Ахиллесова пята
![Ахиллесова пята](/uploads/cover/large/92988.jpg)
Пролог
Когда маме стало плохо, Надя действовала с хладнокровностью будущего врача.
Она сделала глубокий полный вдох, а за ним ещё один, маленький, отсчитала шесть секунд и медленно, через рот выдохнула. Время, потраченное на правильное дыхание, не сыграло бы роли, а активация парасимпатической нервной системы очень даже.
– Я устала… – пробормотала мама.
Её тело обмякло, а ноги подкосились, сложились как у тряпичной куклы, набитой ватой. Надя подхватила её и влепила пощечину. Вздрогнув, мама уставила пустые серые глаза с точками-зрачками в потолок.
– Не спать. Нельзя, – Надя достала из кармана халата нашатырь и сунула ей под нос.
Мама заплетающимся языком что-то пробормотала и снова затихла. Надя аккуратно положила ее на пол, повернув голову на бок. Она села рядом и набрала скорую. Женский голос пообещал, что машина скоро будет.
Дальше действия были выверенными и четкими: Надя разрезала домашнюю футболку ножницами и наклонилась к груди, прижав пальцы к шее. Она слабо вздымалась, мама хрипела, пытаясь захватить ртом как можно больше воздуха.
– Всё хорошо, так и должно быть, – Надя усадила её к стене и взяла стакан с водой. – Давай, по чуть-чуть.
Мама смотрела на нее испуганно. Её синеватые губы подрагивали. Надя чувствовала, что вот-вот и в такт им начнет дрожать и она сама.
– Я помогу тебе.
Надя поднесла воду к маминым губам и заставила сделать маленький глоточек. Желчь, вырвавшаяся из рта, окатила и Надю. Мама замотала головой, а её глаз полились слёзы. Она вдруг дернулась и забилась в угол.
– Ты сейчас ничего не понимаешь, – прошептала Надя. – Но ничего страшного, потом ты придёшь в себя.
Надя делала всё правильно, но страх ошибиться всё равно предательски сжимал горло и не давал дышать. Что если она сделает только хуже? Что если она упустила что-то важное на занятиях? Что если сейчас она отбросит всё и упадёт на пол в истерике? Что если…
Но руки тряслись, но продолжали делать свое дело.
Когда маму увезли, Надя доползла до комнаты, рухнула на кровать и закрыла глаза. Нужно стиснуть зубы и собрать сумку в больницу. Веки слипались, чувство усталости затягивало в сон. Прошлого не забыть, а будущее так неясно и туманно, но самое страшное, кажется, уже позади.
Надя сделала всё, что могла.
Она знала, что рано или поздно это случится. Она была готова.
Глава 1
Родинка на лопатке, тёмная и слегка выпуклая, обнаружилась вечером на планёрке. Она проводилась два раза в день перед зеркалом: Надя проводила большими пальцами под челюстью, от подбородка до ушей, спускалась по шее, затем ощупывала лимфоузлы в подмышечные впадинах с двух сторон одновременно, сравнивая друг с другом. Убедившись, что всё одинаково успокаивалась и переходила к следующему участку. Надя прислушивалась к ощущениям в груди, считая пульс на руке. Она помечала, подчеркивая одной линией: есть боль/нет боли, есть стянутость/нет стянутости, сердечные сокращения в норме/превышают норму. Живот пальпировался, так, на всякий случай – кроме тревожной тошноты Надю он никак не беспокоил. Наиболее тщательному осмотру подвергались синяки, непонятного происхождения пятна и незаживающие болячки. Последними осматривались вены ног на наличие возможных тромбов.
Иногда планерка проводилась быстро и спокойно. Надя удостоверялась, что пока никакой неизлечимой болячки не подцепила, собиралась в университет или шла спать. Таких планерок становилось всё меньше и меньше. Чаще всего Надя замечала, что что-то не так и бросалась к телефону. Интернет выдавал сотни видов болезней, одна хуже другой и услужливо предлагал рекламу ритуальных услуг. Надю прошибал липкий холодный пот.
И вот родинка, тёмная и слегка выпуклая. Надя могла поклясться, что ещё недавно этой родинки не было. Впрочем, не очень-то и уверенно.
Надя замерила её линейкой и записала в тетрадку.
5 июня 21:47
Невус, выпуклый, края ровные. Цвет темно-коричневый. Не болит, не кровоточит.
Размер: 3 сантиметра
Она убрала тетрадку в ящик стола, немного подумала и сложила туда и телефон. Рак кожи был третьим самодиагнозом за неделю, что означало одно из двух: либо она умирает, либо сходит с ума.
Ночью Надя ворочалась, запустив руку за спину и пытаясь нащупать родинку. Казалось, что она росла под её ладонью. Клетки делились со страшной скоростью и обещали обритую голову, больничную палату и мучительную смерть. Записи к платным докторам не было, бесплатным Надя не доверяла. Она в принципе на врачебную помощь не особо надеялась хотя бы потому, что сама была студенткой медицинского.
– Прирожденный доктор, – отметила мама, когда Надя с первого раза попала бабушке в вену. – С химией у тебя как?
С химией было неплохо.
Бабушка умирала от онкологии, её вроде как уже и не замечали. Она лежала в отдельной комнате, закрытая ото всех.
