Зов Оз-моры
Эпиграф
«Отец у него черемисин, а мати русалка, Минка да Манька.
А он, Никитка, колдун учинился… да и к чертям попал в атаманы»
Протопоп Аввакум «Послание старцу Ионе»
Ночь в Челнавской чаще (пролог)
Дождик. Намокли и ветви орешника, и трава, и лесная подстилка… а во рту шершаво и сухо. Сложить бы ладони лодочкой, подставить под живительные капли и подождать, пока наполнится пригоршня… но нет, руки не слушаются. Как же хочется пить!
Денис прижался губами к рукаву зипуна и начал жадно высасывать из мокрого сукна влагу — грязную, солоноватую от крови, пахнущую лесной прелью. Он радовался, что осень в нынешнем 145[1] году стояла неправильная, по-летнему тёплая. Покров[2] уже прошёл, а заморозки не случались ещё ни разу. Значит, оставалась надежда, что эту ночь удастся пережить.
Когда жажда отступила, он прислушался к звукам леса. В шелесте дождя, шёпоте ветра и шорохе ещё не опавших листьев ему померещились взмахи крыльев огромной ночной птицы — непомерной величины филина, который снижался, чтобы впиться когтями в пораненные плечи.
«Сбивает с толку рогатый! Помрачает мой разум. Изыди, бесово наваждение!» — прошептал Денис. Он хотел перекреститься, но не сумел даже сложить двуперстие: скрючило пальцы правой руки.
Изыди, бесово наваждение! В лесу и без тебя страшно. Тут водятся и волки, и медведи, и кабаны. Конечно, осенью зверь сыт и обычно обходит человека. Обычно… но не всегда. Разве предугадаешь, пробежит он мимо или нападёт, возбуждённый запахом крови? Ну, и как отбиваться, если даже подняться на ноги не получается?
А ведь есть звери и опаснее волков! С саблями, с бердышами, с собаками… Они, наверное, уже идут по следу. Как спастись от второй погони? Надо заползти глубже в ночную чащу! Люди Быкова туда не сунутся. Испугаются заблудиться в ночном буреломе, да и Вирь-аву[3] убоятся. Кто ж из козловцев её не страшится? Мордва на торге только о ней и жужжит, предостерегает…
Вирь-ава! Ужасающая Дева леса. Громадная, словно дерево, и злобная от одиночества. Ей и сабли нипочём, и топоры, и даже пищали. Как схватит да хряпнет о ствол осины — так и останешься умирать в безлюдных дебрях с переломом спины. Кричи, не кричи — никто тебя не услышит, не спасёт.
«Люди Быкова не полезут в Челнавский лес, — успокаивал себя Денис. — А на меня, израненного и покалеченного, Вирь-ава не нападёт, ведь и у лесной русалки есть сердце».
Его зипун так напитался дождевой водой, что весил, казалось, целый пуд. Трудно было ползти в нём, но и скинуть нельзя: октябрь всё-таки на дворе. Чёрные и густые, как у цыгана, кудри давно уже не пенились, а сбились в колтун и намокли. Денис теперь жалел, что не отстриг их перед дорогой.
Силы оставляли его. Он рывками продолжал свой путь, вскрикивая от боли в вывихнутой ноге. Вдруг его левая рука наткнулась на маленький шарик, скользкий и твёрдый. «Вроде дикое яблоко», — обрадовался Денис. Подполз, понюхал. Да, пахнет яблоком! Пододвинул находку ко рту и осторожно надкусил. Да-да, дичок-кислица!
Он начал наощупь искать душистую горьковатую падалицу, которую дерево сбросило совсем недавно. Денис жадно ел яблоки, забыв и о погоне, и о Вирь-аве, и о волках, и о гигантской хищной птице, которая мерещилась ему чуть меньше часа назад.
Утолив голод, он собрался с духом и вновь стал продираться через упругие ветви подлеска, вдыхая влажный воздух, напитанный запахами прелости и грибов. Денис полз, пока не добрался до поляны, посреди которой лежало старое поваленное дерево, покрытое мхом и розетками молодых опят. Ни обогнуть его, ни перелезть через него уже не оставалось сил.
Вдали между деревьями холодно засветились чьи-то глаза. Неужели волки? Денис с опаской наблюдал за этими огоньками. К счастью, они не приближались к нему. Помелькали, а потом и вовсе исчезли.
Он почувствовал, как часто и неровно бьётся его сердце, как кровь приливает к вискам. Понял, что больше не сможет ползти. Положил голову на трухлявый ствол, прижался щекой к мягкому влажному мху и прислушался к окружающим звукам.
Со всех сторон доносилось слабое шуршание.
Это черви-выползки высовывались из норок, чтобы утащить туда преющие травинки и полакомиться в безопасности: под землёй ежи не достанут.
Это мыши-полёвки шустро обгладывали подосиновики, опасаясь встречи с совой или лисицей.
Это мокрые листья падали с осин, приумножая толщину лесной подстилки.
Лес жил своей непостижимой ночной жизнью, не обращая внимания на погибающего человека. «Где сейчас моя белоснежка? — спрашивал себя Денис. — Поди, к своим убежала. Встретимся ли мы когда-нибудь? Нет, конечно… а ведь у нас даже медовый месяц не закончился…»
Он попытался уснуть. Зажмурился, надеясь увидеть в дрёме лицо юной жены и услышать её голос — но нет, перед закрытыми глазами замелькали рожи подручных Быкова.
Они настигли Дениса этим вечером на опушке Челнавского леса. Он ехал из крепости в крепость за новой жизнью. С женой и двумя друзьями, холостыми ремесленниками из посадской слободы. Дорога у них был недолгая, чуть больше полусотни вёрст[4]. Осилив три четверти пути и промокнув под недолгим дождиком, беглецы решили остановиться на опушке. Они уже чувствовали себя в безопасности: за рекой Челновой заканчивался Козловский уезд. Так почему бы не отдохнуть и не обсушиться?
Не успели они расположиться вокруг костра, как подоспели люди Быкова. Спешились, не торопясь подошли. Тот, что был у них главным, властно отчеканил:
— Вертайтесь назад в Козлов[5] и поклонитесь Путиле Борисовичу! Глядишь, он вас и простит. Если побьёт, то не слишком больно.
«Ну, и мордоворот! — посмотрев на его мерзкое щербатое лицо, подумал Денис. — Ни бердыша, ни пищали, ни берендейки… Это не стрелец. Точно беглый колодник! Да и остальные тоже… но это даже хорошо. С настоящими бойцами попробуй справься, а с этими можно попытаться. Втроём против четверых? Почему бы и нет!»
Подручный Быкова не думал, что ремесленники откажутся ему повиноваться. Не знал, как сильна была их мечта. Не услышав ответа, он повторил:
— Ну чё, сами вернётесь — или силу применить?
— Мы же вольные люди. Слобожане. Не тягловые, не крепостные, — возразил Денис.
— Собирайтесь по-хорошему. Не то покажем вам, какие вы свободные!
Денис молча выхватил отцовскую саблю. Оба его попутчика тоже взяли в руки оружие. На отполированных лезвиях заиграли огненные блики…
Почему же Быков распорядился задержать и вернуть домой трёх слобожан? Они ведь не совершили никаких преступлений и по закону были вольными людьми. Так Путила Борисович понимал свой долг перед уездом, где служил стрелецким и казачьим головой[6].
Быков, родом из небогатых болховских дворян, всю жизнь провёл в седле и мыслил незатейливо. На мир он смотрел с башни военной целесообразности. Если человек нужен для обороны Козлова, то должен быть навечно прикреплён к городу, прибит к нему гвоздями, как подкова к копыту лошади. И неважно, свободный он или нет. Путила Борисович в такие тонкости не вдавался.
