Знахарка.

© Елена Кузина, 2024

ISBN 978-5-0062-6077-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Елена Ярилина. Фэнтези.

ЗНАХАРКА.

АННОТАЦИЯ. Когда-то она была Нания Ашер из богатой и знатной семьи. Но зависть и интриги старшей сестры привели к тому, что ее в шестнадцать лет, беременную, выгнали из дома с небольшой суммой денег и приказом скрыться как можно дальше. Ныне она Нани Ош, знахарка, живущая с двенадцатилетней дочерью в поселке на самой границе, рядом с необычной чащей, откуда выползают иной раз самые невообразимые существа и звери. Вот только дочка ее никого из них не боится, стремясь подружиться с каждым. Но не звери и не странные существа досаждают им в жизни, куда хуже людская косность, злоба и зависть, с ними справиться намного труднее

Молодая женщина, сидевшая за столом во дворе добротного дома, больше похожего на небольшой коттедж, чем на деревенскую избу, обернулась к тропинке, убегающей сразу от участка за купы деревьев и в лес, прислушалась. Так и есть, мчится счастье ее, торопится, сверкая голыми коленками и рискуя ежеминутно свалиться в колючие кусты, густо растущие по бокам дорожки.

– Нани, Нани, я вернулась! – девочка резко затормозила так, что трава срезанная колесом брызнула во все стороны, – ой, я не нарочно! – она сморщила мордашку, силясь придать ей виноватый вид, не получилось. Вот радостный, воинственный, торжествующий сколько угодно, а виноватый никогда не получался.

– Нарочно, – насупилась Нани, силясь удержать улыбку, – я тебе сколько раз говорила, чтобы ты вела свой велоцикл в поводу, а не скакала верхом по двору. Что теперь с травой делать будем? Из магистрата придут, увидят, какой кошмарный у нас газон, сразу штраф выпишут.

– Когда ты говоришь про мой велик, как будто он конь, то мне так это нравится, правда, правда, очень, очень.

– Илька! Не заговаривай мне зубы! – последовала новая порция строгости, нисколько не испугавшая девочку.

– Да ладно, мам, когда это из магистрата к нам приходили? Они тебя все боятся, не только секретарь, но даже сам глава Арун. Пойдем скорее в дом, я такое тебе скажу, ты просто ахнешь!

– Так ты сделала, что хотела? – спросила Нани на пороге, но дочь не отвечая, тянула ее в дом.

Нани накрывала на стол и поглядывала на странно притихшую дочь. Та положила руки на стол, опустила на них голову и оцепенела, задумалась о чем-то. Только что собиралась что-то ей рассказать, понукала и тормошила, а теперь молчит, смотрит куда-то, словно сквозь стены видит. Впрочем, может быть и видит, от этой непредсказуемой, неугомонной девчонки всего можно ждать.

– Ты почему молчишь, ничего не рассказываешь? – все же не выдержала Нани.

– Что, а? – Встрепенулась девочка, вернувшись из своего далекого мысленного путешествия.

– Ты какая-то странная сегодня, или проголодалась так сильно? Немудрено, почти целый день где-то болтаешься, нет, чтобы прийти домой пообедать, как делают все нормальные дети.

– Так то нормальные, – хмыкнула умудренная недетским опытом дочка, приходя в свое обычное распложение духа, которое мать называла авантюрно-ироническим.

На поданную матерью еду она буквально набросилась, растущий организм регулярно требовал подпитки.

– Ум-м, вкусно-то как! – уминая за обе щеки, воскликнула девочка и неожиданно решила сообщить, пока не растеряла мужества, – в общем, мам, не знаю, как ты к этому отнесешься, но он все-таки остался жив.

– Кто? – растерялась Нани, хотя внутри уже рождалась догадка, о ком ведет речь ее непутевая доченька.

От этой догадки холодело сердце и даже в позвоночнике что-то свербело. Поскольку девочка молчала, делая вид, что рот ее так набит материнской стряпней, что говорить она не может, ну никак не может, Нани перешла в наступление.

– Ты прекрасно знаешь, как я к этому отношусь, зачем так зло шутишь? – Но и на этот раз ответа не последовало, только пожатие плеч, потому она продолжила: – он никак не может быть жив, в него стражники стреляли из мортиры, стреляли и попали, ты сама все видела.

– Так я же и не говорю, что он здоров! Он ранен, но жив, даже что-то сказать мне пытался, я только не поняла что, – с невозмутимым видом ответствовал ребенок.

– Так, – протянула Нани, стараясь собраться с мыслями, – ты понимаешь, что я должна, нет, просто обязана сообщить об этом в магистрат? – голос ее задрожал и сорвался на высокой ноте, чувствовалось, что нервы ее натянуты как струны на колки.