– Привет. – Все родственники по приезде толпой заваливались к ней, неловко стояли пару минут, смотря на бабу Таню как на Ленина в Мавзолее. «Ленин» лежал на старой железной кровати, на двух матрасах и подушках и нуждался в постоянном переворачивании от пролежней.
– Пока. – Когда собирались уезжать, действие повторялось.
Баба Таня не отвечала ни на приветствия, ни на прощания. Она угасала долго. Ее смерть слилась в водоворот памперсов и жалоб отца, что вся пенсия уходит на лекарства тёще.
Когда мама позвонила и сказала «Всё», Надя как-то успокоилась. Теперь можно было уехать к знакомой далеко на Алтай – до этого не пускали думая, что со дня на день бабы Тани не станет. А ещё больше никаких уколов.
При жизни они мало общались, баба Таня просила им звонить, Надя не звонила. Баба Таня просила почаще приезжать, Надя не приезжала. Потом бабушка обиделась, и просьбы прекратились. А затем пришли результаты анализов, и личность бабушки постепенно начала бледнеть. Выцветали черты характера, будто моль подъедала висевший на стене ковер. Ам-ам и вместо завитка, не самого красивого, но фактурного и запоминающегося – проплешина, ам-ам – а вот и ещё одна. От узора оставалось лишь посмешище, которое выбрасывать жалко, а показывать стыдно.
Когда тонированный ваз подъехал к дому и два мужика вынесли из него табуретки и гроб, Надя пыталась почувствовать боль в грудине или хотя бы вызвать чувство вины, но выходило плохо. Слезы исправно текли, как и у всех, но понимания, что в метре от нее лежит бабушка не было.
Со смертью Надя познакомилась поздно. В детстве были живы многочисленные бабушки и дедушки с прабабушками и прадедушками. Была даже какая-то троюродная тетка в деревне, выжившая из ума и отказывающаяся покидать родовое гнездо. Подозрение, что они когда-нибудь умрут, конечно, было, но казалось таким далёким и не стоящим внимания. И сейчас всё тоже казалось ненастоящим.
Потом неожиданно баба Таня поселилась в её голове. Впервые с Надей они встретились на бабиных поминках в её доме.
– Неси на стол, сейчас с кладбища приедут, – тётка, вылезшая всё-таки из родных пенатов, протянула Наде блюдца с кутьей. – Потом за киселем приходи, – она кивнула на кухонный стол, на котором были расставлено розовое трясущееся желе.
Надя таскала блюдца, украдкой заглядывая в бабину комнату. Дверь была открыта, её кровать застелена белым покрывалом, а на ней ровной стопкой лежали взбитые подушки. На непривычно пустой тумбочке вместо горы памперсов и упаковок с таблетками лежала вязаная салфетка, а на ней вазочка с искусственным цветком. Рядом с вазой находилась фотография в деревянной раме. Дверь в комнату дедушки теперь была закрыта.
Толпа вломилась ровно за одну тарелочку киселя, оставшуюся на кухне. Надя и не знала, что у бабы было столько друзей и знакомых. Какие-то двоюродные сестры и внучатые племянницы, снимали сапоги и стаскивали у зеркала черные кружевные платки.
– Отмучалась Татьяна, – низкая полная женщина притянула Надю к себе. Кисель измазал её пиджак, оставив розовый липкий развод на темном фоне. Надя еле смогла вылезти из сочувствующих объятий. – Помянем, твою бабусю, Настюша.
То, что она не Настя, Надя поправлять не стала.
Мама с дедом зашли одними их последних, отец закрыл за ними дверь. Он что-то листал в телефоне, хмыкал под нос и отвечал кому-то, печатая одной рукой.
– Пап, надо жить. Надо жить… – мама сняла теплую кепку деда и положила на полку. Потом расстегнула его толстую зимнюю кожаную куртку и помогла снять её.
Мама держалась молодцом. Она прошла в ванную, затем отправилась на кухню, было слышно, как она распоряжается по поводу горячего. Надя сунула кому-то в бок блюдце с остатками киселя и пошла к ней.
Мама надела бабушкин старый фартук и вместе с тёткой начала мыть пыльный сервиз – многочисленным гостям не хватило тарелок. Мама тонкими пальцами бывшей балерины протирала полувековую пыль с отложенного на особый, так и не наступивший праздник сервиза. На белом фарфоре хитро переплетались маки, васильки и колосья, нарисованные так тонко, словно мастер вручную выписывал каждый лепесточек и зернышко.
Балет забрали они с отцом, бабушку рак, а особый случай, которого в детстве так ждала мама, превратился в поминки. Надя прижалась к маме, крепко обняв её. Тётка недовольно фыркнула.
– Всё, сейчас уже не плачут, – по-своему истолковала порыв Нади мама.
В большой комнате был разложен стол, гости уже успели рассесться вокруг него: мужиков отправили на диван, тётки, сёстры и знакомые сидели поближе к двери, чтобы рвануть домой после пары стопок.
– Сначала кутью обязательно. Потом, Настя, не забудь в конце кисель и пироги, – поучала неизвестная родственница.
Все уплетали за обе щеки, час на морозе разжег в них зверский аппетит. В желудках исчезали оливье, тушеная картошка и селёдка под шубой. Пресловутые кутья и кисель были почти не тронуты и готовились к мусорному ведру. Пустовали две тарелки – её и мамина, кусок в горло не лез.
– Она Надя, – зачем-то влез отец.
– Надюша! Что ты молчишь! – всплеснула руками женщина и обратилась к отцу. – А я её всё Настя, Настя!
