тени дернулась.
– Вы серьезно меня выручили. Хоть и не зная об этом. Считайте это благодарностью, пан Подолянский.
– Не Твардовский?[15]– По—простонародному цыкнул зубом Анджей. Старый приятель Яремчук оценил бы класс мастерства.
– Не ждите меня в грозовую ночь, Анджей, я не приду. Впрочем, не удивляйтесь, если некоторые вещи в вашей жизни будут меняться в лучшую сторону сами собой и без вашего ведома. Считайте, что это и есть цена…»
Пока что, такая сделка, что греха таить, прапорщика вполне устраивала.
******
За спиной что—то громко падало, рушилось, ломалось и ругалось. Изогнувшись, держась за высокую спинку, чтобы не упасть – опасное это занятие, истоптанный ковер под ногами падения не смягчит – Анджей повернулся.
Каштелян выбрасывал из здоровенного шкафа вещи со скоростью картечницы – от множества летящих предметов у Подолянского даже голова закружилась.
– Гыр на вас! – рявкнул оберландфебель. – Думали, у Вацлава голова дырявая?! Вацлав все помнит, все знает! Всех оденем, всех обуем…
И не оборачиваясь, каштелян скомандовал:
– Подъем, господин прапорщик, и комм цу мир нах[16]примерка!
Пошатываясь, Подолянский встал, неуверенно шагнул. Неведомая сила тут же повлекла его в стену. Прапорщик на ногах все—таки устоял, вцепившись в спинку кресла – аж пальцы побелели.
– Гыр на вас… – грустно повторил присказку Вацлав и, горько вздохнув, распахнул другой шкафчик, поменьше. – Сами пьют как кони который год, а молодого своей мерой угощают. Помрет он в корчах, кто службу нести будет?! На, хлебни, а то смотришься будто погань бледная, сиртя—подземник[17].
Анджей с подозрением уставился на врученную чарку, наполненную чем—то непонятным, черно—маслянистым.
– А… Это что?
– Вудку с двух рук жрал, не спрашивал, – пробурчал каштелян, – а тут кобенишься! Пей, паныч, отрава не сильнее вина.
Подолянский неловко перекрестился левой рукой, опрокинул в себя…
– Это что такое было, пан Вацлав? – Ошалело тряхнул головой Анджей через несколько минут.
– Что, хороша отрава? – Ухмыльнулся каштелян.
– Да уж… – голова была чиста и свежа, разве что где—то далеко гуляли колокольные отголоски выпитого, с каждым мигом становясь все тише и тише.
– Кордонный сбор за нумером девять! – Вацлав довольно выпятил грудь и подкрутил усы. Гордости в голосе каштеляна было – в Лабу перелей, из берегов выхлестнет, – вот этими вот руками собранный и сочиненный!
– И слово над ним говорено? – усмехнулся прапорщик. – Или сугубо местное колдунство, без слов, но с песнями?
– Никакой магии! – с видом злодея—заговорщика произнес Вацлав и подмигнул Подолянскому. – Совсем никакой, но я, если между нами, всем говорю, что секрет у орочьего шамана горящей головешкой выпытал.
– Могила! – совсем как в детстве перекрестил рот Анджей.
– От и добре!
– Пан Вацлав, – нахмурился прапорщик, – раз у нас с вами общая тайна вдруг завелась, то прошу звать меня на «ты» и «Анджеем». Без «пана» и «господина». Мы, все-таки, на некоторые шляхетские привелегии право имеем.
Каштелян шевельнул усами – улыбнулся, что ли?
– Вне строя – запросто, Анджею. Но как кто другой рядом, то сугубо как устав велит. Сами понимаете, субординация, выслуга лет.
– Добро, – кивнул Подолянский. – Устав – книга святая, грех нарушать.
– Вот и договорились. А теперь, – улыбка сошла с лица Вацлава, кастелян осунулся и посерьезнел, – вставайте, господин прапорщик, да примеряйте форму. Маловата она чутка, и погоны еще причеплять надо, но тут уж не обессудьте. Кто ж виноват, что вы своего герба живое олицетворение. Это нижние чины у нас медведяки, а офицеры все больше субтильные. И поторопитесь, Царицей Небесной прошу. Без вас начинать не положено, а господа офицеры, да у накрытого стола, да рядом с бутылками откупоренными…
Вацлав смешно зажмурился, отчего стал похож на странного сухопутного тюленя, покачал головой.
– Озлятся, слюною захлебываясь. И вообще нехорошо выйдет.
Анджей фыркнул, стянул изгвазданную форму, шипя от боли в ребрах – если так со своими обходятся, то чужих, наверное, и вовсе в грязь вбивают… Замер, не зная куда сложить задубевшие комки грязи. Старый ковер, расстеленный в подвале, был изрядно протерт, но чист, на удивление. Оно и понятно, пока доберешься, переходами да лестницами, все с подошв облетит. И он тут теперь, явился, прости Царица Небесная…
– Здесь и оставляй. Ярка постирает, – кивнул каштелян замешкавшему офицеру.
