Под теми же звездами

I

Редактор ежедневной газеты «Набат» Петр Степанович Веснушкин сидел в своем кабинете за письменным столом и усиленно думал. Работа почему-то не клеилась. Напрасно он грыз конец остановившейся на месте ручки: упрямое перо не подвигалось вперед. Не помогал редактору и сифон с сельтерской водой, к которому иногда с большой пользой прибегал он для углубления и приведения своих мыслей в порядок. Очевидно творческой работе Веснушкина мешала июльская жара; иначе почтенный редактор быстро бы ответил в начатой статье на все нападки конкурирующей газеты, обвинявшей его в неблаговидных фактах по постройке отделения государственного банка; в этих фактах, по наглому уверению газеты «Свежие Известия», Петр Степанович был замешан в бытность свою подрядчиком, когда литературный талант его еще дремал и изредка только давал себя чувствовать в составлении фантастических счетов по покупке цемента, балок и кровельного железа. Обвинения «Свежих Известий» были тем более жалки и неосновательны, что редактор этой газеты – Илья Борисович Каценельсон сам был лет пять тому назад уличен ревизией в поставке гнилой обуви в интендантский вещевой склад; после этой скандальной истории вместо Каценельсона местное интендантское управление обратилось к более опытному, еще не запятнанному ревизией, маклеру, а Каценельсон, за неимением средств к существованию, принужден был открыть газету прогрессивного направления. Таким образом опровергнуть обвинения Каценельсона было нетрудно, и Петр Степанович, конечно, к обеду мог бы найти аргументы, всецело оправдывающие его перед читателями от возведенных обвинений. Но в тот момент, когда после свежего стакана сельтерской воды Веснушкин почувствовал, что в него влилась желанная струя вдохновения, в дверь постучали, и в кабинет заглянула голова секретаря редакции.

– Что вам? – недовольно спросил Петр Степанович, делая вид, что его ручка только что оторвалась от бумаги.

Секретарь вошел н, слегка покраснев, неловко приблизился к столу.

– Вас спрашивает какой-то господин, Петр Степанович, – проговорил он, – не то актер, не то борец из цирка, трудно сказать. А затем… Затем у меня к вам по частному делу есть просьба. Портной опять требует денег, Петр Степанович!

Последние слова секретарь редакции произнес уныло, с отчаянием. Редактор немного покраснел.

– Ах, Господи, Господи!.. Опять денег? – воскликнул жалобно он. – И для чего вам, скажите пожалуйста, деньги? Неужели вы не можете подождать сверх срока недельку, две? Неужели, господа, в вас никакой жалости нет? А?

– Да я, Петр Степанович, ничего. Вот портной только пришел, требует… Десять рублей.

– Десять рублей! Вот, вы посмотрите сюда в мои книги: вы видите, какой ужасный расход? Ведь вы, кажется, секретарь! Вы, кажется, знаете, что у меня тысяча векселей. Мне к пятнадцатому июля нужно пять тысяч уплатить за одну бумагу! Вот вам книга… вот, смотрите: «Попову за бумагу 5162 рубля». Шутка ли сказать? А вы пристаете с какими-то десятью рублями!

– Но… но вы вчера получили, кажется, Петр Степанович. Помните, за казенное объявление… двести рублей. Может быть…

Секретарь путался и краснел всё больше и больше. Веснушкин же по привычке начинал входить в свою роль.

– Что? Двести рублей? – патетически воскликнул он. – Господь с вами! А по вчерашнему векселю за краску кто уплатил? Вы? Вот, если не верите, я вам покажу портмоне… где это оно…

Петр Степанович запустил руку сначала в один внутренний карман пиджака, нащупал там новый кошелек с деньгами, осторожно выпустил его, затем переложил руку в другой карман с другой стороны пиджака, вытащил оттуда старое потертое портмоне и сказал со вздохом:

– Вот вам, Никита Иванович. Смотрите: всего семьдесят пять копеек. Да еще фальшивый двугривенный. Вот что мне осталось от вчерашних двухсот рублей! Ах ты, Господи… как всё это мне тяжело! Прямо хоть закрывай газету, прямо хоть закрывай. И в своей же редакционной семье вместо поддержки, вместо участия – встречаешь одно недоверие, одно холодное официальное отношение… Будто наше дело не идейное дело, а какой-то департамент с какими-то чиновниками. – А еще молодежь! Еще молодые идейные работники! Неужели я, старик, должен учить вас этому?

Никита Иванович покраснел еще больше, как-то безнадежно махнул рукой, и произнес:

– Ну, не будем об этом говорить, Петр Степанович. А как с этим самым артистом или борцом, что ли… Пригласить его?

– Хорошо, пригласите. А насчет жалования я посмотрю; может быть завтра получим за новый типографский заказ, тогда я уплачу вам и товарищам за полмесяца. Передайте, кстати, им об этом.