Козловцев, которые пытались перебраться в Тамбов[7], люди Быкова «имали и били, и грабили, и жён их позорили, а бив и ограбля, отсылали назад в Козлов город». Так потом напишут подьячие в судебных бумагах.
Из тех же беглецов, которые были особенно нужны для обороны крепости, Путила Борисович выколачивал мечты собственными кулачищами. Не доверял подчинённым, опасался их мягкосердечия.
Денис, как назло, требовался граду Козлову. Его там знали как мастеровитого кузнеца-оружейника, а в конце лета он доказал, что и бердышом, и пищалью владеет…
-
[1] В XVII веке летосчисление велось от сотворения мира. 145 (7145) год — 1636 год от Р.Х.
[2]Покров Пресвятой Богородицы в 1636 году — 1 октября по старому стилю (11 октября по новому).
[3]Вирь-ава, Вирь-азорава — мордовская богиня леса, покровительница животного мира. В романе используется нетрадиционный перевод слов Вирь-ава и Ведь-ава — «Дева леса» и «Дева воды». Автор считает его уместным, так как обе богини виделись мокшанам девушками.
[4]Верста во времена царя Михаила Фёдоровича составляла 1,49 км.
[5] Крепость Козлов (с 1932 года — город Мичуринск) была основана в 1635 году на реке Лесной Воронеж, рядом с дубравой Козлово урочище.
[6] Стрелецкий и казачий голова командовал полком, где насчитывалось от 500 до 1000 человек. Избирался стрельцами и утверждался Стрелецким приказом. Подчинялся воеводе.
[7] Крепость Тамбов была основана в 1636 году на реке Цне, примерно в 70 км к востоку от Козлова. Первоначальное русское название — Тонбов, а мокшанское — Томбу (от слова томба — омут).
Часть 1. Козлов город
Глава 1. Омрачённый праздник
Утром Ильина дня[1] Денис не услышал предрассветную петушиную перекличку. Спал как убитый: умаялся накануне. Тяжело ему было без жены, всё по дому приходилось делать самому, а тут ещё и заказов невпроворот. Не только для военных нужд. Слобожане часто просили его сделать какую-нибудь мелочь — кто светец, кто ухват, кто дверные петли… Как им откажешь?
Вот и вечером накануне Ильина дня, закончив выправлять сабли для гарнизона, Денис выковывал железные полосы для сундука одного торговца из промысловой слободы. Отложить работу на завтра он не мог. «Трудиться на праздник грешно. Возьмёшь молот в руки — навлечёшь беду и на себя, и на весь град Козлов», — говорил отец Иаков, настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы. Денис ему верил.
Когда он пришёл домой, уже начало темнеть. А ведь надо было ещё испечь няню и лепёшки к праздничному столу. Сычуг, мозги и обрезки мяса он купил рано утром, а теперь набил бараний желудок начинкой и поставил в печь. Потом ещё с тестом возился, в доме убирался — и спать лёг далеко за полночь.
Когда Денис оторвал щёку от подушки, над чёрной гривой Козлова урочища уже поднялось солнце. Его лучи пробились через щели волоковых окон, напустили зайчиков в избу. Послышался стук соседского топора, настолько громкий, резкий и въедливый, что заболел зуб. Значит, поспать больше не удастся. Пора встать, проветриться.
Во дворе стоял гнетущий зной. Такого жаркого лета на памяти Дениса ещё не было. Он подумал, не поплавать ли в Лесном Воронеже, благо до него было рукой подать… но вовремя вспомнил, что отец Иаков запретил сегодня купаться: «На Ильин день в реке анчутки пробуждаются, треокаянные и злопакостные. Не в меру боевитыми становятся. Запросто утопят или нашлют болезнь».
Сосед закончил работать с топором. Денис обрадовался тишине и вернулся в избу. Собрался было прилечь на полати, чтобы ещё прикорнуть, но тут раздался взбудораженный голос юного подмастерья:
— Ну, ты и спишь, Денис! Колотушками не разбудишь.
— Упрел вчерась.
— Будет спать!
— Чего так рано притащился? — раздражённо спросил Денис, открывая дверь. — Сегодня ж праздник.
— Тут такая кулемесица! Глашатай орёт на площади. Люди с ума сходят.
— И чего он орёт?
— Кличет всех неслужилых к съезжей избе. Изутра помчим в детинец. Сразу, как глаза продерём. Сам Иван Васильевич будет речь держать.
— И чего этому идолу ржавленному понадобилось?
— Будто не разумеешь?!
Проводив Акима, Денис выскочил в посадскую слободу, прошёлся по ней, заглядывая к соседям и всматриваясь в лица редких прохожих. Тревога, как дым, стелилась по городу, окутывала дворы, плетни, огороды, деревянные домишки. Неспроста, ой, неспроста воевода Иван Биркин[2] решил собрать козловцев!
Ближе к вечеру в избу Дениса ввалились гости, все холостые мужики — Аким, кузнец Степан и два столяра, Фёдор и Афанасий. Принесли с собой нехитрые блюда из мяса, как и положено на Ильин день. Денис вытащил из печи няню, порезал огурцы и печёную репу, поставил на стол кувшин с крепким хлебным вином. По избе растёкся густой сивушный дух.
— Вот что люди поговаривают, — сказал Аким, который уже успел обежать весь Козлов. — Ни свет ни заря к Иван Васильевичу прискакал вестовщик из Тонбова. Взмыленный. Дурные вести привёз.
— Можно догадаться, какие, — ухмыльнулся Фёдор.
Остальные гости угрюмо кивнули. Денис тоже.
Можно догадаться! Зимой крымский владыка Инайет Гирей счёл, что Москва платит ему слишком мало «поминок» — денег на откуп от набегов. А ведь она каждый год отдавала Крыму почти десять тысяч рублей! Громадную сумму! Строительство обеих крепостей, Козлова и Тамбова, и то обошлось дешевле.
Царь отказался увеличить «поминки», и хан стал готовить свирепый набег на южные окраины Московского государства. С того времени жизнь козловцев превратилась в ожидание неминуемого разорения города.
Мрачные вести приходили из-под Белгорода и Валуек, из Елецкого, Курского, Мценского, Орловского уездов. Степняки жгли деревни, уводили в Крым людей и скот. Накануне Николы Вешнего татарский отряд обогнул Козловский вал и проник в Верхоценскую волость, во владения великой инокини Марфы, что лежали к северу от Тамбова. Там, в вотчине матери царя, враги взяли в полон жителей деревни Хмелевой и ушли в степь с большим ясырём — пленниками, которых собирались продать туркам.
Настичь татар удалось лишь близ Лебедяни, на перелазе через Дон. Русские пленники вернулись домой и рассказали, что готовится ещё один набег. Тамбовский воевода Роман Боборыкин[3] послал к Хопру сторожевых казаков и в ожидании их не спал три ночи. Когда разведчики вернулись, Роман Фёдорович немедленно отправил донесение в Москву и вестовщика в Козлов. Выслушав этого вестника, Иван Биркин понял, что придётся собирать ополчение, и велел глашатаю объявить сбор.
— Сколько же татар к нам идёт? Сможет город устоять или сгорит? — вслух задумался Денис.
— Изутра узнаем, — ответил Аким. — От самого воеводы.
— И так ясно, что много, — вздохнул столяр Фёдор. — Иначе Биркин не созывал бы людей. Всем мужикам до единого придётся защищать город. Бабам, видать, тоже. Выстоит ли Козлов, бог весть. Может, последние дни радуемся жизни.