– Ярка? – переспросил Анджей, подскакивая на одной ноге. Вторая застряла в коварной штанине.
На заставе, на взгляд Анджея, женского полу отчаянно не хватало. Разве что серенькая геологическая барышня с удивительно яркими глазами, но она к разряду заставских не относилась. И тут, внезапно, какая—то загадочная Ярка?
– Внучка моя, – пояснил Вацлав. – Она и у пана Бигуса в подмоге, и прачкой для офицеров.
– Ага, понял. А то не видел ни разу, вот и не сообразил.
– Ну то бывает. Народу у нас вроде и немного, а в кучу хрен соберешь когда. Помню, сам как пришел, аж на второй месяц со всеми раззнакомился. Как форма, не жмет нигде? Прапорщик Варнаковский, он чуть поменьше вас был.
– Был?
– Ага, еще любил ногу из-под одеяла высовывать. Так и съели его, – с совершенно серьезным видом произнес Вацлав.
Подолянский фыркнул, развел руками, присел, приподнял ногу, согнул в колене… Китель пропавшего в нетях Варннаковского сидел отлично, разве что чуть сковывая в плечах. Штаны же оказались заметно больше, чем надо, и сидели дикопольскими шароварами. Анджей подумал, что завтра обязательно нужно отписать в Дечин, заказать несколько комплектов формы, раз она так активно в негодность приходит. У пана Заглобыша все его мерки есть – и месяца не прошло, как снимал…
Вацлав оглядел прапорщика, нахмурился. Подумал недолго, щуря то левый, то правый глаз, махнул рукой.
– Для местностей наших провинциальных сойдет, не в столицах вошкаемся. По бульварам.
Анджей подавил тяжелый вздох. Столица, столица, Дарина Доманська, Снежка Лютова… Забыли уже, не до оступившегося прапорщика им – полковники в гости захаживают.
– А ну, поворотись—ка, сынку, дай погляжу какой ты у нас!
Подолянский глянул на себя в зеркало, прятавшееся меж двумя шкафами. Из полумрака смотрел высокий, чуть сутулый парень с короткой стрижкой. Широкие плечи плотно обтягивало сукно новенького кителя. Тускло отсвечивали крохотные, почти не различимые звезды. Ничего, это ненадолго! И помогут, раз обещали, и сам не дурак, и забудется же содеянное, пылью запорошится….
– Орел! – вынес приговор Вацлав. – Двадцать лет пройдет, в генералы выйдешь!
******
Кают—компания встретила радостным шумом и огнями, резанувшими по глазам, после темноты подвала. Прапорщику тут же поднесли очередную чашу, с наказом непременно выпить, не то счастья в службе не будет!
Подолянский выпил – как оказалось, слабенькое вино – звонко расколотил о стену хрупкое стекло, как того требовали традиции.
– Закусить пропустите, а то сомлеет! – приказал Темлецкий, по праву начальника заставы бывший «королем пьянки».
Прапорщика пропустили к столу. Анджей окинул взглядом накрытые столы. Захолустье есть захолустье. Еды на старых дубовых столах – «верите, пан Анджей, и пожар мебеля перенесли стоически, пепел только с них и стряхнули!» – было вдоволь. С запасом выкладывали, хватило бы трижды, а то и четырежды всех присутствующих до отвала накормить.
Но вот с разнообразием наблюдались некоторые негативные моменты. Паршиво с разнообразием было, если отбросить словесные столичные выкрутасы. Много дичи и всяческого лесного мяса, овощей и ягод, сала, яиц, квашеной капусты опять же, с солеными огурцами. Все местное…
В качестве украшения стола имелись три бутылки шампанского и пара еще запечатанных кувшинов вина. Зато по всему периметру столов горделиво возвышались четвертьведерные[18]бутыли с чем—то мутным. С хорошим запасом брали – сомнительно, что двадцать с лишним человек способны такой арсенал превозмочь за вечер.
Не успел Анджей спросить, что же это такое странное, как ему тотчас из одной великанской бутыли и плеснули.
Поручик Байда, командир взвода пеших стражников, протянул Подолянскому стакан. Второй рукой подал вилку с наколотым крохотным груздочком – к тугому грибку прилипла какая—то травка—зеленушка.
– Вы, господин прапорщик, если решите с бимбера начинать, то сразу на нос прищепку нахлобучивайте. Рекомендую, как пограничник пограничнику. Вывернет иначе. Буквальнейшим образом наизнанку. Но если к Нему, – поручик отчетливо выделял большую букву, – подойти, предварительно разогрев желудочную мышцу, то скользит как по маслу. Есть у Него немаловажное в наших суровых буднях достоинство – голова на утро свежа и ясна будто небо весеннее. Вы же, как погляжу, размялись немного?
От бимбера, который представлял собой, как догадался прапорщик, банальнейший картофельный самогон, мощно несло сивухой. Но горло не опалил, проскочил чудесно. Груздочек же, и вовсе сделал картину благостной.
– А я как говорил?! – торжествующе вскинул руки Байда. – Повторим, пан Анджей?