Никита Иванович кивнул головой и вышел из кабинета. Он уже два раза слышал упоминание об ожидаемом типографском заказе. А между тем в приемной ждет портной, которому нужно опять отказывать и объяснять…

Никита Иванович глубоко вздохнул и отправился приглашать к редактору незнакомого посетителя. Тот сидел, развалившись на стуле, курил сигару и с достоинством кивнул головой секретарю на приглашение отправиться к редактору в кабинет.

Петр Степанович принял незнакомца любезно и попросил сесть.

– Благодарю, – с достоинством ответил вошедший. – Позвольте представиться: Кедрович, Михаил Львович. Наверно, слышали?

Веснушкин поднапряг память, поморщил лоб, и наконец смущенно заметил:

– Простите, но что – то не помню. Знаете, у меня память, вообще, не того…

Посетитель добродушно рассмеялся.

– О, не думайте, пожалуйста, что я обидчив и так самолюбив, – проговорил он, – где там упомнить фамилии всех выдающихся столичных журналистов. Не угодно ли? – предложил он портсигар Веснушкину, – рекомендую вам мои сигары: один знакомый адмирал каждый год с Цейлона привозит. Удивительный сорт.

– Благодарю, но я не курю… – почтительно пробормотал Веснушкин, – знаете, раньше курил, да бросил. Вредно, говорят, для здоровья.

Гость добродушно рассмеялся.

– Что вы! – воскликнул он, – это мнение о табаке, Петр Степанович, превратно, совершенно превратно! У меня, знаете, в Сухуме, на Кавказе, есть табачная плантация. Ну, небольшая, правда, в 14 десятин, но все-таки тысчонок десять ежегодно я с нее получаю. Так, знаете, как табаковод, я, конечно, интересовался всесторонне табаком и даже, будучи два года заграницей, опрашивал знаменитых врачей о действии табака на организм. И представьте: и профессор Эрлих, и знаменитый Дуайен, например, мне прямо сказали, что это всеобщий предрассудок: табак вовсе не вреден, а скорее полезен, так как способствует дезинтеграции вещества и репродукции ассимиляции.

Веснушкин с удивлением поглядел на посетителя. – Как он научно выражается!.. И как умно! Вот, наверно, человек, который чрезвычайно полезен для всякой газеты!.. – думал Веснушкин, внимательно разглядывая Кедровича. – Правда, он, кажется, и любит прихвастнуть немного, но это для газеты совсем невредно… И почему, в самом деле, такие дельные и серьезные люди систематически не работают в ежедневной печати, а вместо них большей частью в газеты попадают какие-то бедняки студенты со своими несбыточными идеями, студенты, которых нужно всё время сдерживать, чтобы не попасть под 129 статью за ниспровержение существующего строя путем газетных статей?

Редактор вздохнул, предупредительно придвинул гостю пепельницу и заметил:

– Да, знаете, много есть таких вопросов, по которым существуют различные мнения. Вот хотя бы возьмем нашу литературу. Или вообще искусство. Ну, как тут быть? Кто прав: декадентыи или их противники? Бывает часто, что приносит мне рукопись декадент, пустишь это ее нижним фельетоном, не разберешь, что автор там понаписал. А через некоторое время противник тоже несет статью. Ну, конечно, где там разобраться: напечатаешь и это. А читатели недовольны: нет, говорят, у вас определенного взгляда на искусство. Как будто я должен быть художником, что ли? Нет, знаете, откровенно говоря, тяжело теперь издавать газету. Читатель капризен, изменчив, требователен, а чего он требует – не разберешь. На что хороший материал убийства или пожары – так, представьте, и те не интересуют: прямо какой-то дикий век настал, честное слово!

– О да, Петр Степанович, – ответил Кедрович, – публика – это сфинкс, как сказал Гоголь. Ее нужно разгадать и это – половина успеха. Я, вот, в Петербурге редактировал некоторое время газету «Петербургский Курьер». Так я знаю, например, как зорко нужно следить за читателем. Читатель, так сказать, должен у нас быть всегда на ладони. О, если бы не петербургская администрация, то я сейчас стоял бы во главе крупнейшего столичного органа в качестве издателя. Могу смело сказать, что русскую читающую публику я отлично знаю.

Веснушкин с интересом придвинул к столу свое кресло.

– Ах, если бы я тоже хорошо знал эту публику! – страстно воскликнул он. – Я бы готов был иначе повести газету! Поверите ли: я уже шестой год подыскиваю себе направление, но ни на одном не могу остановиться. Простите, – вдруг переменил он тон, вставая с места, – я пошлю швейцара за сельтерской водой. – Петр Степанович нажал копку звонка и продолжал: – а вы почему собственно жалуетесь на петербургскую администрацию? Можно полюбопытствовать?

Гость горько улыбнулся, придав слегка презрительное выражение своему лицу.

