Ловец эмоций

Борис Яковлев

ЛОВЕЦ

ЭМОЦИЙ

Москва 2023

Любимой жене Надежде посвящается

В результате серьезной травмы головного мозга Денис обрел способность считывать эмоции людей подобно полиграфу. Эта способность не только помогает ему оказывать помощь людям в сложных жизненных ситуациях, но и участвовать в раскрытии преступлений.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПОТЕРЯ ПАМЯТИ

4

МИЛЫЕ СТАРИКИ

9

БЕЗДУШНАЯ ДОЧЬ

17

СОСЕДИ ПО ПАЛАТЕ

30

ВЕЧЕРНЯЯ ИСПОВЕДЬ

37

ТУМАННЫЙ ПЛАН

45

ЯВЛЕНИЕ ФЕИ

53

ПЕРВОЕ ЗАДАНИЕ

62

АЛЕНА, МУЖ, СВЕКРОВЬ

74

ВЕРСИЯ СМЕРТИ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО

89

БАРИН

106

УВЯДАНИЕ ЛИЧНОСТИ

113

НУМИЗМАТ

120

МЕЧ КАРОЛИНГА

127

КАРТИНА КАРАВАДЖО

133

ДРЕВНЯЯ КНИГА

141

СОВРОВИЩЕ ДОМА РОМАНОВЫХ

147

ЧУДЕСНЫЙ ВЕЕР

153

ИЗМЕНА И ЗАМЫСЕЛ УБИЙСТВА

159

ПОХИЩЕНИЕ

169

ВТОРОЕ ПОХИЩЕНИЕ – ЭТО УЖЕ ПЕРЕБОР

175

ТОЧКА В ЭТОМ ДЕЛЕ

190

С ПОЖЕЛАНИЕМ БОЛЬШОЙ ЛЮБВИ

195

ПОТЕРЯ ПАМЯТИ

Солнечный луч остановился у самой двери врачебного кабинета, словно его распирало любопытство выяснить, что же там за ней кроется, что это там за звук, напоминающий скрип расшатавшегося колесика каталки, обычно одиноко дремлющей у запасного выхода в конце коридора? От посещения этого наивного образа уголки губ больного чуть приподнялись вверх, а сквозь колючую щетину на правой щеке подмигнула мелкая ямочка. «Едва вошел, а уже пытаешься покинуть меня», – продолжал он мысленно беседу с ярким мохнатым пятном на полу, появление которого необычайно радовало его уже потому, что сегодняшний день был третьим днем его новой жизни. Да, врач так и сказал ему следующим утром после многочасовой операции: «Считайте, что вы родились второй раз».

Все это время больной непрестанно пытался вызвать из памяти события прошлой жизни, но какой-то невидимый хищник пожирал воспоминания, напряженная работа ума обреченно блуждала в пустоте, глумясь над его слабостью и беспомощностью. Впрочем, неверно было бы утверждать, будто в свое прошлое и он был абсолютно не вхож. Лежа в палате в неряшливой казенной пижаме под байковым одеялом, он дозированно, каплей за каплей пропитывался робкими сведениями о себе, жившим до того самого мгновения, пока не оказался перед неумолимо набегающим на него автомобилем. Мелькали истертые временем кадры школьной жизни, холостяцкой квартиры, надгробной плиты на могиле матери. Но хоть бы какой отголосок донесся о его профессии, друзьях, увлечениях. Ан нет, не доносился.

Однако он не терзал себя мыслью, что его прежняя судьба пропала без вести, поскольку верил в свою способность совершить со временем прыжок в мир, координаты которого были известны ему до катастрофы. Врач утешил его: «Это временная амнезия. Вам лишь тридцать шесть лет, организм крепкий, все восстановится». К тому же самое замечательное, что отмечал больной, – и отмечал это с упоенным волнением, – в нем поселилась некая поэтическая натура. Колыхание веток плакучей березы за широким окном, мелкая лужа с кудрявыми облаками, одуванчики на газоне, размытые в парах, исходящий от пропитанной жаром земли, трамвайный стон за металлической оградой, – все это невольно наполняло его глаза мимолетной влагой, а кто-то совсем рядом нашептывал, чтобы он не упускал ни одной цветной кляксы, ни одной ноты из чудесным образом созданного мира образов и звуков. Теперь он охотно говорил с незнакомыми людьми на любую тему; услышанное слово вызывало в нем любопытство, интерес, и в то же время, глубокое волнение. Словно обрел способность не только слушать других, но и ощущать их чувства.

– Денис, вы меня не слышите?

Прилетевший вопрос разрезал тишину и вывел больного из раздумий. Он невольно выпрямил спину, пристально посмотрел в сторону вопрошавшего, словно пытаясь выяснить, что хочет от него этот человек, и тут же вспомнил, что находится в кабинете лечащего врача, нейрохирурга Антона Львовича Левинского. Глубоко посаженные глаза, нос с легкой горбинкой, квадратный подбородок вполне соответствовали волевому характеру доктора, пользующегося безграничным авторитетом у пациентов, способных после операций только-только открывать скрытую от них ранее суть замечательного устроения жизни без боли и страданий. И не было такой палаты в отделении, где бы не вспоминали его добрым словом, где бы не думалось, что он был для всех вроде благодетеля, спасителя, непререкаемого пророка их будущей здоровой жизни.

– Прошу прощения, Антон Львович, задумался, – на лице Дениса появилось и застыло кроткое выражение, похожее на печальную улыбку.

Врач подошел к больному, наклонился над ним, заключил его забинтованную голову в свои крепкие ладони, чуть отклонил ее назад.

– Так0так, глаза ваши сегодня мне уже нравятся, – будто беседуя сам с собой, тихо заключил Левинский. – Как чувствуете себя? Что-нибудь беспокоит? – участливо спрашивал он, устраиваясь на стуле, напротив.

– Точка опоры, – глубоко выдохнул Денис, сжимая пальцы в кулаки и направляя взгляд к потолку.

– Какая точка опоры? – не понял Левинский и даже подался вперед. – О чем вы?

– Понимаете, я чувствую, как на меня находит какое-то просветление. Нахожу точку опоры … – Денис покрутил рукой в воздухе, как человек, не находящий нужных слов для выражения своего состояния. – Уверенность, что ли … И лето какое чудное стоит. Хочется пожить еще на этом свете.

– Понятно, – Левинский вернулся в прежнюю позу. – Простое, но редкое по силе ощущение возвращения духа. Вы меня радуете. Поживете еще. Теперь главное – не сдаваться. Но и никакой спешки, никаких нагрузок.

– И еще одно … – Денис наморщил лоб, подбирая нужные слова, – как бы это выразить … Создается ощущение, будто у меня в голове появились локаторы, улавливающие исходящие от людей волны. Я чувствую, какие они испытывают эмоции, независимо от того, проявляют они их внешне или нет.

– Ну-ну, почтенный, не приписывайте себе способности Всевышнего. Должен огорчить вас относительно якобы нового дара: вы скоро поправитесь и все станет на свои места. Уверяю: это не озарение посетило вас, а просто еще не восстановилась нервная система. Шутка ли, такая травма!

Доктор ободряюще похлопал Дениса по колену, энергично поднялся. Он с удовлетворением отметил про себя: на что он заранее рассчитывал перед операцией, так оно все и выходит. Вот и еще одна жизнь потребовала его вмешательства, еще одна душа вытянута с того света, как бы заманчиво и убедительно не выглядел он – «тот свет» – в некоторых умах. Он повернулся, уже по-деловому направился к скромному рабочему столу, считая разговор с пациентом законченным, как последовавший вопрос: «Расскажите, как все произошло со мной?», – заставил его настороженно обернуться.