– Она такая у нас, – подмигнул он.
Надя подтянула к себе салат и начала накладывать. Горка на её тарелке росла, а отец с тёткой не замолкали. В квартире становилось все громче, к их разговору подключались и другие родственники, слово время от времени вставлял дед. Обсуждали бабушкину молодость, вспоминали старость. Постепенно перешли на насущные вещи: кто какие закрутки на зиму сделал, какие шины лучше покупать.
Вдруг кто-то рассмеялся.
Мама поднялась и вышла. Надя пролезла через гостей, попутно извиняясь. В ванной горел свет и текла вода.
– Мама, – Надя постучала, но ей никто не ответил.
Она прошла в бабушкину комнату и закрыла дверь. Тут было тихо, прохладно и светло как в больничной палате. Единственным темным пятном было полотенце, накинутое на зеркало. Надя присела на кровать и взяла с тумбочки фото.
На ней была баба Таня с мамой и ей самой, маленькой и сопливой. Надя хорошо помнила день, когда её сделали. Мать кричала на бабу из-за мороженого, которым она угостила Надю. Дома всегда было так: от бруска сливочного пломбира отрезался ровный кусок и клался на тарелку. Потом грели чайник, снимали крышку и водружали тарелку на нее. Тарелка балансировала, угрожая в любую секунду свалиться, а пломбир потихоньку таял. Первую ложечку всегда съедала мама. А тут щербет: вредный, кислый и холодный. Он разъедал Наде язык, но казался невероятно вкусным, не то, что тёплое растаявшее месиво. Мама плакала и показывала на Надин фиолетовый язык и распухшие гланды.
– Да бог с ним с мороженым, Марин! Пойдемте, щёлкну вас!
Отец выгнал их на улицу, к цветущему кусту сирени и сделал фото. Мама держала Надю на руках, её губы были плотно сжаты, а прищуренные глаза смотрели на отца. Даже сейчас Надя знала, что она смотрит на него, словно он стоит позади неё в бабиной комнате. Зритель по другую сторону кадра мог меняться, но презрение мамы были только для отца. Надя пальцем погладила ее по щеке. Баба Таня улыбалась: в жизни могло быть что угодно, на фото только улыбка – на память и для потомков. Отец тоже влез на фотографию, его палец торчал в углу и закрывал часть шапок пионов.
Фотография Наде не нравилась. Да и разве не должен тут стоять портрет с лентой в углу? К чему здесь мы, ещё живые?
– Вкусное мороженое, этот ягодный щербет. И если бы отец проследил, ты бы не заболела ангиной в младенчестве и никакого скандала бы и не было.
Баба Таня сидела на подоконнике, щелкала семечки, роняя шелуху прямо на пол. Несмотря на холод за окном, на ней были одноразовые тапочки, хлопковое платье и тонкий платок.
– Привет, – не нашла, что сказать Надя.
– Не согласна что ль? – удивилась бабушка. – И, если бы он молчал за столом, мама бы не плакала сейчас в ванной.
– Ты лежишь в гробу, тебе-то откуда это знать?
– Зато это прекрасно знаешь ты, – бабушка загадочно улыбнулась золотыми коронками и исчезла.
Надя опять поскреблась в дверь ванной. Воду выключили и щелкнули задвижкой. Из ванной вылезла очередная тётка, третья на сегодня. В отличии от угрюмой тётки из деревни и сердобольной «Насти» за столом, эта выскользнула как тень, не обращая внимание на Надю.
– А моя мама…
Тётка пожала плечами, не оборачиваясь.
Мама обнаружилась на своем месте, с той же пустой тарелкой. Гости уже были поддатые.
– Ты на кухне была? – Надя села к ней и деду. Она внимательно всмотрелась в мамино лицо. Глаза были усталыми, но сухими.
– В ванной руки вымыла, потом чайник поставила. Надя, ешь. Салата положи, картошки. Надо бабу помянуть.
Дед вздохнул и потянулся за платком в карман.
– Мы когда домой поедем? – зашептала Надя ей в ухо.
– Ез-жайти, – дед утёр слезы. – Посуду сам вымою.
– Пап, поехали, переночуешь сегодня у нас.
– Чего уж там.
Машина долго не заводилась, мама бегала, поднимала крышку капота, копалась в нём, а потом садилась и прокручивала ключ зажигания до упора. Недорогая иномарка тарахтела в ответ, но заводиться не желала. Отец дремал на соседнем сидении, куртка была расстегнула, край рубашки торчал из-под ремня.
– Давай я вызову такси, – робко предложила Надя.
Мама ударила по рулю и прижалась к нему лбом. Она ещё раз прокрутила ключ, и двигатель заработал.
– А что не едем, Мариш? – сквозь сон пробормотал отец.
– Уже едем, спи, – успокоила его она.
Ночью баба Таня пришла снова.
– Снова ты?
– На часах полночь, когда же мне ещё приходить. Ты же в такое время меня и ждала.
Надя отвернулась к стене и накрыла голову подушкой. Баба Таня подобралась ближе.
– Не мы одни не спим.
За стеной скрипела кровать и были слышны влажные, чмокающие звуки.
– Вали к черту и отца с собой забери.