– Охотно скажу вам, Петр Степанович, – ответил он, – меня, видите ли, выслали из Петербурга на три года без права въезда обратно.

– Неужели? Как это ужасно! – Петр Степанович сделал сочувственное выражение лица и затем повернулся к двери, которую приоткрыл пришедший на звонок швейцар. – Василий, принеси-ка сифон сельтерской, холодной только! Вот, разменяй три рубля. Ну-с, виноват… – обратился Веснушкин к гостю, пряча свое новое портмоне в карман, – вы говорили, кажется, насчет высылки из Петербурга? Так это, наверно, расстроило все ваши планы? Не так ли?

– Совершенно. Два года уже я путешествую. Был один год в своем имении в Крыму, затем…

– На Кавказе, кажется, – поспешил поправить собеседника Веснушкин.

– На Кавказе? Вы это про плантацию? Нет, там я не живу, туда так только – заезжаю иногда. А в Крыму у меня дача. Между Алуштой и Феодосией. Так сначала жил я там, затем путешествовал по Европе. И, знаете, страшно скучно без работы: мы, литераторы, как пьяницы: без чернил, как без алкоголя, наш организм не может долго прожить.

– Это верно, совершенно верно. Вот тоже и я…

Веснушкин поглядел осторожно на свой начатый ответ Каценельсону и быстро прикрыл пустую страницу газетным листом. Затем он осторожно спросил:

– А вас почему это выслали? По политической причине, наверное?

– Ну, да, конечно. Видите ли, петербургский градоначальник про меня несколько раз докладывал премьеру, что пока я нахожусь в Петербурге, до тех пор он не ручается за спокойствие столицы. Очевидно, мое хлесткое перо пришлось им не по вкусу. Хо-хо! Про меня еще покойный Плеве говорил: «его деятельность – это бесконечный горящий бикфордов шнур. Нужно его обрезать!» И, вот, только Столыпину удалось совершить то, чего не решался сделать Плеве: он, как видите, действительно обрезал шнур моей деятельности.

– Подумайте, – чуть улыбаясь пробормотал Веснушкин.

– Да. Но это и понятно: теперь под меня подкопались, так как прежние мои связи значительно ослабели. С тех пор, как мой дядя – сенатор Глушинский умер, мне стало очень тяжело держаться против натиска министерства внутренних дел. И теперь еще целый год, – тут петербургский литератор снова горько улыбнулся, – еще целый год я должен влачить свое существование в провинции. Если бы вы знали, как это тяжело нам, петербургским журналистам!

– Может быть вы бы занялись здесь литературным трудом? – неожиданно вырвалось у Веснушкина. – Ведь опытные работники нам очень и очень нужны… – Веснушкин произнес последние слова уже с некоторой заминкой, так как понял, что подобное предложение с его стороны является промахом в издательском смысле. Поэтому, чтобы петербургский литератор не запросил много в случае предложения своего труда, он оживленно добавил:

– Хотя вы знаете, с другой стороны, у нас сейчас такая масса платных сотрудников, просто ужас! И каждый день приходят новые, просятся: отбою нет.

Кедрович сочувственно кивнул головой.

– Ах, и не говорите, – махнул он рукой, – где нет этих курьезных типов? У нас в Петербурге от них прямо-таки не отвяжешься. Поверите ли, даже бывшие провинциальные редакторы и издатели – и те чуть ли не на репортерские места просятся.

Веснушкин смутился, так как этим ответом его самолюбие было немного задето. Однако, Кедрович сделал вид, что не заметил этого, и продолжал:

– Я, видите ли, на ваше предложение о сотрудничестве могу ответить так. Много писать я не обещаю, так как сейчас издательство альманахов «Земля и Небо» заказало мне к будущему году роман листов в 20 печатных. Поэтому я вообще занят по горло. Ну, а иногда, раза три в неделю, я могу давать, пожалуй, по фельетону. Иногда и к воскресным номерам приготовлю нижний критический фельетон о современной литературе. Каждый же день не просите: право не могу, уверяю вас.

Веснушкин немного оторопел.

– Как можно!.. – ответил испуганно он, – я вас, Боже сохрани, не принуждаю. Раз вы заняты романом, то разве можно так утруждать себя? Даже три раза в неделю и то, по-моему, много для занятого человека.

– О, нет, нет, не беспокойтесь. Я, нужно вам сказать, чертовски продуктивен. Бывало по три статьи пишу в день, да еще корреспонденции в «Figaro» посылаю: меня работой не испугаешь: я люблю работать. Вот только… – тут петербургский гость лукаво улыбнулся, – вот только я не знаю, сойдемся ли мы насчет гонорара? Здесь, ведь, в провинции оплата литературного труда прямо до курьезного мала. Мне говорили даже, будто бы у вас в газетах бывают случаи, когда платят меньше десяти копеек за строчку. Правда ли это?

Веснушкин заерзал на кресле.