– Мам, – отложила в сторону вилку с наколотым на нее куском запеканки Илька, – никакого магистрата, даже не заикайся об этом. Вот почему ты так к этому относишься? Ведь на самом деле ты совсем не злая.

– Я не только могу быть злой, но и сколь угодно жестокой! Я не хочу еще раз пережить весь этот кошмар, тогда я была почти девчонкой, ненамного старше тебя, хотя и беременной, тобою, кстати. Но тогда я спасала наши с тобою жизни, а сейчас что? Пострадать из-за какого-то монстра? Да ни за что! Я понимаю, – выплеснув боль, смягчила немного свою риторику Нани, – тебе жалко этого звереныша, ты успела привязаться к нему, но если он добр с тобой, то не факт, что будет точно также себя вести и с другими.

Да и главное не в этом, магистрат принял решение, а кто мы с тобой такие, чтобы это решение оспаривать? Никто! И слушать нас поэтому никто не станет, сами еще можем пострадать. Приговорят к выселению, куда подадимся, а? И так живем на краю зачарованной зоны, что ни год, то какое-нибудь новое чудище вылезает из леса. Нет, дочка.

Выслушав страстный монолог матери Илька пристально посмотрела ей в глаза, раздула ноздри и побледнела, это был плохой знак. Всех способностей своей девочки она толком не представляла, как не представляла их и сама Илька, но та могла о-очень многое, особенно когда не контролировала себя.

– Успокойся! Давай решим с тобою так, в магистрат я сообщать пока не стану, но ты больше не подойдешь к этому монстру ни на шаг. Если он выживет, то сам по себе, нас никто не сможет ни в чем обвинить. Договорились?

Девочка помотала головой, глубоко вздохнула несколько раз, постепенно успокаиваясь. Краски вернулись на ее лицо, а глаза из черных снова стали голубовато-зелеными, как морская вода на мелководье в солнечный день.

– Сам по себе он не выживет, это раз. Я могу какое-то время не навещать его потому, что нашла, куда и кому пристроить, это два. И никакой он не монстр, а совсем молодой еще дракон, это три.

Можно было подумать, слушая эту выстроенную по пунктам речь, что произносит ее политик, умудренный жизнью, а не девочка двенадцати лет от роду. Вместо того, чтобы успокоить, этот спич произвел на Нани раздражающее действие. Она вскочила и заходила по кухне, пытаясь справиться с отчаянием. Уже не в первый раз ее обожаемая дочурка загоняет ее в угол своими неожиданными поступками, поэтому как-то правильно реагировать она со временем научилась, но иногда, очень редко, подспудно мелькала в сознании подлая мыслишка, стоило ли так отстаивать право родиться для этого ребенка?

– И кто же такой доброхот, что согласился ухаживать за недобитым монстром? Это не может быть какой-нибудь житель нашего поселка, а никого другого, если не считать нас с тобой, здесь нет.

– Мам, ты бы села, а то еще споткнешься ненароком, новость не из самых приятных и тебе она уж точно не понравится. Я не говорила тебе раньше, но еще зимой, катаясь на лыжах, погналась за лисой и как-то незаметно оказалась в чаще леса, не нашего, дальнего леса. Да, да, ты мне категорически запретила туда ходить, я это хорошо помню, но говорю же, оказалась там случайно, не нарочно, понимаешь? В общем я обнаружила там избушку-развалюшку, такую совсем маленькую, но симпатичную и совсем мирную. Ну я и зашла туда, а там была Марина. Живет она там, понимаешь?

Нани заморгала глазами, силясь вспомнить хоть кого-нибудь с таким именем, не вспомнила, не было ни сейчас, ни раньше женщин с таким именем в их поселке.

– Что за Марина такая? Откуда она взялась, да еще в лесу, куда кроме тебя ни один человек не осмеливается входить? И почему ты ее знаешь, а я нет?

– Знаешь ты ее, знаешь, во всяком случае видела один раз. Помнишь, два года назад, весной мы с тобой в магистрат этот дурацкий ходили, документы переоформлять? Ну вот, мы оттуда вышли, а тут эта глупейшая заварушка с Мариной и случилась.

Выслушав такое пояснение, произнесенное самым, что ни на есть невозмутимым тоном, Нани с ужасом уставилась на своего ребенка и принялась нащупывать рукой стул, надо в самом деле сесть, ноги отказались держать ее.

– Ты хочешь сказать, что та звероподобная туша, обросшая густым красным волосом и замотанная какой-то грязной тряпицей и есть та самая Марина? И ты с ней дружишь, как я понимаю? Уфф, налей мне настойки, без чего-нибудь успокоительного, я такие новости могу и не пережить.