– Я же вчера вам все рассказал, что знал. Или вы не помните? – Левинский, опершись руками на спинку стула, пристально посмотрел на больного.

– Помню, помню, – поспешил уверить его Денис. – Попал под машину. Извините, что отнимаю время. Просто хочу еще раз послушать, как это меня угораздило.

Левинскому пришлось повторить историю, пересказанную ему врачом «скорой помощи», услышанную тем, в свою очередь, из уст главного очевидца – матери той самой пятилетней девочки, выбежавшей на проезжую часть за потерявшим легкость воздушным шариком. Денис, оказавшийся волею случая рядом, словчился подхватить девочку и вытащить ее буквально из-под колес набегающего «Мерседеса», разбившего фарой голову спасателя и скрывшегося с места происшествия, не сбавляя скорости. Мать ребенка вызвала неотложку, которая и доставила Дениса в бессознательном состоянии в больницу.

– Если Всевидящий существует, он наверняка вмешался, чтобы дать вам, пусть и маленький, но шанс на жизнь, – заключил доктор. – Судьба иногда устраивает, знаете, человеку проверку – заслуживает ли он звания порядочного человека, героя, если хотите. Вы достойно прошли эту проверку, ценой своей жизни спасали ребенка.

– Доктор, – Денис приподнял руку как бы в знак несогласия, – я не заслуживаю такой похвалы. Впрочем, – он улыбнулся одной щекой, – приятно слышать такое о себе. Может, я тщеславен?

– Возможно, – передернул плечами доктор.

– Я ожидал, что вы будете разубеждать меня, – несколько обидчивым тоном отреагировал Денис.

– Вы желаете, чтобы я лечил вас и от недуга тщеславия?

– Не стоит, – поторопился с ответом Денис. – Боюсь, он неизлечим.

– Вижу: объективная самооценка вам не чужда.

Левинский посмотрел на часы, подошел к столу, провел пальцем по листу с его планом на сегодняшний день, несколько раз еле заметно кивнул головой, как бы соглашаясь с ним.

– Кстати, вас кое-кто собирается навестить, – таинственно-загадочным тоном заявил доктор.

– Кто же?

– Это сюрприз.

– Я предпочел бы осведомленность, – насторожился Денис.

– Ну, хорошо. Ваше одиночество планирует скрасить мама спасенной вами девочки.

– Вот как, – приподнял брови Денис. – Она симпатичная?

– Не хочу показаться грубым, но вы давно смотрелись в зеркало? – доктор приземлил робкий полет фантазии больного.

– Случай помог мне встретить доброго, в кавычках, доктора, – скривился Денис, принимая игру в обмен ироническими уколами, благо теперь это было в его положении более благоразумным, нежели впадать в бессмысленную депрессию. Самое опасное уже позади, оставалось только терпеливо ждать, когда организм сам отыщет тропинку к выздоровлению. А ждать он, судя по всему, умел.

– Премного благодарен за оценку, – рассеянно ответил Левинский, просматривая оглавление свежего медицинского журнала. – Однако не рекомендую подтрунивать над лечащим врачом. Зряшное и опасное занятие.

– Мне стыдно от одной мысли, что посмел бы так поступать, – Денис сложил в подтверждение своих слов губы трубочкой.

– Ладно, недорезанный клоун, ступайте к себе. Отдыхайте. – По шуточному настроению больного Левинский вполне уверовал, что тот находится на пути к восстановлению жизненных сил.

– М-м, жаль расставаться с вами, – погрустнел Денис. – У нас в палате скучновато.

– Больница – вам не цирк, уже погрузившись в свои мысли, машинально ответил доктор.

– Я бы не утверждал это столь категорично, – у Дениса было желание еще немного побалагурить с врачом, но тот, кажется, его уже не слышал.

Денис, кряхтя по-стариковски, поднялся со стула, направился к двери, не ощущая взгляда Левинского на своей спине, вдруг неожиданно развернулся, спросил:

– Антон Львович, врачи не всегда бывают откровенны со своими пациентами, не так ли?

– Что вы говорите? – не расслышал вопрос доктор.

– Я хочу спросить, испытывают ли врачи угрызения совести, не раскрывая истинное состояние здоровья больного?

– Странный вопрос. Врач не должен испытывать угрызения совести по этому поводу, если он убежден, что это пойдет пациенту только на пользу. И не перечесть, сколько было подобных ситуаций. Подчас надежда включает у тяжелобольного неопознанные наукой физиологические резервы, в сравнении с которыми любые чудодейственные лекарства – просто ничто. А то скажешь правду, глядишь, размякнет. Пациент должен верить в позитивность намерений врача, его рекомендациям и, как результат, ощущать целительный процесс, происходящий в определенной части его тела. В противном случае между пациентом и его здоровьем могут начаться нежелательные трения. Весьма нежелательные, а, возможно, и трагические.

– Значит, вы считаете, что такой обман допустим? И даже оправдан? – не унимался Денис.

– Разве это можно назвать обманом? – Левинский скрестил руки на груди. – Нет, это просто умалчивание, рождающее в больном веру в выздоровление. Ведь что такое обман? Обман подразумевает получение для лжеца какой-то выгоды. Какая же выгода для врача в таком случае? Никакая. Он только охраняет нервную систему подопечного от ураганных эмоций. А вы говорите: «угрызения совести». Вот если допущена врачебная ошибка, тогда, действительно, совесть может так загрызть, что … – доктор вздохнул.

– Но не каждому больному умалчивание пойдет на пользу, – осторожно предположил Денис. – Некоторые, узнав правду о себе, захотели бы успеть завершить какие-то дела, уладить вопросы наследства, помириться с родственниками … Да мало ли что еще.

– Есть, конечно, сильные, мужественные личности, – Левинский склонил голову к правому плечу, – хотя неизвестно, как бы они повели себя, узнав, что им осталось совсем немного. Некоторые готовы обманываться и видят в том успокоение. У некоторых больных увядание протекает медленно, и вкус жизни держится у них годами. У других оно происходит быстро. Последнее дело, когда пациент разуверится в слове врача. Он должен испытывать потребность в ободряющем слове лекаря. Кстати, мне нравится это утерянное слово «лекарь». Очень уважаемое было слово. Ле-ка-рь, – с удовольствием протянул он.

– И все же … – Денис попытался вставить слово.

– Никаких «все же»! – спокойным, но твердым тоном прервал его доктор. – Я делаю то единственное, что умею, что, надеюсь, буду делать всю свою жизнь. И даже если не говорю больному всю правду, пусть так, то я знаю, что тем самым помогаю ему оттянуть миг, когда на его гроб будет брошен ком сырой земли. Подчас и сам удивляюсь, насколько долго некоторым удается оттянуть этот миг. Кстати, что это вы завели шарманку на эту тему?

– А что, сосед мой, полковник, совсем так плох? – вопросом на вопрос неожиданно ответил Денис. И спросил именно то, что, только набравшись храбрости, не мог спросить ранее.

– Что-о? – брови Левинского медленно поднялись и застыли в этом положении на несколько секунд. Складывалось впечатление, что вопрос этот застал его врасплох, и он не сразу находил, что ответить. – Что за чушь? Кто … гм-м … кто это сморозил? – раздраженно повышенным тоном выразил неудовольствие он, при этом руки его взметнулись вверх и резко упали. – Медсестры что ли … э-э … языками чешут?

Повышенный тон, нарушение связности речи, манипуляции руками – все это представляло резкий контраст с уверенным, рассудительным профессором. Словом, он сделался на короткое время сам на себя не похож.