Бабушка либо не расстроилась, либо не подала виду. Она улеглась рядом с Надей, так и не скинув свои хлипкие тапочки. Она прижалась к Надиной спине и горячо зашептала:
– Мама будет в порядке, пройдет девять дней, потом сорок, потом год, и она снова будет улыбаться, растить цветы и готовить свои любимые безе. Уволится с работы, принесет свою серую папку с файлами и засунет её в мусорку, затем с антресоли достанет пуанты, сдует с них пыль и прижмет к груди. Она будет сидеть в просторном, светлом зале, в черных брюках и белой блузе – ну просто француженка – а маленькие девочки в розовых и белых пачках стоять у станка и внимать каждому её слову. В Рождество со сцены театра будет звучать Чайковский, а когда балет завершится, её пригласят на сцену. Под каблуками будет лежать искусственный снег, а махать мама будет тебе и деду на первом ряду. В буфете будет обязательно продаваться только растаявший пломбир, а дома тебя будет ждать тебя белый накрахмаленный халат.
Спустя сорок дней мама с отцом развелись. В один день он просто исчез. Надя пришла с факультатива по химии и обнаружила, что его высоких резиновых сапог, которые мозолили глаза каждый день и занимали значительную часть их маленькой прихожей, больше нет. Надя заглянула в гардероб: исчезли толстовки, молодежные для молодящегося отца, джинсовка и теплая куртка. В шкафу в комнате родителей исчезли офисные рубашки, футболки и штаны. На полке с нижним бельем оставались только мамины кружевные бюстья и трусы, семейники и плавки забрал отец. Видимо надеялся, что в аду найдется речка с пляжем. Надя просунула руку под стопку полотенец, заначка тоже пропала. Она побродила по квартире: коврик для йоги, десяток помад на туалетном столике и книга вверх корешком, надкусанный и засыхающий круассан с клубникой в корзиночке на столе. Отец вывез всё, включая запах одеколона – сейчас дома пахло только моющим средством и маминой Кристиной Ричи.
В ванной нашла старую отцовскую бритву, которая упала и завалилась за баночки кремов и выкинула её сама.
В замочной скважине повернули ключ. В квартиру зашла мама.
– Надь, ты чего так рано? – поинтересовалась она, поставив пакеты.
Этот вопрос следовало задать маме: на часах было всего около четырех. Надя посмотрела на место, где раньше стояли сапоги. Не осталось ни следа, ни песчинки, пол сиял чистотой. Мама заметила её взгляд и поставила туда свои ботинки.
– Разбери пакеты, пожалуйста.
В пакетах вперемешку с продуктами обнаружились витамины и таблетки. Надя потрясла ярко-желтую тубу, таблетки приветственно зашумели. Вся таблица Менделеева для того, чтобы улучшить самочувствие.
– Что ты глаза вытаращила? – мама легонько щипнула Надю за руку и забрала лекарства. – Разбирай дальше. Мясо засунь в морозилку, только курицу поставь в холодильник, я её на ужин запеку.
Мама сняла с крючка свою чашку, налила воды и залпом выпила.
– Что всё это значит?
Надя скрестила пальцы за спиной. Она боялась, что плохо осмотрела дом и где-то притаились вещи в ожидании возвращения владельца.
– Будто ты сама не понимаешь, что всё это значит, – с легким раздражением ответила мама. – Мы вдвоём остались.
«Слава Богу», – выдохнула Надя.
Вместе с отцом ушла и баба Таня. Помахала рукой и отправилась… да кто её знает, куда она отправилась и что там вообще за гробовой доской. Но в душе Надя не хотела, чтобы её пожелание катиться к черту сбылось. Если рай существует, то баба просто обязана дождаться маму там.
Осталась только бабина смерть, тяжелая и долгая. И уколы.
Глава 2
В университет Надя поступила легко. Она была пятая в списках поступающих, выше находились олимпиадники, которые отнесли оригиналы в более престижный столичный вуз. На них Наде было все равно. Только один незнакомец обходил её без всяких медалей, ГТО и волонтерства. Против строки оригинал у него стояла галочка. Галочка мозолила глаза не хуже баллов, приближающихся к тремстам.
Надя сходила в библиотеку и засела за книги. Гистология и анатомия человека отыскались только в архиве.
Библиотекарша недовольно бухнула толстые потрепанные учебники на стол и стала записывать их в карточку.
– Уж щас в интернете можно все найти, – бурчала она себе под нос.
– Этих нет в доступе.
Голос звучал тихо и неуверенно. Надя сама задумалась, что поискать можно было и получше и не мучать занятых людей всякой ерундой.
– Чего? – не поняла библиотекарша. – Говори громче.
Надя сгребла учебники со стола и убрала в сумку.
Дома она достала лист бумаги и разлиновала его. Если в день разбирать по двадцать страниц, то к сентябрю хотя бы месяц курса будет изучен. Надя сдула пыль и открыла первый учебник. На страницах расплывались масляные пятна, чернила кое-где были смазаны, но текст угадывался легко. Надя пробежалась глазами и осталась довольна. Материал не сильно отличался от школьной программы, можно было идти по нему семимильными шагами.
– Зубрилка моя, – мама заглянула в комнату. В руках она держала кусок газеты и средство для мытья стёкол. – Отдохни, скоро учёба начнётся.
Надя оторвалась от конспекта и покачала головой.
– Витаминки пила? Мозг без питания не может.