Отпив поданной дочкой настойки, Нани почувствовала себя немного лучше, во всяком случае сердце перестало колотиться о ребра, словно тот, сошедший с ума колокол на звоннице храма, который никто давно не посещал. Колокол начинал звонить всегда неожиданно и по совершенно непонятным поводам, давно уж хотели его снять, но ступени, ведущие к нему, частично обрушились, не нашлось добровольца, подняться по ним. Кому был посвящен храм как-то уже забылось, люди в их стране весьма инертны и нелюбопытны, велят во что-то верить, верят, не велят, тут же из ума вон.

– Но, насколько я теперь припоминаю, эту твою Марину, как ты ее называешь, в тот же день и убили.

– С чего ты взяла? Ее закидали камнями и прогнали назад, в лес, но никто ее не убивал.

– Разве? А как же Калеб взахлеб всем рассказывал, что лично его прикончил, то есть ее, но тогда никто не знал, что этот очередной монстр, вышедший из леса, женского рода?

Нани еще отхлебнула настойки и подумав, что молодцы они с Илькой, отличную настойку сварганили, в чувство приводит и мозги прочищает, улыбнулась. Но тут же насупилась, опасаясь, что улыбка будет понята дочерью, как поощрение ее все ухудшающегося день ото дня поведения.

– Ох, и наивная же ты у меня, Нани, – обращение по имени означало, что девчонка чувствует себя уверенно и может позволить себе этот снисходительно-панибратский тон, что матерью вовсе не поощрялось, но пойди, попробуй, отучи ее, такую своенравную.

– Ты забыла, наверно, что этот Калеб фанфарон, хвастун, да еще и трус вдобавок. Оружия у него нет и не было никогда, кто доверит такому недоумку оружие? Отряда стражи не было в тот день в поселке, гонялся за кем-то по оврагам, естественно, опять никого не поймал. Чем этот Калеб мог ее убить, палкой? Фи! В нее тогда несколько камней попало, и парочка весьма увесистых, своими глазами видела, а ей хоть бы что! У Марины шкура толстая, как розовое одеяло, которым ты меня зимой укрываешь, так что цела и живехонька она. Кстати, этот гадский Калеб ущипнул меня на той неделе за попу, все забываю тебе сказать.

Если целью Ильки было переключить внимание матери от неподобающего общения с звероподобной Мариной и опрометчивого спасения дракона, приговоренного магистратом к смерти, на другую, куда более безопасную тему, то ей это вполне удалось, мать побледнела и начала хватать ртом воздух.

– Он, тебя?! Это ничтожество?! – вскричала она, когда смогла отдышаться от душившего ее праведного гнева.

Ей уже не важны были в этот момент все монстры мира. Ее маленькую девочку, с таким трудом выношенную и выращенную, какой-то подонок смеет хватать за интимные места?! Но беглый взгляд на эту самую девочку, пребывающую в полном присутствии духа и с ехидной улыбочкой на прелестном личике, несколько остудил ее пыл. Кажется, надо не воздевать руки к небу, прося о каре для несчастного, осмелившегося на такое кощунство, а осведомиться, пребывает ли вышеозначенный недоумок все еще на этом свете.

– И что ты с ним за это сделала?

– Не волнуйся, ничего особенного. Это случилось возле двора тетки Салонии, она как раз несла бадейку помоев для своих любимых хрюшек, вот я на него и вылила эту бадейку. Кажется, ему такая процедура не очень понравилось. Зато после этого он меня обходит стороной, вчера даже на другую сторону улицы перешел, когда я из лавки с хлебом шла.

– Странно, – удивилась Нани, внимательно слушавшая историю, – я сегодня утром видела Салонию, она мне даже не заикнулась ни о какой бадье, а ведь она из тех, кто за самую мелкую трату удавится, а еще охотнее других удавит.

– Очень точно подмечено, но я ее подкупила, не то она бы мне поминала свои помои еще лет десять, не меньше. У меня была серебряная монетка, я ей и отдала, хотя жалко было до соплей, правда, правда, но мельче ничего не было.

Можно было поинтересоваться, откуда у дочери взялась серебряная монета, деньга немалая в здешних краях, только не факт, что та откроет источники своих доходов. Нани приходилось уже сталкиваться с тем, что эта негодница удивительно ловко добывает денежки, то поспорит с каким-то мальчишкой, естественно, спор выиграет, то поможет жене секретаря магистрата что-то там купить и получит от нее денежную благодарность, то еще что-нибудь совсем уж немыслимое. Главное, что она не ворует, а остальное уже детали.