– Конечно, – ответил немного обидчиво он. – У нас даже вообще десять копеек никто не получает. Репортерам мы платим три копейки, а то и две иногда: что же касается передовиков и фельетонистов, то пять копеек – это максимальная цена для них.

– Не может быть? – с изумлением проговорил Кедрович, приподнимаясь на стуле, – ах, как это странно! Ну, что же, для курьеза, пожалуй, я возьму с вас по восемь копеек за строчку. А потом, пожалуй, сговоримся и о месячном окладе.

– Восемь копеек? Нет, простите… – заикаясь начал Веснушкин, – у нас бедная газета, мы не можем… Пять копеек я еще, пожалуй, согласен, но восемь, – нет восемь не могу, не могу.

– Ах, как это всё стильно! – добродушно рассмеялся гость, откидываясь на спинку стула, и самодовольно прищуриваясь, – это прелестно!

Мне, Кедровичу, – и вдруг пять копеек. Хо-хо! А знаете, что? – тут петербуржец с загадочной улыбкой приподнялся на кресле, – знаете, что? Для курьеза – я согласен! Мне даже просто интересно присмотреться к тому, как идет работа в провинции. Я согласен. Ха-ха-ха! Вот будет смеяться Леонид Андреев, когда узнает из моего письма, что я здесь получаю по пять копеек! Только одно условие, Петр Степанович: мы всегда берем аванс, прежде, чем представим рукопись. Я бы вас просил дать мне хоть сто рублей сейчас.

Веснушкин подпрыгнул и снова присел с растерянным видом. Этого он не ожидал. Уже 10 лет он работал в качестве редактора-издателя, но никогда ему не приходилось встречать литераторов с такими широкими замашками. Однако, Петр Степанович не решался отказать сразу; он по привычке сделал грустное лицо, полез в карман пиджака, достал оттуда старое портмоне и со вздохом заметил:

– Вот вам кошелек провинциального издателя. Дай Бог, чтобы вы там нашли два рубля свободных. А вы, вдруг – сто! Да я бы был счастлив, если бы у меня самого сейчас нашлось сто рублей.

– Разве уж так мало там, в кошельке? – проговорил гость, приподнимаясь на стуле, и стараясь заглянуть внутрь.

– Не то что мало, прямо-таки ничего нет! Вот смотрите: 75 копеек, да еще фальшивый двугривенный.

Петр Степанович протянул кошелек к лицу петербуржца. Но это, очевидно, мало убедило гостя, так как тот весело прищурился и лукаво заметил:

– А мне казалось, Петр Степанович, что у вас портмоне-то не зеленое, а коричневое. И совсем не такое старое? А? Как вы думаете? Хо-хо?

– Почему вам так кажется? – оторопел Веснушкин.

– А, вот, несколько минут тому назад вы доставали деньги. Когда посылали швейцара. Так я видел, что кошелек то был коричневый. А? Как по-в а ше м у?

– Бог с вами! Зеленый, а не коричневый! – с жаром воскликнул Веснушкпн.

– А вы поищите… Не в левом, а в правом карманчике. Вот там, с той стороны. Ей-Богу, там есть другое… Новенькое. Хо-хо! Ну? Ну? Там, там, справа!

– Ничего нет! – обидчиво воскликнул Веснушкин, водя рукой по воздуху под полами пиджака.

– Есть… хо-хо-хо! Это прелестно! Это так стильно! Хо-хо-хо!

Кедрович откинулся на спинку кресла и весело хохотал. Веснушкин смущенно улыбнулся.

– Право же… – начал он снова.

– Не говорите! Ах не говорите! Хо-хо-хо! Это мне страшно нравится! Х о-хо-хо!

– Хе-хе… – не удержался сам Веснушкин. – Хе-хе… Вы, сразу видно, не провинциал. Для вас наши способы, очевидно, не годятся. Но в таком случае я вам прямо скажу: авансов я не даю. Вот вы будьте любезны написать что-нибудь, тогда я уплачу вам 15-го июля, когда произвожу расчет… И на другие условия я не согласен.

– Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, – небрежно процедил Кедрович, утомленно вытягиваясь в кресле. – Я, конечно, просил аванса не ради самих денег, а по преимуществу из принципа. Но, как говорит испанская пословица, «коме эста уэсте», или другими словами – в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Я согласен. А вам на какую тему дать фельетон: на городскую или на политическую?

– Ах, ради Бога, только не на политическую! – испугался Веснушкин. – Я уже два раза из-за этих студентов-сотрудников был оштрафован по 300 рублей в течение трех лет. Возьмите что-нибудь местное. Вот хотя бы… – Веснушкин бросил тревожный взгляд на свою начатую статью против Каценельсона и продолжал:

– Вот возьмитесь, например, разделать нашего конкурента, редактора «Свежих Известий», который сегодня очернил меня в своей статье. Вот вам номер их поганой газеты, а вот здесь отчеркнутое красным карандашом, – его статья… Видите: под заглавием «Мошенники на свободе». Это он про меня. А что касается оправдательного материала, то я вам сейчас расскажу всё подробно, чтобы…

– О, не беспокойтесь, дорогой, я напишу без материала, – весело прервал Веснушкина Кедрович. – Я без материала всё сделаю. Дайте мне только бумаги, отдельный стол и чернила. Я живо отвечу этому каналье!