– Нет, – поспешил разуверить его Денис, – я об этом сам догадываюсь. По тому как вы общаетесь с ним при обходе – по-другому общаетесь, не как с другими, по … по вибрациям в моей голове.

– Тьфу ты! Он опять за свое, – Левинский крепко хлопнул в ладоши, сжал губы, отвел взгляд в сторону, но тут же неискренне улыбнулся и уже спокойно продолжил. – Очень прошу вас оставить эти нелепые предположения. Полковник этот еще всех нас переживет. Все у него в порядке. И ни что ему не угрожает. Лучше следите за своим режимом и не досаждайте глупостями ни меня, ни тем более больных.

Денис застыл в одной позе, словно вслушиваясь в себя. При этом он смотрел на профессора с каким-то скрытым смыслом, будто получая важную тайную весть о горемыке-полковнике. Сомнения относительно искренности слов доктора теснились в Денисе. Еле ощутимая вибрация опять пробежала от правого виска к затылочной части. Поначалу он увязывал эти странным образом появившиеся вибрации с процессом восстановления после операции ткани мозга, и со временем они должны будут пропасть. Но тут он ошибался: избавиться от них окажется не так-то просто. Трудно было объяснить их появление исключительно при общении с людьми, не предположив возникновение этих ощущений вследствие определенных эмоциональных переживаний собеседников. «Разве такой опытный хирург и, наверняка, порядочный человек, как Левинский, не заслуживает полного доверия? – спрашивал себя Денис. – Но микровыражения его лица, отклонение поведения от обычно присущего ему, эти мои мозговые «локаторы», уловившие сначала растерянность, потом раздражение – все говорит о его неискренности». Эти мысли, с одной стороны, вызывали неловкость ситуации, при которой Денис не мог сказать доктору в глаза, что тот говорит неправду, с другой стороны, причиняли боль осознанием скрытого и, вероятно, скоротечного увядания ставшего симпатичным ему соседа в палате. «Видимо, уже отгостевал». Денис просто не смел и думать, что будет, если полковник узнает правду о своей жизнеспособности. «Нет, этой правды он от меня не услышит».

Левинский проявлял уже меньше пыла, но чувствовалось, что он до конца не выжал из себя раздражение от неожиданного поворота разговора. «Это просто возмутительно – высказывать лечащему врачу подозрения по поводу неискренности его общения с больными, – думал он про себя. – Но, с другой стороны, почему бы этому парню не выразить озабоченность здоровьем соседа? Это вполне естественно, такое случается направо-налево».

– Знаете, – умиротворенно обратился он к Денису, – вы, по всей видимости, милый, неравнодушный человек, но давайте каждый будет заниматься своим делом.

Денис почувствовал в искусственной любезности доктора оттенок неприязни и недовольства обсуждаемой темой.

– Если я говорю, что умолчание является благом для больного, – продолжал на одной ноте доктор, – значит, так и есть. И поставим на этом жирную точку, – он ясно дал понять, что разговор закончен.

– У вас преимущество, доктор, – смиренно вздохнул Денис. – Боже упаси перечить вам. Я не то скажу, так вы отрежете мне еще чего-нибудь.

– Что ж, за этим дело не станет, – просто и естественно ответил Левинский.

– Дабы не дать вам повод наверстать упущенное, удаляюсь восвояси, – Денис, кланяясь, попятился к двери. – Несмотря ни на что, мой рот – на замке, – он перекрестил сомкнутые губы.

– Охотно этому верю, – совсем серьезно отозвался доктор. – Разум-то я вам не вырезал. Пока еще, – добавил он тихо в аккомпанемент скрипящей дверной петле.

Еще несколько мгновений Левинский смотрел в задумчивости на закрывшуюся дверь, молча потирая подбородок, затем тряхнул головой, как обычно пытаются отогнать неприятные мысли, медленно подошел к окну, оперся руками о подоконник, невидящим взглядом уставился в какую-то точку в палисаднике.

МИЛЫЕ СТАРИКИ

Прежде чем вернуться в палату, Денис решил прогуляться по другим отделениям, чтобы лучше освоиться с территорией, на которой ему предстоит провести неизвестно еще сколько времени. Здание корпуса больницы было скроено несложно – каждый этаж отводился под определенное отделение. Везде полы были убраны, стены недавно выкрашены, но во всем чувствовалась какая-то казенщина, как бы подчеркивающая неуместность уюта в этом вынужденном прибежище настигнутых недугами людей. Со стен сиротливо глядели выцветшие плакаты, описывающие симптомы разных болезней, не способствующие, прямо скажем, зарождению оптимизма у обитателей больничных палат.

Взгляд Дениса прыгал по лицам каждого больного, кто попадался навстречу, и он отмечал про себя, как живо их глаза выражают свои переживания, свою боль. Некоторые больные ходили парами с кроткими, опечаленными лицами, разговаривая сдержанными голосами. Большинство же лежало в кроватях и в каждом читалось – он один такой несчастный в этом упитанном, здоровом мире. Ощущение это становилось особо гнетуще бессонными ночами, а также при виде тихо ушедших из жизни невольных соседей. Достаточно было выглянуть из коридорных окон во двор, как взгляд непременно упирался в местный морг – рукой подать, у которого периодически обновлялись ритуальные автобусы. Глядя на них, невольно прилетало это проклятое, ненавистное слово «смерть». Впрочем, каждый знал, что совсем рядом медсестра – только нажми на кнопку и она предстанет перед тобой как по волшебному слову, недалеко где-то и лечащий врач, такой бодрый, уверенный, вселяющий надежду – и это немного успокаивало.

Денис отвел взгляд с очередного плаката и тут вдруг откуда-то, словно из-под земли, выскочил старичок. Точнее Денис чуть не наскочил на него. С виду беспомощный и беззащитный, он сидел на стульчике, вытянув голову к оконному стеклу, как ребенок за домашними уроками, наблюдающий за пацанами, гоняющими во дворе мяч, при этом он неуклюже ковырял большим пальцем кожуру апельсина. Так неуклюже, что эта процедура, казалось, не завершится положительным исходом ни для старика, ни тем более для цитрусового. Он ничем не отличался от других больных – в такой же грустной, линялой одежде, и пахло от него так же: несвежестью, лекарствами, столовыми и постельными запахами. Такому пожилому вроде и полагалось находиться в лечебном заведении, тихо сидеть на стульчике с перекошенными ножками, не привлекая чьего-либо внимания. И когда придет время, также тихо увянуть, всеми забытым и заброшенным. Жалость к нему поначалу поползла по спине Дениса, точно кто-то просунул птичье перо под майку, потом проникла к сердцу.

– Может, вам помочь? – обратился к старику Денис.

– Чем помочь? – последовала недовольная реакция. – Съесть мой фрукт?

– О, нет, – Денис с улыбкой поднял руки вверх и чуть заметно поморщился, отметив грязь под ногтями старика. – Только очистить. На большее не претендую.

– С какой стати? – недружелюбно буркнул старик. – Ты кто?

– Пророк, сующий нос не в свои дела.

Старик застыл на мгновение, обдумывая смысл сказанного, однако, не открыв никакого смысла в этих словах, каким-то образом почувствовал, как к нему перекочевало шутливое настроение этого странного молодого человека с перевязанной головой.

– Валяй, – согласился старик, – заодно и очистки выбросишь. – Пророку это не возбраняется?

– В исключительных случаях. Успокою вас: ваш случай – исключительный.

Старичок грозно сверкнул очками, медленно протянул апельсин на вытянутой ладони.

– Чем болеете? – спросил Денис.