Нани вдруг ощутила такую усталость, словно не разговаривала с любимой дочкой, а мешки на телеги грузила. Она собиралась в обязательном порядке расспросить поподробнее про непонятную Марину и ее лесной, дикарский быт, но даже это дело отложила на завтра, решив пораньше лечь спать.

Всю ночь Нани металась по слишком широкой для ее худенького тела рассохшейся, деревянной кровати. Снились кошмары, Марина гналась за ней по диковинному лесу, где вся растительность была живой и разумной и норовила щипнуть, куснуть, подставить ветку или корень под ноги. Она устала, запыхалась, хотела чуть-чуть передохнуть, но этот здоровенный волосатый таран уже тут как тут, машет руками шириной с хорошее полено, кричит на бегу. Нани прислушалась: «го-го, не убегай, я хорошая». Может быть и хорошая, только кто в это поверит, глядя на эту неопрятную тушу? А двигается она на редкость быстро и ловко.

Разбудил ее настойчивый стук в дверь. Все понятно, понадобились ее услуги. Что ж, это хорошо, денег осталось совсем мало, если повезет, заплатят сразу, но везет не всегда, иногда оплаты приходится ждать долго, иногда платят продуктами. Увидев, кто домогается ее с утра пораньше, едва солнце встало, Нани вздохнула, ждать денег от Салонии дело напрасное, ни за что не даст. Но попробуй, не отзовись на ее просьбу, больше похожую на приказ, так ославит на весь поселок, что жизни рад не будешь.

В пятнадцать с половиной лет, будучи выгнанной из родного дома с наказом никогда не возвращаться, скудной суммой денег и малыми пожитками, но зато с пузом день ото дня пухнувшим все больше, она бы сдохла где-нибудь под придорожным кустом от голода, если бы не открыла в себе в одночасье таланта лечить. Причем ей было все равно кого лечить, людей или живность какую, все одинаково хорошо ей удавалось.

Все получилось тогда совсем случайно. Она остановила своего ослика с тележкой в первой попавшейся деревне, когда солнце стало валиться за горизонт. Ночевать на дороге, хотя стояла очень теплая погода, а у нее имелось какое никакое одеяло, было боязно.

Постучала в ворота добротной избы, а когда на ее повторный стук никто не ответил, осмелилась потянуть воротину на себя, та и открылась. Дверь в саму избу была тоже не на запоре и оттуда слышался плач и вой. Картина, освещенная несколькими свечами и коптилками, представилась ее взору тягостная.

На сбитых покрывалах пышной постели металась и едва уже стонала женщина с большим животом. Лицо ее было покрыто мелкими каплями пота, глаза широко открыты и в них стоял ужас. У постели, уткнувшись в нее лбом, стоял на коленях мужчина и глухо выл, у дальней стены на широкой лавке, поджав босые ножки, сидел маленький мальчик и горько плакал.

Женщина, невзирая на искаженное болью и страхом лицо, показалась ей очень красивой и совсем еще молодой, жалко ее стало. Из этой жалости внезапно, непонятно почему и откуда, родилось вдруг знание, что и как нужно сейчас делать. Она скинула свой узелок на пол и принялась командовать.

Хозяин дома, видимо, совсем ополоумел от горя, не возмутился, не спросил по какому праву здесь командует какая-то захожая малявка, и что она может понимать в таком трудном и деликатном деле в ее-то годы? Содрогаясь, от внутреннего трепета и удивляясь самой себе, сделала не самую простую операцию и достала из чрева младенца, еще живого.

Это была девочка, совсем крохотная, кажется, меньше, чем положено, но деятельная. Стоило обмыть красноватое, еще сморщенное тельце, как ребенок раскричался, настоятельно требуя мать. Мать находилась в полузабытьи, что не помешало тогда еще совсем юной Нани, приложить ребенка к ее груди. Молоко, к счастью, было, и через несколько минут в доме, где совсем недавно царил ужас, воцарились благость и умиление.

Хозяин дом не знал, как отблагодарить случайную знахарку, так он определил ее профессиональную принадлежность, совал деньги, приглашал откушать, плакал и смеялся одновременно. Нани, нерешительно отпихнув деньги, совсем не лишними они бы были, решила немного охладить восторги папаши.

– Операцию я сделала, жена ваша скоро очнется, но несколько дней ей нельзя будет вставать с постели, за ней нужен будет уход и легкая пища. Но главное не в этом, а в том, что детей у нее больше не будет.

Нани со значением посмотрела на мужика, понимает ли он, что ему говорят, не сошел ли на время с ума от счастья, так резко сменившего горе? Мужик все понял правильно.