Стакан и таблетки теперь всегда были на тумбе у кровати. Белая шайба утром, желтая шипучка днем и красные капсулы вечером. Мама меняла их сама, словно не доверяя Наде. Стакан воды всегда был свежим и наполненным до краёв. Надя отпила глоток и бросила таблетку. Она зашипела и окрасила воду в кислотный цвет.
Мама прошла комнату. Она недовольно цокнула при виде открытой форточки и повернула ручку. Провела пальцем по полкам, проверив пыль. Мама подошла к Наде и отвела её плечи назад.
– Помнишь, что я тебе говорила?
– Представляй будто на голове книга и нужно удержать баланс.
Мама улыбнулась.
– Ладно, учись, не буду мешать.
Надя вернулась к учебнику. Вместо книги она всегда представляла блюдечко с пломбиром, балансирующее на чайнике.
Формулы, таблицы и термины аккуратным ровным почерком появлялись на страницах тетради. Затем Надя доставала карандаши со следами зубов и ко всему прочему добавлялись схемы и рисунки. Пустых листов оставалось меньше и меньше, но Надя начала злиться. Она ложилась спать на пару часов и снова садилась заниматься. Знакомые термины мозолили глаза, уже не радуя, а вызывая раздражение. Неужели они будут тратить время на этот детский сад? Или это она не те учебники взяла?
Незнакомый парень с безупречными экзаменами смеялся над ней. Мама, так хотевшая медика в семье, была предана. В ночи блюдечко падало с чайника, и пломбир растекался по полу. Значит надо заниматься ещё упорнее, идти по программе ещё быстрее. Быстро пройти этот учебник и взяться за новый.
Она заглянула в соседнюю комнату, мама крепко спала. На её столике тоже стоял стакан и были подготовлены утренние витамины. Надя вернулась к себе и нараспашку открыла окно. Холодный уже совсем осенний воздух забрался под кожу. В носу засвербело, Надя по привычке закусила губу, чтобы подавить чих. В голове яснело. Можно было включить ноутбук и поискать другие книги для подготовки. Надя стянула футболку, стало свободнее и легче, потом подумав разделась целиком. Холод и сырость не давали засыпать, конспекты стали лаконичнее, работу пошла в гору.
Надя дошла до последней страницы и поставила точку. Она положила голову на стол и бездумно полистала учебник. Каждый знак приближал её к маминому, а значит и её личному счастью: стать медиком.
Буква А
Аберрации
Австралопитек
Автогенез
Арабеск
Буква Б
Бактерии
Балантидиаз
Балантидий
Баба Таня
Буква В
Вакуолярная (канальцевая) система
Вегетативное размножение
Веретено деления
Витамины на тумбе
Буква Я
Ядерная оболочка
Ядро
Ядрышко
Я не хочу быть врачом
Оставались заметки, всегда пустые и никому не нужные. Наде вдруг очень захотелось написать что-то гадкое и противное. Этот учебник закинут подальше в архив и забудут, а библиотекарше и в голову не придет проверять его. Надя провернула пару раз карандаш в точилке и открыла самую последнюю страницу. На неё смотрели строки, выписанные уверенной рукой. Их автор, не смущаясь казенного учебника, буквально вдавливал буквы в плотную, желтоватую бумагу.
При свете лунном тени серые
Моя любовь слепа
И принесёт прощение
Надя потерла пальцем надпись, темная паста чернил крепко держалась и не желала покидать своего места даже на миллиметр. Строки звучали возвышенно и загадочно. Рисовалась жаркая и темная летняя ночь, белоснежные развалины Акрополя под звездным небом, кроваво-красная луна и вечные девы у священного огня. В реальности были темные лики икон, завывания священника, рис с изюмом и баба, мать её, Таня.
Тихо завибрировал будильник – цифры показывали пять утра.
«Это никогда не кончится», – вяло подумала Надя и закрыла книгу.
Она устало свалилась на кровать и накрылась по шею тёплым одеялом. Надя заснула сразу, прижимая к себе толстый учебник. Его углы, впивались в руки, но были слишком замятыми от старости и от того почти не чувствовались.
Она проснулась от громкого звука. Забытое распахнутое окно было закрыто. Рядом с ним, сложив руки на груди, стояла мама. Учебник валялся на полу, одеяло тоже съехало. Надя быстро затащила его на кровать и подтянула его к себе.
– Доброе утро, – промямлила она.
Мама взяла с тумбы стакан и витамины и протянула ей.
– Видишь какой сквозняк, даже окно захлопнулось. Почему ты в комнате устроила ледник?
– Я так… ничего…Извини.
Мама следила внимательно, как будто боялась, что Надя спрячет таблетку за щекой и потом выплюнет стоит ей только отвернуться. Готовая ей угодить, Надя сделала сильный глоток.
Таблетка застряла в горле, Надя поперхнулась и закашлялась. Вода пошла носом. Надя замычала, показывая на свою спину. Вместо этого мама прижала руку к её лбу. От таблетки шли рвотные позывы, её горечь разъедала горло. Надя давилась и кашляла, а маму волновал лишь лоб. Она ощупывала его, шершавой ладонью проверяя что-то.
Надя аккуратно перехватила и отвела её руку, а потом вскочила и понеслась на кухню за водой. Она схватила чайник и прямо из горла начала пить. Один глоток, второй – горло саднило, хотелось засунуть внутрь всю руку и достать самой. Надя пошарила глазами по кухне. Початый батон ждал её в старой деревянной хлебнице. Не переставая кашлять, она отломила кусок мягкого мякиша, нажевала до кашицы и проглотила. Липкое тесто проскользнуло вниз по пищеводу, таблетка немного посопротивлялась и прошла за ним.