– Плохой ты пророк, – позволил себе загадочно улыбнуться старик. – Над дверью название отделения нацарапано. Сердечно-сосудистые тута. Проро-о-к, – передразнил он Дениса.

– Серьезное дело, – заключил Денис.

– Серьезней не бывает. Инфаркт, во как. Только пальцы успевай загибать. – Старичок немного помолчал и тихо добавил: – А жить-то все охота. Да много ли надо – миску супу, сигарету, ну и чтоб … – ладонь его будто обхватила стакан, сделала круговое движение и опрокинула воображаемый сосуд себе на грудь.

– Оптимистичные и сугубо мужские желания, вижу, навещают вас, – Денис ловко подбросил апельсин.

– Ага, в очередь стоят, – съязвил старик. – Сосед поделился фруктом. Детям мы уже не нужны. Нужны были, когда клювья разевали, еды да денег требовали. Нынче гордые. Ни мы от них, ни они от нас подачек не ждем.

– Зря вы так, – посерьезнел Денис. – Родная кровь – не водица.

– Это ты по наи-ивности, – высоко, как дьяк, прогнусил старик, – пока так рассуждаешь.

– Наивный да не обманет. Раз никто не навещает, давайте с вами сыграем сцену «посетитель у постели больного друга».

Старик замер, обдумывая неожиданное предложение, медленно перевел на Дениса взгляд, в котором читался вопрос: «Ты что, издеваешься надо мной?», – затем отвернулся и буркнул:

– У тебя на любую роль – что на посетителя, что на друга кишка тонка.

– Да, тут без репетиции не обойтись, – лукаво согласился Денис.

– Видно, совсем пропащая у тебя голова, – старик махнул рукой. – Варит чего-то не то. Ты вообще, парень, не потерял ее?

– Вы мою голову не тревожьте. Пекитесь о своей.

– Что ж ты за своей не доглядел? Он, как всю располосовали.

– Всяка быват, – с далеким от Москвы акцентом ответил Денис. – А жена у вас есть?

– Э-э, ты, смотрю, одной рукой апельсин чистишь, а другой под юбку лезешь, – старичок прищурился, разглядывая собеседника.

– Кому под юбку? – не понял Денис.

– В душу, то бишь.

– А-а, можете не говорить. Вот ваш апельсин, держите.

Старик кивнул в знак благодарности.

– Отчего ж не сказать, – вдруг передумал старик. – Этот фрукт, можно сказать, сроднил нас. Жена тут рядом лежит.

– Как это? – удивился Денис.

Старику стало плохо с сердцем, жена вызвала «скорую». В состоянии тяжелого приступа его госпитализировали. Он и представления не имел, что через полчаса у жены самой прихватило сердце. Когда же через день ему в реанимации сообщили, что жена поступила в то же самое отделение, на него накатил какой-то неудержимый тик смеха. Да так накатил, что понадобилось врачебное вмешательство для возвращения его в прежнее, стабильное состояние. Это известие настолько вывело его жену из себя, что до сих пор отказывается общаться с мужем. И слушать не желала те единодушные советы «бросьте вы», которыми ее забросали соседки по палате. Сталкиваясь с супругом в больничном коридоре, она ухитрялась проходить мимо, не удостаивая его взглядом.

Поначалу старик прикладывал немало усилий, чтобы вернуть вспять их отношения, но все тщетно. Всякий раз, как он пытался дотронуться до нее, она ловко увертывалась. На всех его попытках лежал запрет – «не смей подходить ко мне!» Вот он и смирился со своим статусом изгоя. Уже неделю не касается супруги ни рукой, ни словом.

– Вон она сидит на диване, – старик кивнул куда-то в конец коридора.

– Интересная женщина, – Денис прищурился, рассматривая седую старушку, читающую книгу в мягкой обложке. – Изящная, хрупкая. Как скрипка.

– Да уж, на этом инструменте я сыграл немало гамм, – закашлялся смехом старик. – Жаль таблеток тут много дают, а они не добавляют упругости в штанах, – он хитро подмигнул молодому собеседнику.

– Ну-ну, постучите по дереву, – Денис постучал себе по голове. – Желание ваше звучит весьма оптимистично и многообещающе. На вид ей около семидесяти. Не так ли? Прошу прощения за бестактный вопрос, – он торопливо дослал извинение.

– А-ф, этот возраст она приписывает себе последние десять лет.

– Слушайте, бросьте вашу гордыню. Подойдите и попробуйте еще раз поговорить с ней. Она же наверняка переживает.

– Кто бы сомневался, – ухмыльнулся старик. – И гадать не надо. Пережива-а-ет. Но я скорее язык себе отрежу, чем заговорю с ней.

Почувствовав некоторое колебание в области виска, Денис сделал вывод, что испытываемые стариком эмоции не соответствуют его словам. «Ага, переживает, и не хочет в этом признаться», – добродушно про себя ухмыльнулся Денис. Какие соображения толкали его на благотворительный поступок, примиряющий явно нуждающихся друг в друге глубоко пожилых, но очень милых трогательных супругов, он не сознавал, но тут же предложил свою посредническую миссию в установлении связи между ними.

– Давайте я передам ей от вас теплое послание, – прошептал Денис.

Старик не только не пожелал воспользоваться заманчивым предложением, но и вопреки здравому смыслу послал молодого человека по жутко неуютному адресу.

– Вы еще не успели понять, что отвязаться от меня не так-то просто, – все тем же шепотом продолжал Денис. – Так что же вы хотите сказать жене?

– Нечего мне сказать ей. Надоела. Видеть ее не желаю, – загорячился старик.

Отрицание стариком помощи сопровождалось преувеличенной эмоциональной реакцией, только усиливающей неискренность его слов. При этих словах Денис почувствовал, будто лимонадные пузырьки пробежали вдоль височной артерии, отчего он замер, вслушиваясь в себя, потер указательным пальцем висок.

– Давайте попробуем, – не отставал Денис. – Она все поймет.

–– Не поймет, – резво мотнул головой старик.

– Почему не поймет? Не человек она, что ли?

– Не человек. Черт в юбке. Строит из себя. И с кем? Со мной! Я в войну взводом командовал.

– Но командование женой, вижу, получается у вас несколько хлопот ней. Все же я наведаюсь к вашей жене и передам ей несколько слов от вас, идет?

– Не-не-не, – застрочил старик, – я – против. Нет моего согласия на то.

– Держу пари, что вы не против, – искусительно-змеиным тоном тянул на себя канат Денис. – Неужели вы хотите разорить ваше гнездо? Не поверю, что вы – кукушка, точнее, кукуш, или как его там, самца то бишь, называют.

Старик наотрез отказывался вновь предпринять попытку заговорить с женой, совершенно не считаясь с логикой, видимо, уверовав, что она была последней в его списке знакомых женщин, самой последней, с которой можно иметь дело. Но вдруг он засветился хитрой улыбкой, точно кто-то надавил внутри него на кнопку выключателя.

– Хорошо, согласен. Передай ей вот что: пошли ее куда подальше.

– Это куда? – уточнял Денис.

–Туда, куда уж ей не добраться.

– Понятно, кивнул Денис. – Передам.

«Откуда все это в людях: необоснованная злоба, упрямое непримирение? – думалось ему, пока шел в другой конец коридора. – Какая необходимость в них, тем более у этой слабой, увядающей пары, большую часть жизни прошедших рука об руку?» Надо освободить их сердца от глупой ссоры, раскрыть им глаза на всю эту нелепость, – вот чего сейчас хотелось ему. Роль у Дениса была настолько щекотливая и деликатная, что ему надлежало вызвать доверительное к себе отношение пожилой женщины. Он зашел в туалет, выбросил очистки от апельсина, сполоснул руки, осмотрел себя в зеркале, вернулся в коридор.