– Не будет, и не надо, – махнул он рукой и расплылся в улыбке, – живая она, слава всем богам, у меня кроме вот этого мальчугана еще сын есть, а теперь и дочка родилась, хватит уж, поди.

Нани прожила тогда в том доме несколько дней, ухаживала за роженицей, дождалась пока та встанет на ноги, и уже с полным правом взяла предложенные деньги. Ее не спрашивали ни о чем, словно в порядке вещей, что такая юница путешествует по дорогам одна, да еще беременная.

Даже остаться насовсем предлагали, но она решительно отказалась. Люди там жили, хоть и не очень развитые, но хорошие, добрые, да только чужие. Раз свои, самые родные так подвели, то и всем остальным она подспудно не склонна была довериться. Да и дом небольшой, две комнаты всего, где уж там кого-то еще селить.

Воспоминания не мешали Нани делать давно уже привычную работу, вот и второй теленок появился на свет, красивый, нежно-шоколадного окраса, корова принялась вылизывать и его. Первенец уже дремал у материнского бока. Она дала несколько наставлений Салонии, чем и как кормить, все же буренка не совсем здорова. По-хорошему ее еще полгода не надо было бы случать, но все хозяйкина жадность, а тут еще и двойня случилась, тяжело коровушке пришлось.

– Вроде бы обошлось, – устало вздохнула она, снимая изгвазданный грязью и кровью старый клеенчатый фартук, наверняка принадлежавший еще бабке Салонии, – повезло тебе на этот раз.

– Понимаю, – пожевала губами расчетливая бабенка, в голове у нее крутилось, что надо бы прибавить к десятку яиц еще и курицу, но жалко уж очень, но все пересилила мысль, что не стоит ссориться со знахаркой, другой-то в округе нет.

– Дам тебе курицу, не кажинный раз двойня случается, – яиц она решила совсем не давать и на этой мысли сразу повеселела.

Возвращаться Нани задумала позади огородов, утро давно вступило в свои права, жители поселка сновали по своим делам и велик риск кого-нибудь встретить, а не все встречи бывали приятными, отнюдь не все. Но пройти как задумано она смогла только половину дороги, чуть не влетев с разгону в глубокую лужищу. Недавно прошли обильные дожди, а тут еще и с огорода вытекал ручей помоев, смешанных с навозной жижей. Ее короткие ботики такого наводнения не выдержат, зачерпнут воды, а то и вовсе завязнут, а этой немудреной обувкой она дорожила, никакой другой столь удобной рабочей обуви у нее не было.

Пришлось пробираться назад, на улицу, узким проулком, густо заросшим крапивой и лопухами в человеческий рост. Едва выйдя на улицу она нос к носу столкнулась с наставником училища Пендракием. Хуже, чем эта встреча, трудно было что-то придумать. Этот Пендракий мало того что был педант и зануда, так еще мнил о своей драгоценной особе столь высоко, что считал себя вправе читать нотации всем, кто чем-либо привлекал его внимание. Нани он сильно не любил, потому и не упускал случая поучить ее уму разуму.

– Госпожа Ош! Постойте, куда же вы? У меня до вас есть разговор. – Слово «госпожа» он при встрече с нею всегда произносил насмешливо, словно хотел намекнуть, что она не имеет право на такое обращение. Да еще это его всегдашнее «до вас», бесполезно объяснять ему, что это неграмотно, этот напыщенный человек уверен, что все, что исходит из его уст истина в последней инстанции.

– Я недоволен тем, как вы воспитываете свою дочь, у вас совершенно неправильная система, я уже намекал вам на это, но вы не вняли моим предостережениям. Я внес в магистрат представление на ваш счет, пусть как-то решают этот вопрос.

Первоначально Нани собиралась молча выслушать этого болвана, никак не реагируя на его слова, все равно ему ничего втолковать невозможно. Но услышав про магистрат, вскипела. Видят боги, она за прошедшие годы много вытерпела в этом поселке всяких обидных слов и замечаний совершенно не заслуженных ею, сколько же можно?

– Наверно и в самом деле моя система воспитания неправильная, я учу ее быть вежливой и здороваться при встрече, чего никогда не делает ваш сын. И вашей матери девочка очень помогла не так давно, тоже наверно повела себя неправильно, так?

Пендракий побагровел. Что себе позволяет эта нищенка, эта мать-одиночка, которая имея ребенка, не имеет хоть какого-нибудь мужа, чтобы прикрыть свой срам? Да как она смеет указывать ему? Ему, заслуженному наставнику, имеющему от правительства знак поощрения? Нет, с такой голытьбой нечего вести переговоры, пусть магистрат занимается ею, пусть выселят ее, наконец!