— Сбежать бы, да некуда, — выпалил Аким.
— Так! — горько усмехнулся Денис. — В Рясске ни у тебя, ни у меня родни не осталось. Там в наших домах чужие люди живут. Выпьем за то, чтобы тут, в Козлове, всё обошлось!
Выпив хлебного вина, Денис, Фёдор и Аким пошли купаться в Лесной Воронеж. Степан и Афанасий пошли по домам.
— Чего теперь анчуток бояться? — храбрился Денис, разгребая ряску и листья кувшинок, чтобы добраться до чистой быстрой воды. — Беда пострашнее чертей наползает.
Плавали и ныряли мужики до посинения и собрались уже выходить, когда Фёдор увидел большую чёрную голову, похожую на лягушачью, но с зубастой пастью и крохотными рожками. Она вынырнула неподалёку от цветка белой водяной лилии.
Вскоре из воды показалась ещё одна такая же голова…
Аким и Денис мухой выскочили на берег, начали истово креститься и с ужасом смотреть, как нечисть обступает их товарища.
— Всё, пропал наш Федя! — вздохнул Денис. — Нипочём им крест святой.
— Правду говоришь! — кивнул Аким.
— Чего стоишь?! — рявкнул на него мастер, продолжая осенять себя и реку крестным знамением. — Дуй за образом!
Аким начал натягивать штаны, но вместо того, чтобы побежать в Козлов за иконой, замер с открытым ртом. Водяная лилия вдруг обернулась молодой красавицей с белокипенной кожей, неожиданно сухими белокурыми волосами и берёзовым веником в руке.
— Зря кстишься, Денис-оружейник! — промолвила она искристым голосом, напоминающим журчание ручья. — Так ты их лишь раззадоришь. Это мои слуги. Мы с ними креста не боимся. Я так вообще крещена.
Девица подняла веник и с криками: «Кшу! Кшу!» — начала разгонять анчуток. Те бросились врассыпную.
— Кто ты? Как тебя звать? — преодолев робость, пробормотал Денис.
— Имён у меня много, — ответила девушка. — Кажный народ своё даёт…
— Благодарствую.
— Не на чем, — ответила она. — Сочтёмся, мастер-оружейник!
Красавица рассмеялась и вновь превратилась в белую лилию, а Денис остолбенел и долго не мог произнести ни слова.
— Господи, чего только спьяну не привержится! Перебрал, видать… — наконец, простонал он и опять начал креститься.
— Так и мне привиделось… — растерянно прошептал его подмастерье.
— А у меня-то вообще душа в пятки ушла… — пробурчал себе под нос Фёдор.
— Может, сорвём цветок? — вдруг сказал Аким.
— Совсем охолоумел?! — завопил Денис. — Это ж нечисть водяная! Бежим домой!
Вернувшись в Денисову избу, мужики начали изгонять страх хлебным вином и закусывать холодной няней. Застывший бараний жир вяз на зубах. Так и отпраздновали Ильин день.
Когда Денис открыл глаза, было ещё темно: с похмелья он всегда рано просыпался. Полечился медовой бражкой, съел остатки вчерашнего пиршества и поплёлся в центр Козловского детинца. Там возле забора, который огораживал церковь Покрова Пресвятой Богородицы, стояла обширная, крытая тёсом, съезжая изба. Сосновые бревна, из которых она была построена, ещё не потемнели и пахли смолой: зданию, как и всему городу, от роду был всего год.
Перед избой уже скопился народ: мастеровые, торговцы, бобыли, крестьяне из близлежащих деревень… Все стояли насупленные и хмурые, будто на похоронах. Лишь изредка перебрасывались двумя-тремя словами. Ждали, когда выйдет старик Биркин, но он медлил, словно опасался выступать.
Лишь когда пожелтело красное рассветное солнце, семидесятилетний воевода показался в дверях съезжей избы, встал перед людьми и вязко затянул речь:
— Над украинными землями[4] нависли тучи. Воинство хана Гирея течёт по Ногайскому шляху. Собирается сжечь Козлов и Тонбов, а потом идти на Шацк, Рязань и Рясск…
У Дениса ёкнуло сердце, ведь в Ряжске он прожил свои первые двадцать семь лет. Болел душой за родной город, хоть и навсегда уехал из него.
Биркин тем временем продолжал, всё так же мрачно и заунывно:
— Боборыкин послал казаков в разведку, и те привезли ужасные вести. К Тихим плёсам на Хопре подошли степняцкие отряды. Больше десяти тысяч татар и ногайцев! С ними ещё азовские казаки под началом атамана Алютовкина. От Тихих плёсов что до Козлова, что до Тонбова рукой подать. Всего сто двадцать вёрст, три дня пути! У наших крепостей, конечно, добрая защита. По дюжине пушек, по две дюжины затинных пищалей[5] и по двадцать дюжин ручниц. У степняков же токмо луки да сабли, но они думают взять храбростью и числом. Десять тысяч искусных конных воинов, а то и больше! — грустно повторил воевода.
— Что ж, батюшка-воевода, делать будем? — закричали козловцы.
— Наши служилые люди не устоят без подмоги, — ответил Иван Васильевич. — Сражаться придётся всем.
Денис вздохнул: вчерашние догадки подтвердились. Вражье войско было всего в трёх днях пути от Козлова! Возможно, жить горожанам осталось всего ничего.
Домой Денис возвращался вместе с Акимом. Они вошли в избу, зачерпнули по ковшу браги, присели…
— Воевать будем… — задумчиво произнёс Аким.
— У тебя пищаль-то хоть цела? — усмехнулся Денис. — Не продал?
— Под печкой отдыхает. Вмистях же из Рясска везли.
— Не заржавела под печкой-то? Тащи сюда. Почищу, подправлю…
Аким сразу же выбежал из избы и вскоре вернулся, неся завесную пищаль, завёрнутую в промасленное тряпьё. Денис развернул её, долго рассматривал и, наконец, заключил:
— Хоть и в масле лежала, а ржавью тронута. Поработаю над твоей пищалью. У меня ещё сабелька есть для тебя. Сделана толково, всё в ней выверено. Почти как моя. Тоже отец ковал! Можешь ей махать?
— Не знаю, — замялся Аким. — Показывали…
— А я саблей как-никак владею! — похвалился Денис. — Отец натаскивал с молодых ногтей. Учился я старательно. Разумел, для чего это нужно! И ведь правда, пригодился навык. Тебе и двух лет не было, когда запорожцы Сагайдачного[6] сожгли Рясск. Мы с отцом и Настей, сестрёнкой моей, живы остались, потому как нас тогда в городе не было. Воевода велел ряшанам крепостные стены разломать и уйти в Пронск. Погрузили мы всё ценное на телегу и поехали. По дороге мама заболела гнилой горячкой. Тогда же и умерла, а мы даже похоронить её толком не смогли. Пронск надо было защищать. Нам всем выдали пищали, порох и свинец. У отца ещё две сабельки имелись. Своего выкова! Ни на польские не похожи, ни на угорские, ни на черкесские, ни на персидские, ни на турские… Одну он себе взял, другую дал мне. Я хоть и юнцом был, но росту и силы во мне уже хватало. Запорожского черкаса вдвоём с отцом зарубили! Воевода Трусов наш подвиг отметил, в Разрядный приказ бумагу послал. Отметили нас. Целый рубль дали! На двоих, правда. Радовался я тогда… а как домой вернулся, разрыдался.
— Из-за мамы?