– Здравствуйте, можно присесть рядом? – спросил он у старушки.

Она пронзила Дениса острым взглядом, но при виде забинтованной головы молодого человека тут же смягчилась, расправила нахмуренные брови.

– Садитесь. Не в ресторане: места не заказаны.

Денис устроился поудобнее, принял заговорщический вид, тихо произнес:

– А я к вам с посланием.

Старушка невольно отклонилась от него, – ее насторожило неожиданное появление непонятного ей человека, развернулась вполоборота, прикрыла книгу, оставив указательный палец между страницами в качестве временной закладки. Похоже, она поняла, что значили эти слова, но все же поинтересовалась:

– Каким посланием?

– От вашего супруга. Он просил передать вам: «Так долго продолжаться не может». Он очень переживает и просит перемирия.

Думать над ответом старушка не стала, надо отдать ей должное.

– А-а, черт, запрыгал на сковороде. Так ему и надо. Пусть помучится. Я очень рада этому. Ваше послание – как нельзя кстати.

– Подобная речь вызывает досаду, – слегка поморщился Денис, опять почувствовав вибрацию в височной области. – Ваш муж, насколько я успел узнать его, просто пропитан христианскими добродетелями. Пожалейте его. Он не вынесет размолвки.

– Старикам свойственна глупость. Тем паче этому типу, – она грозно бросила кивок в другой конец коридора. – А глупость у него – просто врожденная.

– Он, говорит, готов бросить к вашим ногам тысячу роз.

– Тысячу? – скривилась презрительно старушка. – Пускай по одежке протягивает ножки. Ишь, как запел. Тысячу!

Все оказалось не так-то просто, как рассчитывал Денис. Конечно, тут понадобится время и терпение.

– Так что же передать мужу?

– Чтобы пошел к черту!

В яростном ответе Денис успел заметить глубокую печаль старушки, прикрываемую быстрой, неестественной ухмылкой. Он не понимал, откуда у него умение чтения микровыражений лица старушки, извергающей из себя совсем не то, что хотелось бы ей сказать в этот миг.

– Так и передать: «К черту?» – уточнил Денис.

– Так и передать.

Денис шел к старику и удивлялся про себя, зачем они допускают напрасный гнев, съедающих их изнутри, злобу, только множащую их болезни. Нет, он непременно должен помочь этим заблудшим душам.

– Ну как? – как можно более безразличным тоном поинтересовался старик, глядя себе под ноги.

Наклон вперед старика и склонение его головы набок – эти характерные движения позволили говорить уже о некоем жесте доверия к Денису. «Откуда мне известно про жесты доверия?» – удивлялся про себя Денис, но тут же приступил к изложению своих впечатлений.

– Поначалу она была сродни стихийному бедствию, от которого ни убежать, ни спастись, – полушепотом, в красках Денис начал передавать ход переговоров со старушкой. Старик часто закивал, давая понять, что знаком с силой этой стихии. – Но, мало-помалу, успокоилась. Сказала, что она достаточно умна, чтобы не отвечать ударом на удар. Еще сказала, что вы имеете понятие о рыцарской чести и она готова принять ваши извинения.

Старик перекатывал дольку апельсина во рту, как карамель. Он слушал нервами и готов был поверить всему, что слышит, но при слове «извинения» его будто ударило током.

– К свиньям собачим извинения! Никаких извинений. Совсем обнаглела. Как сварливая баба у разбитого корыта: и то ей подавай, и это.

Теперь в одиночестве, без общения старику лучше всего можно было дать ярости. Но ярость эта скорее увязывалась с беспомощной злобой на положение, в котором он оказался, чем с натуральной злобой на жену. Нет, он не станет ей навязываться без приглашения.

– Она, все-таки, прежде всего – женщина, – спокойно отреагировал на горячую тираду Денис. Будьте снисходительны. Иногда мужчина должен поступать не как ему хочется, а как требует ситуация.

– Вот ей извинения, – старик сложил незамысловатую фигуру из трех пальцев. Казалось, его физически давила тяжесть собственной гордыни. – У-у, надоела она мне. Всю жизнь хочет, чтобы было по-ейному. Э-э, не выйдет. Опостылела. Э-э… знать ее не хочу. Костра нет на эту ведьму. У-у, так бы и прибил.

Опять-таки из неизвестных каких источников Денис определенно знал, что частые междометия в речи часто свидетельствуют о признаках обмана, или признаках того, что говорящий скрывает свои истинные чувства.

– Слово «ведьма» никак не вяжется с вашей супругой, – не согласился Денис.

Но старик явно не собирался возвращаться из своего злобного состояния.

– Никаких извинений. И у меня есть гордость.

– Мухи уже засидели вашу гордость, – устало ответил Денис. – Вытащите из себя эту вашу неуступчивую гордость.

– Пусть катится к свиньям собачим.

– Прямо так и передать дословно: «к свиньям?» – удивленно переспросил Денис.

– К собачьим, – уточнил старик.

С трудом сдерживая улыбку, Денис опять направился к старушке. Та делала вид, будто продолжает читать книгу, но было заметно, как ее черные зрачки скатывались в уголки глаз – в сторону приближающегося молодого человека. При этом большой палей левой руки подпирал подбородок, а указательный по щеке был направлен к виску. «Ого, – отметил Денис, – это жест недоверия. Ну, что же, будем располагать ее к себе».

Он присел рядом с ней, сложил руки на коленях. От имени супруга он убеждал ее, что тот по-собачьи – при этом он интонацией особенно подчеркнул это «по-собачьи» – верен и предан жене, хочет она того или нет. Он готов извиниться, просто его преследует тень собственной глупой гордости. И если бы ни его больные суставы, он воздел бы руки в молитве о прощении его греха. И чем дальше, тем смелей и говорливей делался Денис. Он разворачивал рисуемую себе душу старика, обнажая перед его супругой, видимо, скрытые от нее внутренние пласты мужа, пласты чувственного свойства.

– Словом, он готов сделать так, чтобы все неладное между вами исчезло, как нехороший сон.

– Так и сказал? – недоверчиво спросила старушка.

Денис убежденно кивнул в знак подтверждения своих слов.

– Почему бы вам не спасти непослушного ребенка, брошенного в дремучем лесу? – понесло Дениса. – И неизвестно, чем обернутся ваши распри для его здоровья.

Она не отвечала, а он говорил, еще много говорил о чем-то, не гнушаясь возвышенным словом, вроде того, зачем им обоим погружаться в мир, где не звучат звуки сочувствия и взаимоуважения? Старушка терпеливо слушала его, притворяясь, будто не придает особенного значения поэтическому посланию. При этом ее колени чуть развернулись в сторону Дениса, что говорило о появлении с ее стороны жеста доверия. И это не прошло мимо его внимания.

– Тесно тоске в его груди, – Денис продолжал сочинять балладу. – Замкнулся, ни с кем не разговаривает. Одна белокурая бабушка-вострушка пыталась было развлечь его разговорами о своих болячках, но он и тут не составил ей компанию.

При последних словах старушка

Не могла скрыть на лице недовольство, а проще говоря, известие о «белокурой вострушке» вконец расстроило ее.

– Вот пускай и катится к своей ухажерке! – воскликнула она с притворной веселостью, желая тем самым показать, как мало ее затрагивают переживания супруга. – Раз такой уродился – уже не переделаешь.