Дома было очень тихо, так тихо бывает, когда в нем никого нет. Нани решила, что ее своенравная дочь, невзирая на вчерашний выговор, все-таки убежала опять в лес, забыв даже дверь за собой закрыть. На всякий случай все же заглянула в маленькую спаленку. Тут ее хулиганка, дома, спит без задних ног. Набегалась накануне, теперь отсыпается. От сердца отлегло.

Доставая из корзинки в крошечной кладовке яйца для омлета, машинально отметила, что последние. Не дала жадина Салония яиц, пожалела, пусть протухнут лучше, ведь никто не купит, у всех свои есть. Но додумывать мысль, где взять их на завтра, не стала, клубок воспоминаний, так внезапно начавший разматываться в грязном и темном хлеву, продолжил тянуть свою нить.

В этот поселок, считающийся почти самой окраиной населенного мира, человеческого мира, она попала случайно, не было бы счастья, да несчастье помогло. У крестьянина, жене которого помогла в самом начале своей знахарской карьеры, она не захотела остаться не только и не столько по причине тесноты. В тесноте, как говорится, да не в обиде.

Сестра, напутствуя ее на прощанье, высказала пожелание не только никогда не видеть ее больше, но и ничего не слышать о ней, иначе так легко она уже не отделается, казнь на самом деле состоится. Слишком близкой от своего родового гнезда Нани посчитала тогда ту деревеньку, опасно было ей здесь оставаться. Через день пути, когда она остановилась в полдень передохнуть от жары и пыли в тени деревьев, на нее напали два оборванца, желая не только обокрасть ее, но и изнасиловать. Ее уже заметный живот их нисколько не обеспокоил, даже раззадорил почему-то.

Она могла защититься, или предполагала, что могла, но такая защита принесла бы этим бравым отщепенцам лютую смерть. Может быть, они ее и заслужили, не ей судить. Она и без того убила недавно, убила нечаянно, не желая этого, не помня себя и не сознавая своих жутких способностей, но все-таки убила и с клеймом убийцы ей теперь жить все оставшееся время. Поэтому она медлила, не пускала в ход тайное свое могущество, пытаясь устрашить их суковатой дубинкой, которой владела не слишком хорошо.

Да и то сказать, когда и где совсем еще юная девица богатого и благородного рода, сроду не выезжавшая из дома без сопровождения слуги, могла приобрести подобное умение? Не имея навыка к дракам, она не заметила, что в то время, как один из подлых людишек отвлекает ее, другой подкрадывается сзади. Но вдруг раздался окрик, взвился длинный кнут и ожег спину разбойника перед нею. Второй не стал ждать своей порции и бежал, позорно бросив товарища на произвол судьбы. Тот, впрочем тоже сумел улизнуть, как только присутствующие чуть отвлеклись от его всклокоченной, оборванной и вонючей особы.

Семейство, по какой-то причине ищущее лучшей доли подальше от больших городов, проезжало в тот момент по дороге и спасло от жуткой участи, то ли ее, то ли оборванцев, ибо Нани склонялась уже к неизбежности кровопролития. Точнее, вмешался в творящееся безобразие Энгус, он правил лошадьми дорожной кареты и первым все увидел. Кем он приходился хозяевам экипажа, Нани тогда так и не поняла, но кем-то все же был, не наемный работник, свой, из семьи. С этими проезжими людьми Нани благополучно пропутешествовала тогда несколько дней.

Она, к удивлению своему, неплохо освоилась среди новых знакомых, подумывала даже совсем с ними остаться, настолько ей было комфортно и надежно в этом почтенном семействе. Все-таки, что уж от себя-то таить, очень тоскливо и страшно быть все время одной в огромном мире, среди неизвестных пространств и бесконечных дорог. Конечно, она не сама к ним решила набиться, получила соответствующее приглашение и уже совсем было склонилась его принять, но тут грянул гром.

Энгус, который явно засматривался на нее, невзирая на ее «интересное положение», сделал ей вдруг предложение руки и сердца, по всем правилам сделал. Зато она не церемонилась с ним, ее отказ был настолько резким, что заставил беднягу опешить от откровенной грубости, столь удивительной для юного и образованного создания, каким оно, это создание, ему в то время представлялось.

Пришлось спешно распрощаться с шокированным и всерьез разобиженным ее хамским поведением семейством и, что еще хуже, с было позабытым и таким упоительным чувством полнейшей защищенности. Пути-дороги их разошлись, где поселилось это семейство неизвестно, а она оказалась на краю мира, одна, без друзей, и без всякой защиты.