Веснушкин радостно потер руки.

– Я буду очень рад, – проговорил он. – Кстати, может быть, вы хотите познакомиться с нашей редакцией? Пойдемте со мною к сотрудникам, а я, между прочим, покажу комнатку, где вам никто не будет мешать писать. Пожалуйте за мной.

Веснушкин передал Кедровичу необходимый для опровержения номер «Свежих Известий» и отправился. Кедрович шел за ним небрежной походкой, снисходительно разглядывая по дороге дешевые обои конторы и коридора, через которые его вел издатель. Наконец, последний ввел нового сотрудника в большую светлую комнату, где стояло три больших стола, покрытых клеенкой. Это и была главная редакционная комната. Еще не все сотрудники были в сборе, и только за одним столом сидел какой-то старичок, который вырезывал большими ножницами из газет различные заметки, смазывал их клейстером из стоявшей на столе баночки и наклеивал на длинный серый лист бумаги. Против старичка за другим столом сидело два молодых человека – один в студенческой тужурке, другой в черной косоворотке с огромной рыжей шевелюрой. Веснушкин подошел к этим двум столам, показал рукой на стоявшего около него в небрежной позе Кедровича и сказал:

– Господа, познакомьтесь. Вы, наверно, слыхали: г. Кедрович из Петербурга. Писал в «Петербургском Курьере». Так, кажется?

Кедрович насмешливо улыбнулся, пожал руки сотрудникам и заметил:

– Не только писал, но и редактировал, Петр Степанович; вы меня не обижайте! И писал не только в «Петербургском Курьере», но и в «Вечере», и в «Утре», и в «Столичном Эхе».

Они сели – сначала Веснушкин, потом Кедрович.

– Вы как подписывались в «Вечере»? – строго спросил нового коллегу рыжий сотрудник, писавший в газете передовицы.

Кедрович с достоинством заложил ногу за ногу, затянулся сигарой и ответил:

– Я? Я обыкновенно подписывался инициалами «М. К.» – то есть Михаил Кедрович. За эти статьи главным образом меня и выслали из Петербурга. Градоначальник постарался.

Сидевшие за столом почтительно поглядели на нового коллегу. Мрачный передовик с шевелюрой несколько смягчился и более дружелюбным тоном спросил:

– Вы, наверно, эсдек? Не правда ли?

Кедрович снова затянулся сигарой, осторожно вынул ее изо рта и, глядя на пепел, серьезно сказал:

– Как бы вам ответить? Я, видите ли, не могу считать себя строгим приверженцем какой-либо партии. По-моему, партийная дисциплина суживает горизонты, делает человека односторонним, если хотите. Я, конечно, сочувствую эсдекам, но я не причисляю себя к ним. Нужно, кроме того, очень твердо стоять на всех пунктах программы и знать их, чтобы считать себя партийным работником.

– О, конечно, – с достоинством ответил передовик, причем на его лице проскользнуло удовлетворенное чувство. – Быть строгим эсдеком, да еще меньшевиком – эта задача труднейшая, какие только существуют в Европе. Для этого нужна огромная подготовка и зрелость ума и чувства.

– Ну, вот, Лев Ильич опять завел свое! – с усмешкой проговорил сосед передовика – долговязый студент в тужурке с белым воротничком и в манжетах: на его обязанности лежали вырезки известий из различных газет.

Студент захихикал, но сейчас же умолк.

Передовик – Лев Ильич – презрительно посмотрел на него, вздохнул и снисходительно проговорил, обращаясь к Кедровичу:

– Мне было бы интересно, как-нибудь потолковать с вами, коллега, о программной тактике большевиков. Я уверен, что вы, как умный человек, решительно их осудите.

Веснушкин, молча стоявший до сих пор у стола старичка Алексея Ивановича и сердито осматривавший клеенку, потянул нового сотрудника за рукав.

– Дорогой мой, – проговорил нетерпеливо он, – идем в соседнюю комнату, я покажу вам стол, за которым вы можете писать свою статью. Идем, потом наговоритесь с ними: они вас заговорят, вы только посидите с этим народом!

Веснушкин пренебрежительно махнул рукой в сторону своих старых сотрудников и повел Кедровича в соседнюю комнату. Здесь он приготовил для нового сотрудника чернильницу, бумагу, ручку, усадил его за стол и попросил по окончании статьи зайти в кабинет прочитать ответ Каце-нельсону совместно. Кедрович живо принялся за работу, а Веснушкин осторожно прикрыл за собою дверь и направился к себе в кабинет. По дороге, однако, он остановился у стола, за которым сидел заведующий редакцией, пощупал клеенку с краю стола и сердито произнес:

– Алексей Иванович, вы это опять?