Денис понял, что дал промашку со своими фантазиями. А старушка говорила, что еще ее мать, царство ей небесное, уговаривала ее не выходить за него замуж. Теперь она не пыталась скрыть свое недовольство под маской беспечного равнодушия. Но как не ругала она мужа, а Денису казалось, что все же радостей с ним в е жизни было куда больше, чем раздоров.

– Он-то и навел меня на болезнь. Все болячки от него. И теперь ему плевать на меня. Мне он тоже не нужен, век бы его не видать, – что-то сдавило у нее в горле и это что-то мучило нестерпимой болью. – Навеки отобью у него охоту шнырять возле белокурых. А мне все равно, кто там его обхаживает, – противоречила она сама себе.

– Еще он просил передать, – Денис резко сменил тему, – что жить без вас он не сможет. Простите его, и он6 тоже больше никогда не будет дуться на вас.

– Дулся мерин на мороз, а мороз того и не заметил, – пробурчала старушка.

– Вот еще что: хоть и просил не говорить про это, но с сердцем у него неважно. Все время чувствует его, то болит, то щемит. Говорит: если умрет в ссоре, то и на том свете покоя ему не будет.

И тут что-то переломилось в пожилой женщине. То, что сжигало ее злобным огнем последнее время, теперь было вовсе и не злом. Жалость к мужу, сгорбившемуся на неудобном стульчике, отчего воротник его пижамы поднялся уголком, словно вздыбленная шерсть на загривке загнанного в угол волка, неуемная жалость отыскивала незаметные щели в ней и проникала внутрь. Она посмотрела на Дениса скорбными глазами и чуть слышно прошептала:

– Прости его прегрешения вольныя и невольныя. Глупо все это, так мало времени осталось, – тяжело вздохнула она. – Какое там мало, совсем не осталось. А все же не могу простить его, – тихим, слабым голосом сказала она, словно беседуя сама с собой. – Так и передайте: противный, и не хочу даже слышать его голос. Он у него тоже противный.

По тому как она говорила было видно, что она раздумывает, как же ей в конце концов поступить.

– Я вас понял, – Денис провел пальцем по виску, чувствуя в ее словах фальшь, потом нежно положил свою руку поверх ее. – Пойду, передам ему ваши слова.

«Сколько же еще буду вальсировать между этими упрямыми стариками?» – задался он вопросом. Сколько – он еще и сам не знал, обстоятельства подскажут. Он даже начинал сердиться на себя за то, что из-за нахлынувшего на него сострадания имел неосторожность втемяшиться по собственной инициативе в эту историю. «Зря трачу и свои и чужие силы». Нет, не такой он рисовал себе жизнь пожилых супругов, слитых за долгие годы общими мыслями об их будущем, общим счастьем рождения детей, общими невзгодами военных и послевоенных лет, общими болезнями наконец. А ведь у них есть неистощимый запас общих воспоминаний, который должен объединять в ежедневных беседах. «Ничего, – утешал себя Денис, – у меня хватит смекалки укротить их глупый гнев, пока не поймали на лукавстве. А уж когда поймают – будет поздно». Теперь ему только и оставалось, что рассчитывать на полное искажение доверяемых ему посланий.

Старик по-прежнему сидел неподвижно, сложив перед собой руки с замусоленным апельсином, но еще более ощетинившимся. Как обычно пишут сценаристы, Денис надвигался на старика крупным планом.

– Несмотря на ваши грубые слова, – Денис переводил на свой лад очередное послание, – ваша жена считает, что вы оба должны дышать одним воздухом, биться одним сердцем. И задается вопросом: «Почему мы так отчаянно деремся между собой за право первым проткнуть шпагой ближнего своего?»

– Так и спросила? – вытаращил глаза старик.

– Слово в слово. Еще сказала, что глупо растрачивать время и силы на ссоры. Она нуждается в вас и потому находится в полном отчаянии. Сердце даже прихватило.

– Как сердце? – встревожился старик и часто заморгал, будто в глаза ему попали соринки, но в них читалось не просто изумление, а страх, неподдельный страх. – Опять сердце?

Известие о плохом самочувствии каждого чрезвычайно огорчало обоих, их лица преображались, размягчались что ли. Каждый из них так ясно отдавал себе отчет о том, что в случае утраты кого-либо из них жизнь другого сведется к бессмысленному существованию, к пустому прозябанию. Денис всем своим нутром ощущал, что супруги начинают испытывать долгожданное облегчение, сколько времени они глупо терзались ожиданием, когда же им будет суждено почувствовать это облегчение. Облегчение, без которого ничто не отрадно: ни еда, ни день грядущий.

– Она тоскует, – прошептал Денис.

– И я, – словно эхо, отозвался старик. При этом вздохнул так резко и глубоко, что и сам закачался.

– Самое лучшее – сейчас принять решение, – подбадривал его Денис.

В этот миг старик так явственно почувствовал, что жена его владеет чем-то таким необходимым ему, что, забыв о своей беспомощности, он поднялся во весь рост, отстранил рукой Дениса в сторону, прищурился, выглядывая знакомый ему образ. Длилось это не больше нескольких секунд. Больше и не понадобилось: все происходящее дальше получилось так просто и естественно, как восход солнца или порыв ветра.

Взгляды супругов встретились, они смотрели друг на друга, будто тщательно исследовали искренность родного до каждой морщинки существа, и вдруг их лица посветлели, надуманная злоба растаяла в их глазах, губы расклеились и оба одновременно чуть заметно чмокнули пустоту. И не надо было этих тяжелых дней отгороженности, чтобы понять: им было плохо друг без друга, а любовь нуждается в непрестанном общении. Обволакивающим, оберегающим эту любовь общении.

Старик, прихрамывая, опираясь рукой при первых шагах на подоконник, направился навстречу жене. Да, Денис добился примирения милых стариков не настойчивостью, не коварными уловками, хотя и с большой долей лукавства, а лишь сказав, что каждый из них плохо себя чувствует и тяжело переживает разрыв. Что и было в действительности самой правдивой правдой.

Старик подходил все ближе к дивану, супруга подняла кулачок в его сторону, но он ухмыльнулся, поскольку знал наперед – она не ударит, только задиристо замахивается. Она протянула ему руки, он заключил ее щеки в свои подрагивающие ладони и неуклюже ткнулся в ее губы. Старушка принялась ощупывать, оглаживать мужа. Оба молчали, но для тех, кто слышит сердцем, это молчание звучало бы пронзительно, надрывно громко.

И ничего не оставалось Денису как подумать: вот живут люди, коим и остается только одно – дотрагиваться друг до друга пока еще дышится. И разве это не счастье? И будь свет их нежности в это мгновение физически существовал, он ослепил бы своей яркостью весь этот больничный коридор. Все вокруг Дениса потеряло четкость, слепили слезы, и он повернулся к ним спиной.

БЕЗДУШНАЯ ДОЧЬ

Больница помогает понимать многое, над чем раньше и не задумываешься. Ослабевшая после пережитого инфаркта, Антонина Андреевна лежала в палате и размышляла о том, что матери обречены на пожизненную любовь к своим детям, даже если дети отгораживаются от них грубым поступком или словом. Последний год дался ей тяжело, и по ее осунувшемуся виду никак не укладывалось, что поговорка «сорок пять – баба ягодка опять» применима к ней. Дочь Елена постоянно держала ее в тревоге и огорчении: могла не прийти ночевать, даже не позвонив, постоянно огрызалась. Уверовав в то, что мать не способна помнить ни зло, ни обиду, Елена будто специально нарывалась на скандалы. Даже если бы она дала себе труд задуматься о манере общения с матерью, она и тогда бы не осознала, как изнуряет она мать своими грубыми выходками. Но все же никто, кроме нее, не мог заполнить место в больном сердце Антонины Андреевны.