На тот скудный мешочек золотых монет, что удалось при отъезде взять из родного гнезда, купила небольшой, но крепкий домик на самой окраине поселка и стала жить. Жилье здесь дешевое, наличности хватило и на дом и на обстановку, даже чуть осталось, на самый черный день. На хлеб зарабатывала знахарством, в принципе на двоих им этого было достаточно, но зато могли прийти к ней среди ночи, или рано утром, и она не отказывала никому.

Вот только при таких частых и иногда длительных отлучках ее ребенок нередко оставался дома один. Уж не поэтому ли девочка выросла такая своевольная? Перед Пендракием Нани дочь защищала, да и перед кем угодно станет защищать, но в глубине души сознавала, что благовоспитанной барышней Ильку уж никак не назовешь, сорванец, да и только, похуже иного мальчишки будет.

Омлет был готов и кофе тоже, когда потягиваясь и зевая, в кухню вплыла полусонная Илька. Но, потянув носиком, сразу оживилась.

– Мням, кофе! Ур-р! А что у нас сегодня праздник какой-нибудь?

Вопрос не напрасный, кофе в этой, забытой всеми богами глуши стоил очень дорого, пальцев на одной руке вполне хватало, чтобы посчитать тех, кто покупал время от времени это излишество, и среди них Нани. Денег было жалко, не просто они доставались, но все равно покупала, наплевав на все многочисленные пересуды и сплетни. Однако пила его не часто, на каждый день ее скудных доходов уж никак не могло хватить.

– Ох, наверно праздник. Я встретила Пендракия и поругалась с ним.

– Какой же это праздник? Ты что? Это гадость, а не праздник, – не поняла, еще не достаточно искушенная в психологии взрослых, Илька.

– Он заявил в магистрат, что я неправильно тебя воспитываю, – при этом известии Илька поперхнулась куском омлета и торопливо отхлебнув из кружки, счастливо прижмурилась. Кофейницей она выросла не меньшей, чем мать.

– Значит, непременно меня вызовут и будут разбираться, поэтому, в преддверии сих неминуемых и тягостных событий я и решила побаловать себя хоть чем-нибудь приятным. – Подвела итог своих размышлений госпожа Ош старшая.

– Ох, и мудра ты у меня! – прошамкала с набитым ртом хитрющая девчонка.

Некоторое время царила тишина, как вдруг ее нарушил громкий шорох. Нани с тревогой прислушалась, потом содрогнулась, поняв источник шума.

– Ну, чего ты, мам? Все никак не привыкнешь? Он же совсем безобидный.

– И никогда не привыкну!

Девочка торопливо выцедила последние кофейные капли, тяжело вздохнула, что должно было означать, что она охотно выпила бы еще чашечку, да не дают. И вприпрыжку поскакала к маленькой дверке, ведущей в подвал. Подвал в их доме был наособицу, не как у всех.

Практически у всех жителей поселка просто вырезан лаз в полу, посредством которого они спускаются в подпол, где хранятся припасы. А в этом, не таком уж и большом, доме зачем-то был устроен почти комфортабельный подвальный этаж, с каменным полом, оштукатуренными стенами, стеллажами до самого потолка, и что на них только можно было хранить в таком количестве? Загадка.

К такому подвалу полагались отдушины, в одну из которых однажды заползло нечто. Первой это нечто обнаружила, конечно, Илька, которая любила играть внизу, особенно, когда надолго устанавливалась непогода и гулять становилось некомфортно. Нани подвалом не пользовалась, ей просто нечего там было хранить, небольшие припасы, которые ей иногда удавалось сделать, вполне умещались на полках в кладовке.

Она могла бы еще долго не узнать про пришлеца, но не повезло как-то напороться на него, когда он покидал свое новое убежище через отдушину в стене, а она как раз собирала ягоды с куста возле этой самой злополучной стены. В обморок она не упала только потому, что на нее напал столбняк. Нечто, не обратив на нее ни малейшего внимание уползло по своим делам, а она, уняв сумасшедшее сердцебиение, на дрожащих еще ногах отправилась искать дочь, чтобы предостеречь ее от неожиданно явленной опасности.

– Там, там, – начала она, едва ворочая языком, – ползло такое длинное и… даже не знаю, как и описать это.

– Правда, он симпатичный? – ошарашила ее дочка более чем странным заявлением.

– Что?! Ты уже это видела?

– Конечно, он месяц назад приполз, мы уже подружились. Да ладно тебе, мам, – продолжила она, обратив внимание на обалделое лицо родительницы, – он совсем не опасный, я назвала его Дин-Дин. Ты знаешь, он отзывается, хотя я так и не могла найти у него ушей, может он всей кожей слышит?