— Не токмо. От Рясска ведь остались одни уголья да пепел. Заново пришлось и дом строить, и кузню… Как же мы тогда запорожских казаков ненавидели! Как же ненавидели… а сейчас их в Козлове полным-полно. Бок о бок с нами супротив татар воюют[7]. Вишь как бывает!
— Силу набирает Московская держава, вот к ней и потянулись…
— Долго ещё набирать будет, — усмехнулся Денис. — Пока мы платим поминки крымскому хану, а не он нам…
— Когда-нибудь перестанем. Все образуется. Глядишь, и ты отыщешь отца с Настей.
Аким увидел, как напряглось лицо мастера, и испугался. «Зря я наступил Денису на мозоль», — начал он мысленно корить себя.
В Ряжске Акиму часто рассказывали о Денисовом отце и неразгаданной тайне его исчезновения. Почему вдруг небедный ряжский кузнец бросил своё дело, и, прихватив с собой десятилетнюю дочь Анастасию, бежал из города? Куда он перебрался? Зачем оставил сына в родном городе? Ответов в Рясске не было ни у кого, и у самого Дениса тоже, а слухи и пересуды ходили разные, порой даже похабные и оскорбительные…
«Зря я это сказал. Ой, зря! Как бы не побил мастер», — со страхом думал подмастерье.
Денис, однако, сдержался и натянуто улыбнулся Акиму:
— Как их отыскать? Рыться в писцовых книгах всех уездов? Кто ж мне их даст! Глотать пыль по дорогам Руси? Спрашивать во всех городах и весях, не живёт ли где кузнец, именем Марк? Так его, может, и звать уже иначе. Хорошо хоть, он успел научить меня своему делу, оставил дом и кузню. Не то пропал бы я…
— Что ж ты из Рясска уехал? — осторожно поинтересовался подмастерье.
— Немило мне там было. Как и тебе…
— Я за тобой поехал. Ты ж посулил, что в Козлове нас в служилые люди запишут… а там, глядишь, и поместный оклад дадут. Вот я и бросил Рясск. Обманулся!
— Оба обманулись, — согласился Денис.
-
[1]Ильин день в 1636 году — 20 июля по старому стилю (30 июля по новому).
[2]Иван Биркин в 1636 году был в чине ясельничего. Вёл свой род от рязанского боярина Ивана Бирки.
[3]Роман Боборыкин в 1636 году был в чине стольника. Боборыкины, как и правящий дом Романовых, вели свой род от московского боярина Андрея Кобылы, однако были тесно связаны с Великим Новгородом.
[4]Украинные земли — юго-восточная окраина Московского царства в XVII веке. К сегодняшней Украине не имеет никакого отношения.
[5]Затинная пищаль (гаковница) — тяжёлое крепостное ружьё. Завесная пищаль (ручница) — ручное ружьё.
[6]Петро Сагайдачный — гетман Запорожской Сечи. Воевал на стороне Речи Посполитой. В 1618–1619 годах сжёг многие русские города, в том числе и Рясск (Ряжск).
[7] При Михаиле Фёдоровиче часть запорожских казаков стала служить Московской державе.
Глава 2. Чёрная степь
Каждый день после работы, взяв выструганные из дерева сабли, кузнец и подмастерье упражнялись в искусстве боя. Денис вспомнил все приёмы, которым когда-то научил его отец. «Никогда не поддавайся страху! Никогда не зажмуривай глаза, а не то конец тебе!» — наставлял он Акима, показывая режущие и рубящие с потягом удары. Тот, как губка, впитывал слова мастера…
Изматывающее ожидание длилось почти месяц. Люди Инайета Гирея ни на Тамбов, ни на Козлов сразу не пошли. Сначала стали грабить деревни и сёла в окрестностях Тихих плёсов, уводили пленников на юг, чтобы продать туркам или получить выкуп от московского царя. Русские не препятствовали разбою, берегли силы на случай осады крепостей. Служилых в украинных землях было немного, и биться в поле с десятитысячным конным воинством стало бы для них самоубийством.
Недели через две разведчики донесли, что татарские и ногайские мурзы что-то не поделили. Бились друг с другом не на жизнь, а на смерть — и в междоусобной схватке воинство крымского хана поредело. У обоих воевод, козловского и тамбовского, от сердца отлегло. Понадеялись они, что люди Инайета Гирея вообще уберутся в Крым… но нет, не ушли.
Перед Успением[1] сторожевые казаки прискакали в Тамбов с вестью, что степняки двинулись в его сторону. Поступили татары по-своему разумно: город начал возводиться всего три с половиной месяца назад, готов был лишь детинец. Тамбовские слободы окружала наспех сооружённая засека, а не крепкий частокол с башнями. Взять такую крепость было проще, чем Козлов.
Стрелецкий приказ распорядился отправить в Тамбов подкрепление во главе с Быковым, ведь острожки к востоку от Козлова и по берегам Челновой находились под началом Путилы Борисовича.
Ещё затемно Денис и Аким взяли две сабли, пищали и сошки, и на рассвете подошли к месту сбора. Там уже сверкали железными доспехами пожилые дворяне и сыны боярские[2], потели в ватных тегиляях боевые холопы, переминались с ноги на ногу стрельцы с бердышами и ручницами, держали коней под уздцы казаки. Слобожане и крестьяне из пригородных деревень были одеты, кто во что горазд, и вооружены, кто как сумел. Кто взял с собой топор, кто лёгкое копьё, кто рогатину… Почти у половины ополченцев были ружья-самопалы.
Чему тут удивляться? Денис жил в те времена, когда российское государство не запрещало подданным вооружаться, ведь денег на прокорм служилого люда не хватало. Ружья приветствовались даже в домах крепостных землепашцев и жителей чёрных тягловых посадов. Там каждая вторая семья хранила на всякую оказию самопал и порох к нему. Что уж говорить о слободах украинных земель!
Быков сидел на коне в начищенном до блеска бехтерце. Он изумлял всех мощью своей стати. Казалось, за его широкой спиной может укрыться весь Козлов и наслаждаться покоем и процветанием.
Поразил Дениса и оружейник Степан, с которым они недавно праздновали Ильин день. Он выглядел как заправский стрелец: завесная пищаль за спиной, пороховница на поясе, бердыш в руке…
— Где такой топорик раздобыл? — полюбопытствовал Денис.
— В дровах нашёл, — важно ответил Степан.
Он всегда так поступал, когда его спрашивали, где он набрал грибов или наловил рыбы. Такой был человек…
— Не хочешь отвечать, сквалыга, ну и хрен с тобой! — выругался Денис.
Поссориться они не успели: Быков прокричал ратникам, что пора выступать в поход.
Утренняя дорога проходила в прохладной тени лиственного леса, наполненного головокружительными запахами цветущего вереска, душицы и зверобоя. Денис любовался сидящими по краям дороги бабочками-перламутровками с жемчужным узором на крыльях.
Поначалу путь не был изнурительным, но ближе к полудню началась пытка. Рой голодных слепней окружил ратников. Кафтаны и шапки не спасали. Мухи жалили в шею, в руки, в лицо… Их укусы обжигали так, будто кто-то прикладывал к коже раскалённое тавро…
Наконец, за деревьями показались долгожданная гладь Польного Воронежа и бурый частокол Бельского городка. На берегу реки Путила спрыгнул с коня так легко, будто на нём был надет не бехтерец, а лишь льняная рубаха. Рядом со стрелецким головой спешились оба его боевых холопа в чиненых кольчугах и помятых шишаках.