За неделю, что мать провела в больнице, Елена ее ни разу не навестила. Правда, нынче утром позвонила и сообщила, что забежит перед обедом. И не просто забежит, а принесет новость о своей свадьбе. На расспросы ошарашенной матери: «Кто же это жених и откуда он появился так внезапно?», – Елена лишь коротко отвечала: «Потом, потом».

Разговор опять расстроил Антонину Андреевну. Нужно было время, чтобы она хотя бы свыклась с этой новостью. Нечто тяжелое придавило ее голову к подушке. Придавило так, что трудно стало дышать, все вокруг кружилось.

– Андревна, ты еще дрожи, мол, температуришь, – советовала Клавдия Петровна – шестидесятилетняя соседка по палате, думая, что та в качестве репетиции встречи с дочерью приняла жалобный вид. – И один глаз прикрой эдак, вроде как тяжело глазам. Глядишь, и проймешь ее. Еще запричитает: «Не покидай меня, маменька!»

Антонина Андреевна махнула рукой с укором, но улыбку не смогла сдержать. Отлегло, видно, маленько на сердце.

– Расспроси ее обо всем, – продолжала наставлять Клавдия Петровна. – Где жить будут, на что жить собираются. Ты ведь не Госбанк. В общем, про все, про все.

– Ну, будет вам, сама разберусь, – нахмурилась Антонина Андреевна.

– И не забудь пригласить на свадьбу, – Клавдия погрозила пальчиком. – Махнем по рюмочке, – она поплевала на ладони и растерла их, не очень-то убедительно изображая привязанность к спиртному.

– А ну как свалишься от рюмочки-то, – незлобно огрызнулась Антонина. – Какая свадьба? – словно опомнилась она. – Типун вам на язык. Не до свадьбы нынче. Самой бы живой выползти отсюда.

– А будет нагличать, так ты будь с ней построже, – упорно вела свою линию Клавдия. – Ежели пожалеешь, она совсем на шею сядет.

– Ой, хватит, – гаснущим голосом откликнулась Антонина. – У меня уже голова кругом идет от всего. И от вас тоже.

– О тебе же забочусь.

– Оставьте меня, Клавдия. Леночка не глупая, прислушается к моему мнению.

– Она тебя послушает, как же. Фыркнет по-ихнему, по современному, что и не поймешь, что сказала. У нее, небось, не задержится. Сама же рассказывала, какой у нее норов.

Между тем у раскрытой двери палаты неуклюже передвигались две женщины в халатах и тапочках, наталкиваясь друг на дружку в момент, когда одна из них засматривалась, выглядывая кого-то в коридоре. Видимо, весть об ожидаемом женихе затронула не одну палату.

– Чего вы там столпились? – гаркнула в их сторону Клавдия Петровна. – Проходите, проходите. Ну, ты гляди, так и швыркают глазищами. Ни стыда, ни совести. Ржавы тачки.

Женщины сделали шаг назад и заняли позиции так, что они непременно должны были увидеть и услышать все из ожидаемого представления. Клавдия Петровна двинулась на них с грозным видом, уже в коридоре пробовала усовестить их, но внимание ее вдруг переключилось на больного с перевязанной головой, беседовавшего со стариком. Ей захотелось выяснить, что они так оживленно обсуждают. Она тихонько приблизилась, остановилась за несколько шагов до них, облокотилась локтями о подоконник соседнего окна и сделал вид, будто рассматривает, что происходит на внутренней территории больницы. В дальнейшем она внимательно наблюдала за хождениями Дениса между пожилыми супругами и оказалась свидетелем трогательной сцены их примирения, чему была несказанно рада. «Какой молодей, какая умница» – повторяла она про себя, не сводя глаз с Дениса, когда он шел мимо нее с опущенной головой.

– Молодой человек, – Клавдия Петровна тронула за локоть Дениса, – вы сделали то, что никому из нас не удавалось.

Денис утер глаза ладонью, посмотрел на женщину.

– Что вы говорите? – спросил он.

– Вы – молодец, – прошептала она. – Я все видела. Мы так все переживали за них, никто не мог их помирить. А вам удалось.

– А-а, – поняв о чем речь, протянул Денис. – Да ничего особенного не сделал.

– Как же ничего. Очень даже чего. Слушайте, у меня к вам просьба будет.

– Какая?

– Мою соседку сейчас навестит ее дочь. Они, знаете ли, не очень ладят между собой. Вы не могли бы побыть рядом и в случае чего … как это сказать …

– Помирить их, – подсказал Денис.

– Верно. Помирить. Представляете, дочка ее замыслила замуж выскочить.

– Что ж с того? Веселое событие. Радоваться надо.

– Какая там радость. Неизвестно, что за жених, откуда взялся. Антонина – это мать ее – совсем плоха. Как бы вовсе не сдала, если дочка расстроит ее. Я вас очень прошу. Хорошо? – Клавдия не сводила с молодого человека нетерпеливых глаз.

Денис слегка растерялся. Посмотрел на часы – до обеда оставалось еще предостаточно времени.

– Хорошо, – пожал он плечами, – давайте попробуем, если это недолго. Куда идти?

Согласию его способствовало и то обстоятельство, что он еще раз хотел убедиться, что он теперь не такой, как обычные люди; что он перешел на новый для себя уровень понимания окружающих его людей. И если это действительно так, он просто обязан направить приобретенную способность на благие дела, помочь другим побороть ложь, гнев или страх, хотя бы в масштабах их души.

По дороге Клавдия выяснила, как зовут молодого человека, а, добравшись до палаты, суетливо усаживала его на стул, предлагала располагаться, как дома. Пожилая женщина, занимающая соседнюю койку – по виду ей можно было дать лет восемьдесят с неопределенным хвостиком, – подалась вперед, пытаясь разглядеть Дениса. Но, видно, это у нее получалось плохо.

– Кто это, Клавдия? – спросила она. – Не разгляжу.

– Да ладно, орел вы наш зоркий, – отмахнулась от нее Клавдия. – Сидите себе спокойно.

– Кто, говоришь?

– Мой ухажер! – прокричала Клавдия, кокетливо склонив голову к плечу. – Это Нина Пантелевна, – уже тише представила она Денису соседку. – Глухая, как пень, ржава тачка. И видит также. А что, завидки берут?! – опять на крике обратилась она к Пантелевне.

– Не-е, отзавидовалась, – Нина Пантелеевна переплела скрюченные пальцы.

– Не переживай, найдем тебе завалящего какого. Не такого видного, конечно. Хлама тут навалом.

Нина Пантелеевна заскрипела кроватью, пошарила возле себя руками, вздохнула, затем сама проскрипела:

– Клава, ты не видала мои очки? Куда-то задевались. Я без них как без рук, ничегошеньки не вижу.

– Ты уже десятый раз меня сегодня спрашиваешь. Не видела, не знаю, не брала. Заройся под одеяло и притаись. Меньше видишь – крепче спишь.

– Чего говоришь? Не видела?

– Тьфу ты, ржава тачка, – Клавдия вместо ответа безнадежно махнула рукой. – Успокойся, ешь печенье лучше, – кивнула она в сторону тумбочки и поднесла пустые пальцы к открытому рту. Нина Пантелеевна из-за своей глухоты жила больше в мире жестов, они были для нее более информативны в ее молчаливой среде. – Ну, как толковать с ней, скажи? – Клавдия безнадежно обратилась к Денису. – Все время жует что-нибудь. И куда в нее только лезет.