Подолянский не успел ни согласиться, ни отказаться. Поручика мягко оттер в сторону Темлецкий:
– Позвольте, Дмитрий? А то у меня к нашему соратнику новому, есть приватный разговор.
Байда на миг вытянулся по стойке «смирно», кивнул и исчез, будто и не было его. Только шлейф свежеупотребленного в воздухе повис.
Гауптман склонился к Анджею:
– Наш поручик, хоть и горький пьяница, ничего поделать не можем, но следопыт великолепный. И служака отменный, вон, в прошлом году незаконщины на полторы тысячи наградной выплаты задержал!
Подолянский быстро прикинул в уме. На выплату, то есть, на премиальное жалование, в Корпусе, шла четверть суммы, в которую оценили задержанную контрабанду. Соответственно, наловил лихой поручик тысяч на семь—восемь. И не в одиночку же он по лесам бегал, а нижним чинам тоже кое—какой процент положен. Билет третьим классом от ближайшей станции, Вапнянки, где, кстати, и баталион дислоцируется, до Крукова, обойдется в сотню…
Небогато живут местные господа обер—офицеры, совсем небогато! И с размахом в плане премиальных у них тут дела обстоят ровно так же, как и с деликатесами. Паршиво. Не сообразил, надо было из саквояжа хоть пару банок шпротиков достать. Порадовались бы.
С приватным разговором не вышло. К Подолянскому и Темлецкому подошел Орлов, начальник «трешки».
– А вы, прапорщик, богом клянусь, молодец! Помните, пан Владислав того красавца из столицы?
Гауптман нахмурился, вспоминая.
– Точно, точно! С него еще бриолин так и капал! Догадываетесь, господин прапорщик, что сей поручик сотворил?
Действие самогона надежно заклинило любые мысли. Хотелось безмятежно улыбаться и все. Подолянский так и сделал.
– Вы совершенно правы! И мало того, что подписал, так еще торговался из—за процентов!
– И что с ним стало? – уточнил прапорщик.
– Как «что?» – удивился Орлов. – Пан Лемакс слов на ветер не бросает! Он же вроде вам говорил о жадной породе Лабы? По глазам вижу – говорил. Утопили мы круковянина. Как местные говорят – лышень бульбы зи сракы выдулись![19]
Анджей догадывался, что над ним подшучивают, но решил промолчать – развлекаются гауптманы, пусть их! В поддержание игры даже соорудил на лице нечто типа удивления.
– Павел… – протянул Темлецкий, – мой же прапорщик, я его пугать должен! Он, бедный, и так, уже ведь лыжи примеряет, дабы убечь на первом же паровозе. На деле, мы поручика отправили в бригаду, минуя баталион. А следом, с нарочным, его расписку. Говорят, полковник очень смеялся.
– А вы, пан Анджей, повторюсь, молодец! Двоих в лазарет спровадили.
Подолянский поперхнулся от сомнительной похвалы. Но гауптман, похоже, нисколько не был возмущен случившимся. Напротив, он повернулся к Темлецкому и продолжил:
– Вы бы, пан Владислав, в следующий раз предупреждали. Наш новый товарищ, сущий медведь! Корчинский до сих пор перхает – что-то там с хрящами.
– Надеюсь, ничего серьезного? – поспешил уточнить Анджей.
Начальник третьей заставы отмахнулся:
– Сам виноват! Не думаю, что у поручика к вам будут какие—нибудь претензии. Ну а если ему что взбредет, то я, как старший товарищ и его непосредственный командир, рекомендую пристрелить и закопать где-нибудь в овраге.
На лице Подолянского отразились столь сильные эмоции, что Орлов не выдержал и захохотал, чуть не расплескав вино.
– Анджей, с вас можно писать картину сюрреалистов! Воплощенное удивление, пополам с ужасом.
– Не привык я еще к таким методам разрешения споров, – прапорщик развел руками.
– Это еще что! – хмыкнул Темлецкий и ткнул пальцем в потолок, где ровной строчкой тянулось восемь пулевых отметин. – Видите?
– Конечно! Все забывал спросить о причинах.
Гауптман Орлов подал Анджею наполненную чарку:
– Вы, друг мой, смотрите лучше сквозь благородный хрусталь! На дне очаровательная линза получается.
Анджей с благодарностью принял, но пить не спешил.
– Так вот, – продолжил Темлецкий, – дыры сии произошли после того, как один юный прапорщик… О, пан Анджей, совершенно не в вашу сторону, вы такой глупости в жизни не совершите, даже в лютом подпитии, я уверен! Представьте себе: роковое письмо, лунная ночь и много—много вудки. Ужасное сочетание! К несчастью, тут же стояла и картечница – мы ее только—только получили из Вапнянки, хотели на следующее утро пристрелять – очень уж для утиной охоты полезная штука. Как дашь очередью по стае, перья во все стороны!
– И что стало с тем юным прапорщиком? – Анджей осторожно вернул разговор к нужной теме.
– Застрелился, – совершенно серьезно заявил гауптман, – соорудил хитрую систему, потянул за вере