Быков снял ерихонскую шапку, откинул назад седые волосы, обнажив изувеченное сабельным ударом ухо, и объявил короткий привал. Говорил он зычно и гнусаво: нос был сбит набок ударом то ли кулака, то ли дубинки…
Конники, раздевшись догола, начали купать утомлённых жеребцов, по спинам и бокам которых струился пот. Пешие тоже побросали одежду и наперегонки бросились в реку, чтобы освежиться. Разгребая водоросли и кувшинки, они пробирались к стремнине с твёрдым дном и там, стоя по плечи в воде, присаживались, чтобы погрузиться в неё с головой: там алчные мухи не могли их достать.
На берегу остались лишь Быков, его холопы и Денис. «Может, сейчас попроситься на ратную службу? Когда ещё выпадет случай перемолвиться с самим стрелецким головой?» — подумал Денис, но не решился заговорить первым.
Отмахиваясь от насекомых, он присматривался к лицу стрелецкого головы, прокопчённому солнцем, выщербленному оспой и ранениями.
— О Боже! Мух испугались! — засмеялся Быков, поймав на себе его взгляд. — Что же будете делать, когда с саранчинами встретитесь?
Так Путила Борисович произносил слово «сарацины».
— А ты, Дениска, чего в реку не лезешь? — полюбопытствовал голова.
Тот молча разделся.
— Ну, и ломец! — восхитился Быков.
Денис с разбега прыгнул в Польной Воронеж, нырнул и поплыл под водой. Слепни кружили над ним, ждали… Как только его макушка высунулась из-под речной поверхности, они набросились и обожгли голову укусами. Он поскорее вновь погрузил голову в воду, ледяную из-за родников. Тело коченело в ней, но выходить из реки всё равно не хотелось.
— Пора идти! — гаркнул Путила Борисович.
По его команде все оделись и пошли по мосту к Бельскому острожку, возле которого к ним присоединились полсотни стрельцов.
За частоколом полевого укрепления начиналась степная местность, изрезанная рвами, засаженными густым терновником. Многие кусты погибли от жара: русские палили ковыль, чтобы татары не могли в нём укрыться и незаметно подойти к острожку.
Порывистый ветер разогнал насекомых, но ратникам легче не стало. Они дышали дымом осеннего пала и дорожной пылью, которая клубилась над чёрной, пахнущей гарью степью.
Хотя уже начиналась осень, жара стояла изматывающая. Почти как в кузнице у Дениса! Начальники подгоняли козловцев: «Побарахтались разок в реке — и будет! Поспешайте!» Им оставалось лишь смотреть голодными глазами на озерца и ручейки, которые время от времени попадались по дороге.
Горло у Дениса сделалось сухим и воспалённым, как при гнилой горячке, которой он переболел в юности. Рука тянулась к баклажке, но пить не разрешали никому. Ни единого глотка!
Завечерело, и ратники расположились на ночлег недалеко от реки Криуши. Ночь была тёплой, но комары почти не мучили.
Быков распорядился выставить ночную охрану и запретил разводить костры, ведь в голой выжженной степи их видно издалека. На огонёк могли прискакать татарские конники.
Козловцы поели всухомятку снедь, что везли с собой в обозе: вяленое мясо, пироги с рыбой и грибами, яблоки… Запили водой из Криуши, покормили коней овсом и сеном, легли спать…
С раннего утра началась гнетущая, давящая жара, словно бы на дворе стоял июль, а не сентябрь. Старые воины хватались за сердце. Те же, что ехали на конях, едва держались в сёдлах.
Ратники шли вдоль Козловского вала[3], обросшего щетиной врытых в землю кольев и зорко глядящего на степь бойницами земляных башен.
Когда взошло солнце, вновь стали мучить слепни. «Господи, пошли дождик!» — просили Бога ратники.
Молитвы их были услышаны. Пополудни тяжёлая, лилово-серая туча мешком накрыла степь. Началась гроза. Ратники, которые не пили полдня, откидывали головы назад и, широко раскрыв рты, ловили ими крупные капли дождя. Промокли все насквозь.
— Ничего, в Лысогорском острожке обсушимся, — подбадривал их Быков, тоже весь мокрый, но бодрящийся, подгарцовывающий на гнедом рысаке. — Недолго идти осталось.
И правда, вскоре Козловский вал закончился. Ратники прошли мимо озера и упёрлись в урез реки Челновой. Дождь к этому времени уже успокоился, и на противоположном берегу просматривалась мокрая ограда из дубовых кольев высотой в три человеческих роста. По обеим её сторонам торчали деревянные дозорные башни Беломестного острожка на Лысых горах.
Козловцы прошли по мосту через реку и обогнули частокол. Перед проезжими воротами конники спешились и стали ждать, держа под уздцы жеребцов.
У Дениса гудели ноги. Он только сейчас почувствовал, как сильно вымотался. Если был бы дан приказ идти дальше, он бы не смог. И это Денис — дюжий мужик, которому ещё не исполнилось тридцати! А ведь среди пеших ополченцев было немало людей пожилых, с болями в спине и коленях.
Наконец, ворота отворились. Навстречу Быкову вышли несколько стрельцов во главе с рыжим начальником. На его ушлом беличьем личике бегали круглые глазки, настолько крохотные, что, казалось, у них не было белков.
— Васька Поротая Ноздря. Пятидесятник, — представился он.
— Хм… — удивился Путила Борисович. — А где ж остальные бойцы?
— В Тонбов подкрепление ушло, — доложил стрелецкий начальник.
— Уже?
— Чтоб в крепость попасть до прихода татар. Как же ж иначе?
— А ты на кой тут остался? — поинтересовался Быков.
— Дк острожек защищать, — тонким вкрадчивым голосом ответил Поротая Ноздря.
— Какой прок от горстки стрельцов? Татары налетят — всех перебьют. Не налетят — тем паче, чего вам здесь прохлаждаться?
— Не пустовать же ж острожку, — глубокомысленно ответил Василий.
— Ох, хитрован! — усмехнулся стрелецкий голова. — Веди нас внутрь!
— Тесно ж там, Путила Борисович. С тобой вон сколько ратников!
— Может, и было б удобнее тут привал устроить. Прямо на лужку… но сам знаешь, степняки близко. Отколется отряд, придёт сюда, а на травке отдыхаем… Нет уж! Сподручнее в городке время избыть.
Внутри острожка было пусто: львиная доля стрельцов ушла в Тамбов. Лишь семь человек укрывались от дождя в караульной избе и теперь вышли на воздух. Они с опасливым любопытством посматривали на козловских служилых людей и ополченцев, которые столпились на площади рядом с храмом и срубом колодца, выкопанного на случай осады.
— Пейте! — распорядился Быков, указав на него.
Затем он повернулся к пятидесятнику, приобнял его, отвёл в сторонку и тихо спросил:
— Ну что, Василий Ильич? Что бают сторожевые казаки?
— Татары уже у гати, — ответил Поротая Ноздря. — У той, где царь велел крепость построить, да Боборыкин ослушался.
— Сколько от гати до Тонбова?
— Оттоль тринадцать вёрст. Отсель столько же.
— А сколько степняков у гати?
— Сторожевые докладают, не так много. Втрое меньше конников, чем было у Тихих плёсов. Может, и впятеро.
— Куда ж делись остальные? — удивился Быков.
— Кубыть, самоистребились.
— Может, ногаи Большой орды решили домой вернуться, под Астрахань удрать? — предположил Путила.
— Видать, так. Их же крымский хан у себя обманом поселил, а им домой хочется… но там их калмыки угомонят.
— Туда им и дорога! Кстати, в начале лета вам было велело щиты соорудить. Исполнили?
— Так точно.
— Крепко сбили или сгондобили кое-как?
— Как же ж можно, Путила Борисович? Как же ж можно? — мелким бисером залепетал Поротая Ноздря. — Собрали на совесть, из дубовых досок. По две косых сажени[4] кажная.