Надя выдохнула, налила воды в подвернувшуюся под руку чашку и медленно, маленькими глоточками выпила. Внезапно возникшая на кухне мама прильнула к ней. Все еще обнаженным телом Надя почувствовала, как через тонкий мамин халат выпирают её ребра и тазовые кости. Ее фигура, всегда стройная и подтянутая с возрастом начала походить на воронёнка – тощего, но сильного.
– Почему ты мне не постучала по спине? – отстраняясь, с обидой спросила Надя.
Мамины глаза удивленно округлились.
– Ну, приехали, будущий медик! Неужели мне нужно тебе рассказывать о том, что этого делать никак нельзя? Молодец, что не поддалась панике и быстро сообразила.
Она протянула Наде футболку и трусы.
– Я могла умереть.
Мама закусила губу. Она убрала пакет с батоном обратно в хлебницу и смахнула крошки в руку. Надя наблюдала за тем, как она зажигает газ и ставит чайник на плиту. Мама подошла к холодильнику и застыла перед открытой дверцей.
– Думай, что говоришь, – она достала масленку, колбасу и сыр. Мама стала готовить бутерброды, повернувшись к Наде спиной. – Ты и дедушка – это самое дорогое, что у меня осталось.
Она подняла лицо вверх, быстро моргнула и шумно выдохнула.
Тошнота и горечь вернулись уже не от таблетки. Воронёнок перед ней был просто тощим и уставшим, вся сила должна быть у неё самой.
– Я знаю, мам, – Надя разговаривала с маминой спиной и сталась звучать как можно нежнее и мягче. Надя была готова встать на колени, лишь бы она повернулась к ней и спросила: «Тебе с колбасой или с сыром».
Мама, не оборачиваясь, сказала:
– Сегодня поедем к дедушке. Опять.
На протяжении года их встречала закрытая дверь, обитая синтепоном и кожей и номер 89 с облезшим золотым напылением. Дед молчал, лишь по шаркающим шагам можно было понять, что внутри есть человек. В первый раз мама колотила в дверь и умоляла впустить. Её отец был непреклонен – он сидел в своей норе и не пускал никого.
– Я сейчас вызову полицию, они выломают дверь, – истеричный крик мамы раздавался по подъезду. – Папа, папа, открой. – На руках оставались синяки от ударов. Мама дергала ручку, а Надя стояла рядом, свесив голову. Она пару раз нажала на звонок, но трели не было слышно.
На лестничной клетке начали собираться соседи.
– Пошли вон, – шипела мама, размазывая по лицу потекшую тушь, и продолжала стучать.
– Вы не знаете… Василий Леонидович… он вам открывает? – Надя пыталась продраться сквозь крики мамы. Та посмотрела на неё с ненавистью и продолжила стучать.
Замок щёлкнул и дверь на немного приоткрылась.
– Папочка, – мама сунула руку в эту щель, стараясь нащупать и щеколду. Цепь, соединяющая дверь и косяк, была грязной, маслянистой и пачкала мамин тонкий кардиган.
– Марина, уйди.
– Василь Леонидыч, вы что творите, нас всех на уши подняли, – загалдели соседи.
– Уходите все, оставьте меня в покое, – голос звучал из глубины квартиры, самого деда было не видно.
– Папуля, открой, – мама заглядывала в щель. – Это я и Надюша. Посидим вместе, попьём чайку, как всегда, – она вцепилась в Надю и притянула её к щели. – Надя, скажи: «Привет, деда».
– З-здравствуй. Те, – запуталась в двух словах та.
Мама больно оттолкнула её.
– Пап, давай поговорим, – мама старалась звучать уверенно и твёрдо.
– Можешь оставить продукты под дверью и уходи.
Дверь закрылась.
– Так. Так, так, так, – мама говорила со всеми и ни с кем. Она утерла слезы, достала из сумки расчёску и зачесала тонкие, тёмные волосы в гладкий, высокий хвост. Размазавшаяся тушь делала её похожей на злодейку Лебединого озера.
Соседи смотрели на неё зачаровано.
– Антонина, – она обратилась к женщине средних лет из соседней квартиры. – Если вы услышите что-то подозрительно или наоборот звуки пропадут, прошу вас звонить в скорую и полицию. И мне, пожалуйста. У вас есть мой номер?
Мама менялась с сумасшедшей скоростью. Она быстро договорилась с соседкой об оплате. Антонина отнекивалась, но мама достала из кошелька красную бумажку и вложила её в карман халата.
– Извините за беспокойство, расходитесь пожалуйста. – её глаза сверкнули, и соседи, очнувшись, начали разбредаться. – Надя, мы с тобой в магазин.
В супермаркете она методично складывала в тележку продукты, почти не задерживаясь у полки и не сомневаясь в своём выборе. Крупы: рис, гречка, макароны нескольких видов. Консервы, мясные и рыбные. Сосиски, колбаса и ванночки плавленого сыра. Две бутылки масла. Упаковки печенья. Соки.
Запаса бы хватило на месяц точно, но мама, кажется, была настроена более оптимистично.