Он ткнул пальцем в клеенку, по которой проходила какая-то ровная черта.

Старик покраснел.

– Где? – спросил он, – я право не знаю…

– А кто же знает? Я уже тысячу раз говорил вам, – повысил голос Веснушкин, – чтобы вы не делали вырезки перочинным ножом: вы видите, опять клеенку разрезали. Это возмутительно, наконец!

Старичок, заикаясь, начал что-то бормотать, а передовик Лев Ильич уже покраснел, приготовляясь сцепиться с издателем; но тот уже был в другом конце комнаты, направляясь к прилавку конторы, за которым сидела кассирша.

– Ну, как объявления? – спросил пытливо Веснушкин.

– На сто двадцать рублей с лишним.

– Ага. Смотрите, сегодня сотрудникам не выдавать ничего: денег нет, слышите?

– Слышу. Я, вот, только секретарю, Никите Ивановичу, выдала сейчас, а больше никому не даю.

Веснушкин вспылил.

– Как? Почему секретарю? Как вы смели дать?

Кассирша удивленно поглядела на издателя.

– Он сказал, что вы согласились выдать двадцать рублей в счет истекшего жалованья.

– Ничего подобного… Ничего я не говорил! Ах ты, Господи! Опять провел меня! Послушайте, Вера Николаевна, я раз навсегда вас просил, и сегодня опять прошу: без моего личного разрешения не выдавать никому ни копейки. Ах, канальи! В гроб они меня сведут, эти сотрудники!

Веснушкин, кряхтя и отдуваясь, направился в свой кабинет и там в ожидании статьи Кедровича стал вскрывать корреспонденцию на имя редакции. Здесь, главным образом, были письма от читателей, в которых некоторые просили поменьше писать о политике и заняться исключительно вопросами благоустройства города, а некоторые – требовали проявления гражданских чувств и возможно более частых указаний правительству на невыполненные обещания, которые были сделаны им уже много лет назад. В числе редакционной корреспонденции были и рукописи поэтов, воспевавших красоты истекшего времени года, были и серьезные статьи по вопросам об обновлении нового строя, о даровании всем народностям России полных гражданских прав, об изгнании евреев из пределов государства, о вреде импрессионизма, об освежающем благодетельном влиянии декадентства в литературе на психику читающего общества; были, наконец, письма благодарственные за обличение владельца колбасного магазина в продаже недоброкачественной свинины, были и письма ругательные по адресу фельетониста, задевшего какого-то общественного деятеля и метко назвавшего его «сладострастным павианом, пожирающим своих собственных детей».

После прочтения всей подобной корреспонденции, в числе которой по постоянному недосмотру оказывались вскрытыми и все письма, адресованные лично сотрудникам, Веснушкин впадал на некоторое время в состояние тупого оцепенения. Политиканы, обыватели, гражданский долг, муниципальные вопросы, импрессионисты, декаденты, стихи, жертвы фельетониста, поклонники газеты, вдовы с письмами в редакцию – всё это проходило такой хаотической картиной перед глазами редактора, что он бросал до поры до времени всё полученное в правый ящик письменного стола, и только рукописи, помеченные условиями о построчной плате, твердой рукой кидал в корзину, не прочитывая: на этот предмет у Веснушкина сложились строго определенные критико-литературные взгляды.

Через полчаса явился радостный и сияющий самоудовлетворением Кедрович. Он держал в руке несколько узких полосок исписанной бумаги и по дороге просматривал нумерацию страниц.

– Ну, что? – оживленно спросил Веснушкин, приподнимаясь в кресле, – написали?

Кедрович хитро улыбнулся и сел против редактора в кресло.

– Отщелкал, – проговорил самодовольно он. – Тут у меня всё есть: и его прошлое, и нынешние связи с женщинами и намеки на некоторые шантажи. Тут он весь, как на ладони.

Веснушкин радостно подпрыгнул, но затем, что-то вспомнив, тревожно спросил:

– А вы… вы откуда имеете эти сведения? Вам кто-нибудь рассказывал всё это? А?

Кедрович добродушно рассмеялся.

– Что вы! – заметил он беспечно, – кроме сведений о гнилой обуви, мне никто ничего об нем не сообщал. Это я всё сам. Может быть прочитать вам вслух?

– Пожалуйста, пожалуйста. Только все-таки: как это вы «сами»? Странные вы какие-то петербургские литераторы, удивительно странные! Всё «сам»… Хе-хе! Ну, читайте, послушаем.

Веснушкин развалился поудобнее в кресле, а Кедрович, положив несколько ненужных листков на стол, начал:

«Бандит печати.