— Много щитов сбили-то?
— Три дюжины. Вон телеги с ними.
Пятидесятник указал на навес, под которым стояли повозки со щитами гуляй-города.
— Итак… — задумался Путила. — Три дюжины щитов по две косых сажени. Итого шесть дюжин косых саженей. Верно? А какова стена Тонбова со стороны Московских ворот?
— Полтораста косых саженей. Или чуть больше.
— Вестимо, больше! — ухмыльнулся Быков. — Пятнадцать дюжин косых саженей её длина! А в щитах — всего шесть дюжин. Не гуляй-город у вас вышел, не тот размах. Назовём гуляй-деревней.
— Обижаешь, Путила Борисович! — надул губы Поротая Ноздря. — Старались же ж. Хоть бы гуляй-городком назвал.
— Пусть так, мне не жалко, — стрелецкий голова потрепал пятидесятника по плечу. — Оси хорошо промазаны?
— Ежели сумлеваешься, ещё промажем.
— Вот и промажьте!
— Дк людишек у меня маловато, а щиты попробуй поворочай! — сощурил глазки Поротая Ноздря.
— Ах, хитрован! Хочешь, чтобы я своим людям дал вашу работу? Они у меня устали, да и нет со мной крепких мужиков.
— Так уж и нету, Путила Борисович? — возразил пятидесятник, показав на Дениса. — Посмотри вон та того ломца. Он один может все щиты перебросать с телеги на телегу.
— Иди-ка сюда, Дениска! — крикнул Быков. — Прихвати Стеньку с Федькой да ещё пяток людишек. Тех, что покрепче.
Скоро восемь слобожан выстроились перед стрелецким головой.
— Есть хотите? — спросил их Быков и, не дожидаясь ответа, приказал. — Наколите-ка дров и наполните водой котлы!
— А как же ж щиты? — заволновался Поротая Ноздря.
— Ими твои стрельцы займутся. Их работа. Они здесь томились от безделья, вот пусть и поработают теперь. Мои же люди устали и есть хотят. Расположимся тут на вечер. Кулеш сварим. Выйдем в полночь.
— Как же ж так? Разве ж можно? — запричитал Поротая Ноздря. — Татары к Тонбову прискочат, осаждать начнут, а козловцы токмо ещё идти будут?
— Не твоего ума дело! — отрезал Быков. — Моим ратникам горячая ества нужна. Они устали и промокли, повторяю.
— В Тонбове бы и поели, и отдохнули, и обсушились… Ежели сейчас выйтить, успеем к Московским воротам раньше татар.
— У вас запасов, что ли, не осталось? Всё подожрали?
— Как же ж можно, Путила Борисович? Крупа имеется и рыба вяленая. Лук и репа, опять же ж.
— Так чего жмёшься? Будем юшку варить!
— А как же ж Тонбов?
— Ратники устали! — нервно повторил Быков. — Они пропёрли двадцать вёрст. Двадцать вёрст! Среди них полно стариков, юнцов да ополченцев. Таких бойцов мне Биркин подсунул. Хочешь, чтобы они ещё тринадцать вёрст прошли и замертво попадали? Кстати, к Тонбову пойдёшь со мной. И остатних стрельцов возьмёшь. Нечего вам тут яйца чесать.
Поротая Ноздря печально вздохнул, а стрелецкий голова повернулся к Денису:
— Разводите костры!
Скоро острожек утонул в густом дыме и треске сырых поленьев. Козловцы сели поближе к котлам. Кашляя и морщась, они грелись у огня и сушили одежду.
На закате прибыла ещё одна группа лазутчиков и подтвердила, что гать перешло примерно в четыре раза меньше татар, чем было месяц назад у Тихих плёсов.
— Не на погибель идём, — подбодрил козловцев Быков. — Степняков не так уж и много. Разгромим с Божьей помощью!
Сказав это, он ушёл вместе с пятидесятником в избу, где уже был накрыт стол. Из кувшина с хлебным вином изливался сивушный запах, блестели в свете лучин солёные рыжики и чёрная икра, поднимался пар из горшка с горячей стерляжьей уха, румянились куски жареной кабанятины…
— Уха тройная, — похвалился Поротая Ноздря. — Ради тебя, Путила Борисович, старались. Всё как заведено. Сначала ёршики, потом судачки. Икрой отбеливали. Опосля стерлядку запустили. Из Цны вчерась выловили.
— Из Цны, говоришь? — задумчиво спросил Быков. — А вот как думаешь, прав ли был Иван Васильевич насчёт крепости?
— Ты о чём, Путила Борисович?
— Биркин советовал Роману Фёдоровичу крепость тут строить. На Челнавке. Не на Цне! Боборыкин же не послушался Иван Васильевича, старого мудрого человека. Вот татары и разорили царёвы земли этой весной, а стояла бы крепость здесь, не смогли бы. Разве не так?
— Так, Путила Борисович! — кивнул Василий. — Татарские сакмы именно тут пролегают. На Челнавке надо было крепость строить, а не на Цне. Окрест Тонбова ведь одни казачьи пути проходят. Однако Боборыкину не то что Биркин, но и сам царь не указ. Государь приказал строить крепость у гати… а Роман Фёдорович его взял да ослушался.
— Да! Где захотел, там и поставил. И всё ведь ему с рук сошло! Представь, если б ты или я супротив царского указа попёрли. Что бы с нами тогда случилось? А с Боборыкина всё, как с гуся вода.
— Дк он царю родня.
— То-то и оно… Ну, ничего! Иван Васильевич донесение в Москву отправил. Мол, Боборыкин радеет не о защите державы. Не о ней печётся, а о казачьей торговле, и с казаков мзду берёт. Может, теперь на него управа найдётся?
— Дай-то Бог! — лукаво улыбнулся Поротая Ноздря.
Тем временем подоспела похлёбка из сухой рыбы. Засверкала бликами ещё не погасших костров посуда козловцев, которые выстроились в очередь к закопчённым котлам. Когда ратники поужинали, Путила Борисович вышел к ним и прогремел:
— Отдыхайте. Выступим в полночь.
Быков прошёл к телегам с гуляй-городом. Там местные стрельцы проверяли щиты и промазывали колёсные оси смесью растопленного сала и дёгтя.
— Не жалейте коломази! — крикнул он им. — Вот разберёмся с татарами, и доброго сальца вам пришлём. Свеженького!
Затем он вновь спрятался в избе и продолжил трапезничать с пятидесятником.
Когда стемнело, опять началась гроза.
— Вот и славненько! — сказал Быков. — Татары не смогут запалить город…
Тут в избу вбежал взмыленный разведчик из сторожевых казаков.
— Ну что, татары уже перешли через гать? — спросил его Поротая Ноздря.
— Ломают надолбы для конницы. С южной стороны.
— Сколько их?
— Навскидку тыщи три.
— Всего-то? Не разделились? К острожку отряд не отправили? — поинтересовался Быков.
— Одним войском идут.
— Я так и думал. Свободен.
Казак вышел.
— В полночь выступим, — сказал Путила.
— Сейчас надоть выходить, — затряс головой стрелецкий пятидесятник. — А то не успеем раньше татар. Боборыкин обосрётся. Подумает, подкрепления вообще не будет.
— Ну и хрен с ним! — махнул рукой Быков. — Что он мне, этот Боборыкин?
— Как же ж?
— Так же ж! — передразнил его стрелецкий голова. — Неужто не понял мою мысль?
— Зажать чертей надумал? — ответил пятидесятник.