– Ему нужно побыть одному. Маму только недавно схоронили. Конечно, папе тяжело, нам всем тяжело, – она уверяла Надю. – Неделя пройдёт, и мы будем деда нашего потихоньку в чувство приводит. У нас поживёт, потом в санаторий его отправим. Надюш, посмотришь в интернете, где лучше: в Кисловодске или на Кавказе? У него почки больные…
Мама тараторила, пробивая продукты на кассе. Она прикладывала штрихкод и после того, как касса издавала пикающий звук, засовывала в пакет.
Она оставила его у двери в квартиру. Перед тем как уходить мама тихонько постучала.
– Папуль, продукты стоят. Забери, пожалуйста, – мама прижалась щекой к обивке и прошептала. – Мы тебя любим.
Надя спустилась на пролёт ниже, мама последовала за ней. Она подняла голову на лестничную клетку над ними. Дверь в квартиру была закрыта. Не было ни шагов, ни шорохов, ни скрипа щеколды. Они постояли ещё чуть-чуть. У Нади устали ноги, и она присела на корточки, мама, не отрываясь, следила.
Ничего.
Они спустились, сели в машину и уехали домой.
Это повторялось из раза в раз. Мама с Надей оставляли пакет с один и тем же неизменным набором под дверью и уходили. Иногда они сидели у Антонины на кухне, соседка рассказывала о том, что видела и слышала. Мама впивалась в каждое слово. Вода льётся, счётчик мотает свет, тяжёлая поступь шагов, никаких посторонних запахов.
Антонина божилась, что дед забирает продукты, как только видит, что машина исчезает за углом дома. Она встала и открыла шкафчик, чтобы достать чай. Надя заметила, что на полке стояли четыре полные бутылки масла.
Антонина забрала коробку с пакетиками и быстро закрыла дверцу.
– Ну ещё недельку посидит, потом вылезет, – мама уверяла теперь и соседку, а та, откусывая пряник, согласно кивала.
Недели сменились месяцами, месяцы близились к году. Мама не унывала. Со спокойной улыбкой она выстукивала что-то на азбуке Морзе перед тем, как уйти.
Сейчас она почему-то задерживалась, перебирая и пересчитывая в пакете продукты
Надя облокотилась на стену и украдкой кашлянула в кулак. Мама быстро метнула свой взгляд на неё.
– Заболела? Я тебе говорила.
– Просто в горле запершило.
– Смотри там…
Надя отвернулась и вытерла нос краешком кофты. Болезнь была готова наброситься на неё в любой момент. Ощущение того, что вот-вот легкий насморк перерастет в сильную заложенность, а боль при глотании в острую ангину злило и успокаивало одновременно. Мама опять оказалась права. Слабая дрожь, словно зудят кости, собралась у солнечного сплетения и вдруг распространилась по всему телу. Зеленые и желтые вспышки замелькали перед глазами. Надя сунула руку в карман и прижала подушечку пальца к острому концу ключа. Боль немного удерживала, но слабость и темнота накатывали и грозились захватить полностью.
– Мам, поехали домой. Мне нехорошо.
Мама уцепилась за это. Она опять прикладывала руку к её лбу, удостоверяясь: да, вот оно. Слабость, жар. Наде казалось, что она даже уловила торжествующую улыбку.
– Пап, открой, Наде плохо.
В коридоре послышались шаги. Дед появился на пороге, осунувшийся и сутулый.
– Давай её на кровать, – сказал он маме и впустил их внутрь.
Мама за руку провела её в комнату деда. Дед и бабушка спали всю жизнь в разных комнатах совсем не похожих друг на друга. Её – светлая, просторная с накрахмаленными салфетками и фарфоровыми пастушками в серванте и его темная, колючая, с ковром на стене, железной кроватью с шишечками и деревянным, потертым полом.
Надю уложили на покрывало с бахромой по краю, мама выдернула подушку из-под головы и сунула её под ноги.
– Пап, аптечка там же? – не дождавшись ответа, мама убежала из комнаты. Дед стоял, не зная куда себя деть и растерянно посматривал на Надю. Та прикрыла глаза. Голова была тяжелая, чтобы не провалиться в небытие Надя сжала покрывало. Она услышала, как дед, шаркая, уходит. Теперь Надя лежала одна, и звуки словно усилились в сотню раз. Мама перерывала склянки, вскрывала упаковки и рылась в белом жестяном чемоданчике. Холодильник гудел, видимо дед, открыл его – тяжелые шаги прекратились.
Надя почувствовала, как холодную, длинную полоску сунули подмышку. Мама прикоснулась губами ко лбу, меря температуру. Надя приоткрыла глаза и застонала: их будто рассекло лезвием яркого света. Мама оттянула веки и светила в них фонариком.
– Я в порядке, – Надя слабо отмахнулась.
Мама сунула ей под нос едко пахнущую ватку. Стало получше.
– В голове прояснело?
Надя осторожно села, спустила ноги и попробовала встать.
– Да, всё отлично, – она сделала шаг. Перед глазами снова закружили мушки, и Надя провалилась в пустоту.
Она опять лежала на кровати. Мама сжимала телефон и диктовала в трубку.
– Девочка, 18 лет… Теряет сознание, температура, слабость, голова горит…
Мама замолчала.
– Я вам говорю, теряет сознание. Я бы не стала вызывать из-за «просто гриппа».
– Машины заняты, сказали ничего страшного, – мама обратилась к деду. – Сидит каждую ночь голая на сквозняке. Я не знаю как с ней быть. Надо тебя к воспитанию подключать.