Вчера г. Каценельсон сделал новый выпад против нашей газеты и нашего почтенного редактора-издателя г. Веснушкина.

Выпад не из удачных, нужно сознаться.

В самом деле:

Кто такой сам Каценельсон?

Литератор?

Журналист?

Поэт?

Философ?

О, я не могу сказать этого. Разве маклерство и литература одно и то же? Разве функция журналиста состоит в том, чтобы поставлять в интендантство гнилые солдатские сапоги? Или, разве поэтом может считаться всякий, кто воспевает на столбцах своей газеты начальство, а философом – тот, кто по невежеству задумывается над тем, сколько составит дважды два? Правда, г. Каценельсон немного причастен к литературе. Он способен перевоплощаться как истый художник, и этой положительной черты у него нельзя отнять. Ибо как можно тогда объяснить тот факт, что во время движения Каценельсон проникся ярким демократическим духом, стоял за восьмичасовой рабочий день, домогался Демократической республики, жаждал переворота, – а теперь, в дни реакции, ищет порядка, законности, трудолюбия рабочих, для облегчения участи которых не настало еще время; как объяснить, кроме этого, те поразительные факты перевоплощения, когда не только в простых статьях, но даже в официальных бумагах, даже в простых подписях векселей и обязательств он легко изменяет свой почерк, становится другим, перевоплощается в жену, родственника, когда приходит судебный пристав описывать его имущество? Да, эта черта – черта художника, и что Каценельсон именно такой художник – мы знали давно, с основания его газеты. Но кроме подобной черты перевоплощения, наш противник всегда отличался также поэтическим даром и философским складом ума. Мы умолчим, конечно, о той страсти нашего противника к шансонетным певичкам, которая известна особенно хорошо лакеям, прислуживающим в отдельных кабинетах наших увеселительных заведений. Мы не будем врываться в семейные дела нашего врага указанием на то, куда обыкновенно отправляется он после ночной разметки номера. Это нас не касается, это и недостойно серьезной полемики. Но что только поэт может быть на старости лет кипучим, жизнеспособным юношей, что только поэт может искать быстрой смены всё новых и новых ощущений, – это находится вне всякого сомнения для каждого из нас. И если бывают случаи, что супруга какого-нибудь редактора застает ночью в редакционном кабинете своего мужа прекрасных соперниц и бьет их на месте первым попавшимся твердым предметом, то это такие интимные и частные факты, что мы не будем их касаться в статье исключительно принципиального и идейного характера, если бы даже это и случилось с нашим заядлым врагом. Но мы должны сознаться в одном: наша печать падает всё больше и больше, благодаря тому, что в нее входит новый, чуждый по существу печатному слову, элемент; этот элемент врывается в печать грязной мутной зловонной струей и пачкает всё, в соприкосновение с чем приходит. Эта желтая печать, – о которой кричат уже все газеты, эта желтая журналистика грозит разлиться по всей поверхности нашей русской равнины, если общество не примет вовремя мер: а этими мерами может служить только одно верное средство: отвернуться от таких низких темных личностей, как Каценельсон, и прекратить чтение их гнусных газет: тогда они умрут быстрой и естественной смертью, которую заслужили своими делами.

Берегитесь же Каценельсонов!

Михаил Кедрович.

Когда Кедрович дочитывал последние строчки, Веснушкин несколько раз приподнимался в кресле, причем на лице его расплывалась блаженная улыбка. Целительный бальзам вливался в его душу по мере того, как Кедрович читал свою смелую и яркую характеристику Каце-нельсона. И когда автор произнес заключительные слова, торжественно опустив руку с листком к себе на колени, Веснушкин не выдержал и воскликнул:

– Ах, как хорошо! Превосходно! Теперь он, каналья, будет нас знать… Позвольте вас поблагодарить, дорогой мой! Прекрасно, прекрасно написано! – Веснушкин протянул Кедровичу руку, которую тот пожал с достоинством, слегка приподнявшись на стуле.

– Сколько здесь строчек? – спросил, садясь на свое место, Веснушкин, с любовью придвигая к себе листки рукописи; – вы приблизительно знаете?

– Да, конечно. Здесь ваших строк будет 90. Только, Петр Степанович, простите меня, я хочу вас предупредить: все первые статьи во всех органах печати, где я сотрудничаю, я даю по двойной цене. Поэтому за данную статью мне будет следовать по 10 копеек за строчку, не менее.

Веснушкин немного изменился в лице, но затем заметил:

– Хорошо, за первую статью я согласен… Хе-хе… Это вы его ловко, мошенника, насчет векселей-то с подписью продернули! Вы, наверно, что-нибудь слыхали по этому поводу раньше, а?

Кедрович улыбнулся.

– О, нет. Это я так, от себя. Ведь я же здесь в вашем городе пока никого не знаю.

Веснушкин встревожился.

– Ну, а если он меня за клевету к суду притянет? – испуганно спросил он.