— Вооот! — Быков поднял указательный палец вверх. — А то «не успеем, не успеем»… Тонбов саранчины не подожгут: стены-то мокрые. Взять они его не смогут, не по зубам им крепость. Учиним им бой с двух сторон, не дадим удрать. Так мы с Иван Васильевичем задумали. Даст Бог, возьмём в плен и мурз, и азовского атамана.
— Ты голова, тебе виднее, — со вздохом согласился Поротая Ноздря.
-
[1] Успение Богородицы в 1636 году — 15 августа по старому стилю (25 августа по новому).
[2]Сыны боярские (не путать с сыновьями бояр) — низшая ступень русской феодальной иерархии.
[3]Козловский вал — участок Белгородской засечной черты от Козлова до реки Челновой.
[4]Косая сажень — примерно 2,5 метра.
Глава 3. Москва верит ушам… отрезанным
Вышли ратники в полночь. Ливень уже прекратился, небо очистилось. Заскрипели и загремели на ухабах телеги, гружённые дубовыми щитами. Зафыркали и прерывисто задышали лошади. Запели люди.
Водные преграды козловцам преодолевать не пришлось. Двигались на юго-восток по топкой местности, между верховьями Суравы и Большой Липовицы. Русские хорошо знали эту дорогу, а вот татары её не жаловали: повернёшь чуть не туда — и заблудишься в болотах.
На рассвете приблизились к Студенцу — реке, чуть южнее устья которой был построен Тамбов. За зарослями краснотала уже гремел бой жерехов, глушащих рыбью мелочь мощными хвостами. Словно от стыда рдели бердыши стрельцов и доспехи поместных конников. Татары ведь наверняка уже осадили крепость и осыпают стрелами её защитников, а козловцы преодолели лишь две трети пути до него.
Утро было свежим, и от кафтанов шёл пар: они так и не просохли за время отдыха в острожке. Однако после пытки слепнями поход во влажной одежде казался Денису терпимым неудобством.
Наконец, вдали показалась сторожевая башня тамбовского детинца, которая звалась Московской. Больше двадцати косых саженей в высоту! Ничего похожего Денис не видел нигде — ни в его родном Рясске, ни в Козлове. Скоро ратники упёрлись в засечную линию, которая защищала Тамбов с запада, и Быков приказал повернуть на юг.
Козловцы долги шли вдоль засеки, ощетинившейся надолбами и заострёнными сучьями поваленных деревьев. Слева слышалось уханье крепостных пушек: вестовой колокол давно уже отзвонил, татары пошли на приступ города.
Наконец, показались прорехи в заграждении: татары разворотили его, чтобы провести к крепости своих коней. Козловцы принялись раздвигать мокрые колья выкорчеванных надолб, расчищая путь для обоза со щитами. Радовались, что на брёвнах осталась кора, и они не выскальзывали из рук.
Когда козловцы миновали засеку, Быков распорядился сделать из кольев рогатки и загородить ими прогалины в засеке, чтобы задержать татар, если те вздумают спасаться бегством.
Вскоре послышался вороний грай. Голодные птицы слетались к лежащим на лугу конским трупам. Однако убитых бойцов не было видно. Ни одного!
Юный всадник, судя по доспехам, из мелкопоместных дворян или сынов боярских, решил проехать по сочно-зелёным кудрям птичьей гречишки. Его жеребец не заметил в траве стальной шип, наступил на него, жалобно заржал и упал. В бока ему вонзились ещё три острия. Хозяин, который успел спрыгнуть с коня, склонил над ним заплаканное лицо.
— Чего стоишь? — прикрикнул на него Быков. — Убивай своего друга, чтоб не мучился.
Пожилой ополченец дал юноше дубину. Тот оглушил коня и вытащил из ножен кинжал…
— Здесь «чеснок»! — раздался возглас головы. — Берегись травы!
Ратники осторожно двинулись по полевой дороге. Юноша, простившись с убитым жеребцом, присоединился к простонародным пехотинцам, которые подтрунивали над ним, будто бы не чувствуя его горя.
Башня Московских ворот росла с каждым шагом. Денису показалось, что она дышит — становится то шире, то уже. «Это от усталости», — понял он.
— Как будто в небо упирается! Зачем Боборыкин такую отгрохал? — недоумевал Аким.
— Чтоб издали видеть огни тревоги, — ответил Денис.
Луг закончился. Ратники шли теперь среди сожжённых слободских изб, не встречая ни одной живой души: все слобожане укрылись за стенами крепости.
Всё громче звучали выстрелы из завесных и затинных пищалей, свист татарских стрел, боевой клич степняков, крики раненых и умирающих… Ветер дул со стороны Тамбова, и до ратников уже доносилась вонь изо рва, в который жители города сливали помои и испражнения.
И вот козловцы увидели степняков, сгрудившихся возле моста перед Московскими воротами крепости. Все они спешились, а жеребцов привязали поодаль.
Татары осыпали город стрелами, которые хищно обрушивались на защитников города, пролетая над частоколом из дубовых брёвен. Некоторые лучники специально стреляли по бойницам, мешая прицеливаться пушкарям и пищальникам.
Тамбовцы отвечали залпами из луков, пушек и пищалей, сбрасывали с Московской башни брёвна, камни и мешки, наполненные мусором, медной и железной утварью. Падая с высоты в двадцать косых саженей, эти нехитрые предметы по смертоносности ненамного уступали пушечным ядрам.
— Вот ещё почему башня такая высокая! — шепнул Денис Акиму.
Поодаль, ближе к роще, несколько степняков сбивали длинные лестницы для штурма города.
Быков приказал козловцам остановиться.
— Татары уже знают о нашем приходе, — проорал он, как иерихонская труба. — Знают, но на нас все не кинутся. К пушкам спинами не повернутся. Их ведь всего-то три тысячи. Сначала поубавим их. Потом, когда тонбовцы выйдут из крепости, отрежем степнякам путь назад. Не дадим уйти, утопим гадов в вонючем рве!
Слобожанам и крестьянам, у которых не было пищалей, бердышей, луков или сабель, Быков велел снять с телег щиты, поставить их на колёса, подкатить к Тамбову на расстояние ружейного выстрела и сцепить друг с другом. Он знал, что лёгкие татарские стрелы летят дальше, чем выпущенные из ручниц пули, и что устанавливать гуляй-город козловцам придётся под обстрелом, поэтому и решил сберечь тех, кто лучше вооружён.
Когда ополченцы начали сцеплять щиты, на них понёсся рой стрел. Тамбовцы почувствовали облегчение: татарские лучники отвернулись от бойниц. Раздался слаженный пушечный залп и хриплые вопли умирающих степняков.
Однако смятение среди татар ещё не началось, и они второй раз выстрелили из луков по козловцам. Быков послал новую группу ратников на смену раненым.
Наконец, щиты были установлены. К ним понеслись стрельцы. Вскоре прозвучала команда «Пали!» — и раздался ружейный залп. Затем ещё и ещё один…
Денис видел, как вдали падают с коней степные воины. В ответ на гуляй-город понеслись татарские стрелы, которые иногда пролетали через щели щитов. Даже будучи пущенными с полутора сотни шагов, они пробивали стрелецкие кафтаны. Быков время от времени отправлял новых бойцов на смену раненым или истратившим заряды в берендейках.
Скоро очередь дошла и до ополченцев с пищалями. Денис, Аким и Степан стремглав бросились к ближайшему щиту и укрылись за ним, зарядили свои ружья, зажгли фитили, вставили стволы в прорези и стали ждать команду палить по степнякам… но татары опередили. В сторону щитов полетела гуща стрел.