Они обе знали, что это неправда. Таблетки исправно принимались, а весы показывали пару набранных килограммов. Мама врала, чтобы дверь, открытая сегодня, открывалась всегда.
Дед вложил в руку Наде холодную маленькую плитку в шуршащей обертке. Надя подняла её к себе: девочка в платке и с широкой улыбкой – Алёнка.
– У Татьяны также начиналось.
На лице мамы не отразилась ни одна эмоция. Она перевела взгляд с Нади на своего отца и обратно и переспросила как можно более спокойным голосом:
– Что?
– У Татьяны также начиналось. Слабость, температура, потеря сознания. Думали, что ерунда, а потом сказали, что рак.
Дед сжался ещё сильнее, словно извиняясь за свои слова. Его глаза стали покраснели. Он хлопнул себя по колену с досадой и пошёл открывать дверь.
К Наде подбежала маленькая, юная медсестра, стуча каблуками по деревянному паркету. Она отогнала маму и деда и уселась рядом с Надей. Девушка надела ей рукав, и над ухом загудел тонометр.
– Давление в норме, пульс в норме, – она бормотала себе под нос, делая пометки. – Полис есть? Мы по полису работаем, – она обратилась к маме и сморщила нос, услышав отрицательный ответ.
– Всё в порядке. Пейте крепкий чай, витамины. Одевайтесь теплее, скоро сезон ОРВИ, – протараторила она и выпорхнула, оставив после себя лишь следы на полу.
– Оставайтесь сегодня у меня, что ж тут, – прохрипел дед.
Мама поднесла Надину руку к губам.
– Мы тебя вылечим, пройдёмся по врачам, сдадим анализы на всё на свете. Ты только не переживай…
Она будто снова пережила от начала до конца бабушкину болезнь. Её голос подрагивал и сбивался, хоть она и старалась это скрыть. Слова звучали так неубедительно и фальшиво, что у Нади внутри всё сжалось. Она хотела заглянуть маме в лицо, но та, бросив руку, отворачивалась от неё.
Мама, помедлив, призналась.
– Мне очень страшно. Я потеряла бабушку и твоего отца. Одну из-за болезни, второго по своей глупости. Я не допущу, чтобы исчезла и ты.
– Я никогда тебя не оставлю.
На ночь Надю положили в бабушкину комнату. Мама не стала даже заходить туда. Она не была с того момента, как оттуда вынесли носилки, покрытые белой простыней.
Бабушка навалилась тяжелым распухшим телом. Баба Таня храпела и посапывала совсем как живая. Но стоило Наде прикрыть глаза и притвориться, что ничего страшного не происходит, бабушка закидывала свою холодную, склизкую руку ей на шею. Отросшие грубые ногти впивались в нежную кожу, мертвая плоть душила её. Так, не для того, чтобы убить – попугать.
– Долго играть в молчанку будем? – Надя пыталась проглотить ком в горле, но он настойчиво оставался на своём месте.
Под тяжелым одеялом, помнящим умирающее тело, было не согреться. На небе светила круглая луна, полнолуние добавляло в эту полудрёму-полуявь детского, искреннего ужаса. Надя храбрилась. Раз во рту есть привкус крови от закушенной щеки значит она ещё жива. Пока жива.
– Помнишь, как тебе говорили, что мы похожи, пока ты не пропала? – бабушка говорила с ней, не раскрывая рта. – Помнишь, как ты морщила нос, решая задачку по арифметике? Прямо как я, когда вязала в кресле в углу. А когда ты захотела самокат? Кто, единственная, в семье поддержала тебя. Разве плохо будет, если нас ещё что-нибудь вместе свяжет?
– Я упала и разбила нос. Теперь у меня горбинка на нём. Мама была во всём права.
– Мама, – беззвучно хмыкнула бабушка. – Мама теперь тебе не поможет.
Кисти рук Нади немели, она терла их друг от друга, а в голове мелькали диагнозы. Инсульт, инфаркт, стенокардия, кровоизлияние, рак. Она потеряет контроль над своим телом, но что хуже над своими мыслями. Её личность сотрётся, как она стёрлась у бабушки.
Надя уткнулась в подушку и заплакала.
Терапевт, кардиолог, невролог. Сначала были длинные коридоры, набитые чихающими и сморкающимися стариками, затем они сменились на аккуратные лобби с приветливыми администраторами за стойкой. Мама брала горсть маленьких разноцветных леденцов из прозрачной чаши и рассасывала их по одному, пока Надя была на приеме.
– Здорова, – очередной врач, чьи лица она не запоминала, шлёпал печатью и ставил закорючку в карточке. Надя сидела, уткнувшись в пол, и могла отличить одного доктора от другого лишь по цвету паркета.
Она забирала бумажку, которую дома мама отправляла в прозрачный файл к стопке таких же.
Спустя четыре года после смерти бабушки утро также начиналось с белой шайбы, потом шипучки и затем красных капсул. К ним добавились регулярные диспансеризации, но даже они уже не избавляли Надю от ощущения нависающей смерти. Уже не бабушкиной, а своей.
Тело являлось гнилой прослойкой между ей самой, настоящей Надей и всем остальным. Оно жило своей жизнью, преподнося каждый день новые сюрпризы. Так Надя и жила: были мысли, были чувства, был внешний мир, но также существовало больное нечто, неконтролируемое, желающее в любую секунду её убить.
К счастью, мама всегда была рядом.