– Ничего не слышу, – пожаловалась Нина Пантелеевна, но по жесту соседки поняла, что угощенье ей не возбраняется, и потянулась за печеньем. – Не сердитесь на старую, потерпите меня еще немного, – бубнила она себе под нос.

– А нам больше ничего не остается, – скривилась Клавдия. – Вот навязали.

– Совсем аппетита нет, – роптала Нина Пантелеевна, энергично пережевывая рассыпчатое печенье. – Помру, видно, скоро, – она попыталась примерить на себя убогий вид, взывая проявление жалости к ней.

– Да уж побыстрее бы, – устало вздохнула Клавдия.

– Чего говоришь!?– так неожиданно визгливо спросила Пантелевна, что Клавдия, вздрогнув, подскочила на кровати.

– Да не кричи ты! И так голова болит. Схороним, говорю, в лучшем виде! Вот наказание. Дай поговорить с человеком. Я тебя сейчас угощу, – с улыбкой обратилась она уже к Денису.

Клавдия долго, обстоятельно разглаживала салфетку на тумбочке, вынашивая желание смастерить самодельную скатерть и зародить в окружающих уважение к ее чистоплотности. Выудила с полки пузатую баночку с малиновым вареньем.

– Полакомься, – предложила она Денису.

– Спасибо, не хочется, – Денис приложил руку к сердцу. – Да и обед уже на носу.

– Сама делала. А?

– Правда, не хочу. В другой раз.

– В другой – так в другой, – Клавдия вздохнула, взвесила баночку на ладони, вернула ее на место.

Денис только собрался осмотреться вокруг, как в дверь шумно вошла девушка. Она показалась ему хорошенькой. Изящная, с веселой улыбкой, открытым взглядом, короткой стрижкой, в сиреневом платье, черных туфлях на среднем каблуке, в руках цветы и целлофановый пакет с гостинцами. Аромат не то цветов, не то духов, сопровождающий ее, – все способствовало тому, что при виде ее в воображении Дениса возник пленительный образ женской молодости и свежести. Словом, она обладала всеми предпосылками, чтобы очаровать любого мужчину с первого взгляда. «У такой хватит обольстительности, чтобы в нужных обстоятельствах должным образом пустить в ход все свои чары» – наверное, подумалось бы ему, если было бы время для раздумий. Он охотно поддался ее настроению и невольно широко улыбнулся. Казалось, мощные, юные силы, которые переполняли ее, вознесли ее над полом и стремительно опустили у постели Антонины Андреевны.

– Привет, маман, – приветствовала она мать, не обратив внимания на других присутствующих в палате.

– Здравствуй, Леночка, – Антонина Андреевна вяло перекатывала языком слова.

Лена навалилась на мать, обняв ее за плечи.

– Ой, Ленка, ты меня раздавишь, – прохрипела мать, высвобождаясь из объятий.

– Что же ты не улыбаешься? – с укором спросила Елена. – Ты что, не рада мне?

– Врачи тоже не улыбались, когда осматривали меня тут.

– Дай поцелую тебя в лобик, – Лена склонилась над матерью.

– Для такого поцелуя еще рановато, – ответила мать и отвернула голову в сторону.

Лена щекой коснулась щеки матери, села на край постели, положила цветы на тумбочку, принялась вынимать из пакета сок, виноград и яблоки, предупреждая, что они мыты.

– Ну, как дела? – спросила она, сложив руки на коленях. – Сердце успокоилось?

– Успокоилось, – увядающим тоном ответила мать. – Успокоилось, если это можно назвать покоем.

Елена провела ладонью по волосам матери.

– Какое лечение тебе намутили? – спросила она довольно равнодушным тоном.

Мать с трудом, заикаясь, перечисляла лекарства, коверкая их названия.

– Да Бог с ними, – наконец махнула она ладонью, не отрывая руки от одеяла. – Что же ты столько времени не приходила? Мне ничего приносить не надо. Просто так приехала бы, навестила мать. Может, ее уже нет в живых.

– Ты с головой дружишь? – несвоевременно возмутилась Елена. – Я же к экзаменам готовилась. Тупею, как овца. Ну, не сердись. А путь-то сюда не близкий.

– Да будет тебе, к родной матери можно и за горизонт пешком сходить.

– Что верно, то верно, – поддакнула Клавдия Петровна.

Елена смерила недовольным взглядом встрявшую в разговор.

– А что, верно мать говорит, – Клавдия считала своим долгом встать на защиту Антонины Андреевны.

– Клавдия Петровна, не мешайте, дайте спокойно поговорить с дочерью, – попросила Антонина. – А то шли бы погулять.

– Чего ж гулять. Ко мне, видишь, тоже посетитель пришел, – Клавдия положила руку на колено Дениса.

– Чего она говорит? – шепотом спросила Клавдию глуховатая старушка.

– Вот вас только не хватало, – всплеснула руками раздраженная Клавдия. – Щас я отложу все дела и буду переводить вам. Жуйте уже печенье!

– Ладно, оставим, – неторопливо продолжала Антонина, рассчитывая на длинный разговор с дочерью. – Я больше о тебе, милая, тревожусь. Как ты там без меня?

– Все тип-топ, – ответила Лена как можно беспечнее.

– Ты хочешь сказать, что тебе хорошо без меня? – удивилась мать, заглядывая в глаза дочери.

– Чего ты цепляешься к словам, как пиявка? Икскьюз ми, – Лена разбросила руки в стороны, – я имела в виду, что справляюсь. Так тебя устраивает? – с вызовом спросила она.

– Тише, тише, ты же в больнице, – успокаивала ее мать. – Все же чувствую себя неважно, – грустно вздохнула она. – Кажется, выжала из своего сердца все, что могла.

– С таким сердцем многие живут еще долго, – как могла, попыталась утешить ее дочь.

– Но не с такими детьми.

– Ну уж какая есть. Все тебе не так, блин.

– Не будем хоть здесь ссориться, мать вплела свои пальцы в пальцы Елены. – Как твоя сессия? Какие успехи?

– Да не парься ты, – пониженным тоном ответила Лена. – Экзамены сдала, хвостов нет. Отметки не отличные, конечно, но я на этом не циклюсь. На последнем экзамене спилила все со шпоры. Мы так с девками ржали над разводкой этого тича. У него все со шпорами сдают.

Денис сразу уловил в ее словах обманную нотку. «В ней сидит хороший враль, – определил он для себя. – С экзаменами, совершенно определенно, у нее проблемы. И взгляд при этом отводит в сторону».

– Чем питаешься? – продолжала расспрашивать мать. Она живо интересовалась всем, что происходит с дочерью в ее отсутствие. – Кефир пьешь по утрам?

– Кефир? Только его и глушу. Большую кружку – ту, что с васильками – опрокидываю за раз.

– А овощи?

– Овощи? Э-э… Салаты варганю только так. Огурцы, помидоры, капусту режу крупно, как ты любишь. Симпатишно получается.

Несмотря на бодрый ответ, неестественная улыбка подсказывала Денису о ее лживом повествовании.

– Молодец. Цветы не забываешь поливать?

– Цветы? Гм… Доста-ала, – недовольно прогудела Елена. – Поливаю!

– Леночка, не кричи. Что с тобой? Ты чем-то расстроена?

– Расстроена.

Денис не понимал, что происходило с ним в эту минуту, что приковало его к ее словам, но они словно распирали его голову изнутри. Первое впечатление Дениса о добром, веселом характере Елены очень скоро стало сглаживаться. Удивительно, до чего обманчива внешность! Бросались в глаза ее развязные манеры, и, наблюдая за ней, он все более убеждался, что у него действительно появился ню