– Что вы, – хладнокровно ответил Кедрович, – разве я мальчишка, студент какой-нибудь, чтобы допускать подобные наивности? Вы будьте добры, прочтите внимательно еще раз статью: вы увидите, что там ничего такого, к чему можно придраться, нет.

– Хе-хе! – засмеялся Веснушкин, – если так, то это очень недурно… И насчет жены. И твердого предмета. Это вы тоже всё выдумали?

– Всё, – твердо ответил Кедрович.

– Ха-ха-ха! – закатился Веснушкин.

– Хо-хо, – ответил Кедрович.

– И шансонетные певички? И поэтические способности? И это ваше? Ха-ха-ха! – заливался Веснушкин.

– И это мое, хо-хо-хо! – ответил Кедрович.

Затем оба – и издатель, и новый сотрудник – потолковали насчет страницы, на которой пустить статью, поговорили о дальнейшем сотрудничестве, и Кедрович ушел к себе в гостиницу, удовлетворенный собою и всем тем, что удалось ему сделать за сегодняшний день.

II

В квартиру богатой княгини Шаталовой к 8 часам вечера стали собираться приглашенные гости. Устроитель недавно организованного «Общества любителей психологии», маленький, худенький преподаватель одной из казенных гимназий, с золотым пенсне на носу, застегнутый на все пуговицы форменного сюртука, бегал по зале, давал какие-то распоряжения прислуге, суетился, выскакивал из залы в гостиную, где с несколькими гостями расположилась сама княгиня, что-то говорил ей, ласково наклонив на бок голову, отбегал и снова возвращался, обращая на себя общее внимание. Тут же в гостиной находились и две взрослые дочери княгини, обе приблизившиеся к тому тревожному возрасту, когда мужчины, задумчиво поглаживая бороды, стараются показать девушке, что они исключительно заняты своими делами и ни о чем другом не успевают и думать. Обе барышни сидели в уголке с каким-то бородатым студентом и внимательно слушали его пространный рассказ о том, как труден медицинский факультет и как тяжело сдавать все зачеты вовремя, чтобы не остаться на том же курсе на второй год. Между тем, в передней часто раздавались звонки, и вслед за ними в зале появлялись военные, учителя и чиновники разных ведомств, из залы гости проходили в гостиную, отыскивали там княгиню, прикладывались к ее ручке и затем здоровались с дочками, которые, мило улыбаясь, старались изобразить восхитительные ямочки на своих блеклых щечках.

– Петр Леонидович! – томно проговорила княгиня, подзывая к себе устроителя «Общества любителей психологии», – Петр Леонидович, будьте добры… а…

Она не старалась доканчивать своего приглашения, так как, благодаря знатному происхождению, ей не нужно было затрачивать на беседу с лицами ниже ее слишком много дыхания. Петр Леонидович в одно мгновение очутился перед хозяйкой дома, приятно изогнувши и наклонивши свой корпус вперед.

– Я к вашим услугам, княгиня, – проговорил он, поправляя покосившееся пенсне, – чем могу служить?

– Петр Леонидович, – с расстановкой и делая частые глубокие вздохи, заговорила княгиня, – а… скажите пожалуйста… а… многие из приглашенных уже явились?

– О, да, княгиня, почти все, – торопливо ответил Петр Леонидович, склоняя по обыкновению голову на бок, – здесь полковник Сачульский, штабс-капитан Николаев, затем доктор-психиатр Якушкин, помните ваше сиятельство просили меня еще в прошлое заседание послать билет ему. Он очень известный, очень известный ученый. Затем преподаватели философской пропедевтики приглашены: Башкин, Весновский. Весновского вы, княгиня, наверно, помните: он недавно в зале Народного дома читал доклад сравнительной психологии домашних и диких животных. Затем я с вашего разрешения пригласил нескольких университетских молодых ученых. Один из них Никитин, приват-доцент историко – филологического факультета при кафедре философии: был заграницей, очень знающий человек. А другой, его товарищ – астроном Коренев, тоже приват-доцент; окончил университет с золотой медалью, и, хотя заграницу не был командирован, но тоже очень умный: в будущем году он, кажется, защищает свою диссертацию.

– А… – протяжно произнесла Шаталова, кивнув головой и давая Петру Леонидовичу понять, что больше говорить ненужно. – Только… причем он тут, если он астроном? – вдруг вспомнила княгиня. – Ведь, наше общество все-таки психологическое! Ведь, астрономия, как я помню, а… ничего общего с психологией не имеет?

Петр Леонидович оживился.

– Это совершенно справедливо, княгиня, – поспешно заявил он. – Но ведь целью нашего общества, как я ее понимаю, вовсе не является организация специалистов, а как раз наоборот, соединение воедино любителей, интересующихся психологией, просто как предметом не своей специальности. Ведь у нас есть и военные, и судейские: но всех их объединяет любовь к исследованию глубин человеческого духа, все они, так �