Ловкий Аким мгновенно присел, Денис пригнулся, а Степан замешкался. Стрела вонзилась ему в горло, пролетев через прорезь в щите. Послышалось клекотание: оружейник захлёбывался от крови. Он упал на траву и, пытаясь подняться, хватался за воздух скрюченными пальцами, будто бы ему мерещился сук или перекладина. Однако висело над ним лишь безучастное бледно-голубое небо, испачканное мелкими кляксами облаков.
Наклониться над Степаном, чтобы вытащить из горла стрелу, Денису было некогда: к гуляй-городу уже устремились степняцкие всадники. Их было немного: большинство татар остались возле городских ворот и по-прежнему осыпали стрелами Тамбов.
Выжившие козловские стрельцы и слобожане с ручницами начали палить по приближающимся всадникам, не дожидаясь команды. Увы, подбить удалось лишь троих или четверых, ведь конные воины скакали не прямо на щиты, а наискось.
Степан уже не харкал кровью, не дышал и не шевелился. Денис схватил его воткнутый в землю бердыш, бросив пищаль: рукопашному бою она бы только помешала.
Сзади послышался топот и крики: «За веру православную!» К щитам понеслись дворяне и сыны боярские, их боевые холопы, казаки и конные стрельцы. Денис на мгновение повернул голову назад и удивился, увидев Быкова на гнедом турецком рысаке. Не берёг себя стрелецкий голова, дорожил уважением подчинённых!
Татарские всадники с криками «Алга! Алга!» доскакали до щитов и обогнули их слева. Там их уже ждали козловские вершние ратники, на подмогу которым бежали пехотинцы.
Сеча осталась в памяти Дениса смутной круговертью, каким-то блестяще-кровавым облаком. Он встал спиной к щиту и приготовился отбиваться. Думал, что так будет правильнее, однако ошибся.
Вражеский всадник перепрыгнул с коня через щит и приземлился так близко к Денису, что тот не мог взмахнуть бердышом. Спас его подмастерье, который бросился на степняка и перевёл его внимание на себя.
Юный Аким юрко уворачивался от ударов татарина и понемногу отводил его от Дениса. Степняцкий воин старался держать в поле зрения сразу двух противников, но какой бы цепкой ни была его оглядка, на миг она его подвела. Денис не упустил случая и взмахнул бердышом. Тело врага защищал лишь тонкий тегиляй…
Не успели они с Акимом отдышаться, как увидели рядом ещё одного вражеского конника. Его, как муравьи гусеницу, окружили козловские пехотинцы с рогатинами.
Денис бросился им на подмогу, изловчился и разрубил бердышом голень всадника. Отлетел в сторону сапог с обрубком ноги, татарский воин упал с коня, и Денис его добил…
И вот битва возле щитов закончилась. Денис бросился к щиту, срезал берендейку с тела Степана, подобрал свою пищаль, воткнул в землю бердыш, встал возле прорези и начал лупить по степнякам, осаждающим Тамбов. Одного убить удалось.
Теперь по татарам стреляли с двух сторон, и скоро в их толпе началось замешательство. Часть оставшихся степняков и азовских казаков попытались спастись бегством и понеслись на юг, к гати. За ними поскакали дворяне, сыны боярские, казаки и конные стрельцы во главе с Быковым.
— Не уйдут. «Чеснок» их задержит. За веру православную! — кричал он.
У Дениса уже заканчивались заряды во второй берендейке, когда козловские конники вернулись, ведя пленных мурз: бой был недолгим.
Вскоре открылись ворота города, и оттуда по мосту хлынули его защитники.
— К Тонбову! — крикнул стрелецкий голова.
Денис повесил на плечо пищаль, взял бердыш и побежал к городу. На полпути он увидел, что битва у стен Тамбова уже заканчивается. Татары были прижаты ко рву.
Денис остановился и отдышался. Поле сражения было пятнистым, как спина налима. Ещё не успевшая пожухнуть трава была усыпана тёмными трупами русских и татарских воинов. Поодаль ржали бесхозяйные кони. Возле моста ратников ждал молодой чернобородый воевода. Он чем-то напоминал стрижа: худой, длиннорукий, с широкими прямыми плечами, одетый в воронёные доспехи и чёрную бархатную приволоку с горностаевой оторочкой.
Быков спешился, взял из рук холопа кожаный мешок и подошёл к Боборыкину.
— Вот тебе подарок, Роман Фёдорович!
— Что там? — сквозь зубы процедил боярин.
Путила засунул руку в мешок и вытащил за волосы отрубленную голову.
— Ужели не узнаёшь? — размахивая ей как маятником, спросил Быков. — Это Алютовкин-старший, отец азовского атамана. Сам с ним бился. Дрался он аки лев. Достойный боец!
Боборыкин неприязненно посмотрел на Путилу Борисовича. Стоявший неподалёку Денис почувствовал: тамбовский воевода скорее обрадовался бы голове Быкова, принесённой ему на блюде Алютовкиным.
— Верни её назад, Путила Борисович! — недовольно хмыкнул он. — А сам предводитель где?
— Не дали мы ему уйти, полонили.
Быков присвистнул, и козловцы подвели к нему трясущегося казачьего атамана.
— Это Алютовкин-младший! — сказал стрелецкий голова. — Хочешь с ним потолковать?
— Как тебя зовут? — спросил Боборыкин.
— Агималей…
— Совсем в своём Азове отуречились! — скривил губы тамбовский воевода. — Поедешь в Москву вместе с головой отца и пленными мурзами. Уж не знаю, как там с тобой поступят. Может, казнят, а может, и на службу царскую примут…
Боборыкин отвернулся от Алютовкина-младшего и оглядел Быкова.
— А тебя, Путила Борисович, хорошо зацепило! Кровь с рукава капает…
— Бывает, — с показным равнодушием ответил тот.
Роман Фёдорович натянуто улыбнулся Быкову, помолчал… и вдруг громко спросил:
— Не сожалеешь о доносе, Путила Борисович? О том, что вы с Биркиным на меня состряпали?
— Теперь сожалею, — кивнул Быков. — Ты дальновиднее и меня, и Ивана Васильевича, и даже царя. Крепость надо было строить именно здесь. На веретье[1], под защитой двух рек.
— То-то же…
Воевода отвернулся от стрелецкого головы, окинул взглядом поле и обратился к бойцам:
— Ратники Козлова и Тонбова! С Божьей помощью вы одолели татар и азовцев. Мы не звали их сюда. Они сами пришли и получили по заслугам. Увы, это не последняя наша битва. Набеги нескоро закончатся. Долго ещё мы будем жить по правилу: хочешь мира — воюй. Пусть живые порадуются, что уцелели, и помолятся за павших. Теперь тащите раненых русских в город. Лечить будем. Калечных степняков — к Аллаху!
То, что последовало за словами Боборыкина, осталось незаживающим рубцом в памяти Дениса. Он с ужасом смотрел, как ратники добивают раненых степняков, снимают с них оружие, доспехи и ценные вещи, как отрезают у убитых уши и наполняли ими мешки, чтобы отправить в Москву — «для знаку», дьякам на подсчёт.
Денис не заметил, как к нему подошёл стрелецкий голова с мокрыми от пота волосами и потрепал по плечу окровавленной рукой:
— А ты молодчина! И палишь метко, и рубишься ладно. Двух степняков убил врукопашную и конника пристрелил, а самого лишь чуть царапнуло! Мы с Иваном Васильевичем подумаем, как тебя наградить.
— Нет для меня лучшей награды, чем запись в государевы люди, — набравшись смелости, ответил Денис.
Быков покачал головой:
— Козлову кузнецы зело нужны, а ратные люди часто гибнут в боях. Ты же сам �