Этот «симпатичный» Дин-Дин был примерно метров трех в длину, в руку крепкого мужчины толщиной, имел несколько пар маленьких ног и серо-болотный окрас гладкой шкуры. Представив, что дочь его трогала, искала у него «ушки», Нани почувствовала невольный позыв к рвоте.

– Мне кажется, что это детеныш, – продолжила с увлечением Илька, решив, что достаточно успокоила мать, – наверно, он еще подрастет.

Соплюшка оказалась очередной раз права, ее питомец подрос в длину еще на целый метр, а вот в толщину остался таким же, к сожалению, что позволяло ему по-прежнему влезать в подвал, как только приходила такая охота. Нани так и не привыкла к подобным посещениям, хотя в последнее время он стал появляться все реже. Илька объясняла это тем, что Дин-Дин завел себе невесту и собирается жениться, а потом у него будут детки.

Выслушав такое объяснение от дочери, данное на полном серьезе, Нани подумала, что не удивилась бы, окажись все именно так, в конце-то концов охота к размножению присуща всем живым существам. Вот только каким образом ползуче-ходячая тварь смогла общаться с ребенком, да еще рассказывать о себе столь интимные вещи? Просто уму непостижимо!

Услышав, что девочка выскользнула во двор и, стало быть, ее экзотический друг их уже покинул, Нани вздохнула с облегчением. Она перемывала в лохани посуду, раздумывая над тем, как бы совсем избавиться от таких непрошенных визитов. Ее увещеваний Илька словно не слышит, или отмахивается нетерпеливо, но вдруг самому Дин-Дину станет некогда и он перестанет приходить, приползать? Это животное на самом деле делало одновременно то и другое, одна часть его тела ползла, в то время как другая семенила лапками, не поверишь, что такое возможно, пока не увидишь.

Во дворе дочери не было, тогда мать завернула за дом, туда, где разросшиеся кусты заменяли повалившийся еще в прошлом году забор. Плохие они хозяйки, не так уж трудно восстановить звено забора, один только подгнивший столбик заменить. Возле кустов Ильки тоже не было, но вот она показалась на изгибе тропинки, провожала своего неспешного дружка аж до самого леса. Девочка тоже не спешила, наклонялась, собирала созревшие ягоды земляники, которые по окраинам созревали раньше, чем в лесу, солнышка им больше доставалось.

Нани, извечным жестом приставив ладонь ко лбу, чтобы глаза не застило, любовалась дочерью, но вдруг насторожилась. Кто-то в густой траве пробирался за девочкой, какой-то звереныш, что ли. Может быть, Дин-Дин решил вернуться? Но от его движений трава так не качается, она совсем почти не качается, когда он ползет, а сейчас совсем другое дело. На всякий случай Нани крикнула дочери, чтобы поспешила. Сама кинулась ей навстречу, прихватив валявшуюся возле куста слегу от забора.

Но недаром она звала иногда дочь наобороткой, вместо того, чтобы пуститься во всю прыть, та вовсе остановилась, завидев бегущую с дубиной мать, и с интересом стала оглядываться, чтобы увидеть, с кем это ее мать воевать собралась. Прыгуна Нани опознала, когда тот был уже совсем близко от девочки. Поняв, что не успевает, она заорала дурниной, напугав в кои-то веки дочь так, что та от испуга подпрыгнула. Этот непроизвольный прыжок ее спас, прыгун промахнулся и по инерции еще дальше пролетел, но развернулся достаточно быстро для внешне неповоротливой твари.

Прыгуны эти появились в их краях не так давно, сразу заявили о себе как безжалостные убийцы, от их ядовитой слюны спасения нет. Что за твари, откуда и почему явились, никто не знал. Размером с крупную кошку, внешне похожие скорее на собаку, этакая лохматая круглоглазая собачка, по первому впечатлению безобидная. Голый толстый хвост длиннее тела и мощные задние лапы, давая упор, позволяли этой твари прыгать почти на метр.

Очень опасный зверь, хорошо, что нечасто встречается. Нани до этого дня видела одного, мертвого, когда лечила подростка, укушенного этой тварью, подросток умер в мучениях, ничего нельзя было сделать. Может и существовало все же какое-то противоядие, но никто не знал, какое.

Илька начала пятиться, пытаясь голосом воздействовать на злобную тварь. Тон у нее был умиротворяющий и обычно ей хорошо удавалось договориться со зверьем, в прошлом году даже бешеного, сорвавшегося с привязи быка удалось успокоить таким образом, но не сейчас. Девочка еще не знала, что против прыгуна у нее имеется только одно средство спасения, бежать со всех ног в дом. Нани была уже рядом, ударила слегой, но промахнулась, крикнула дочке, чтобы убегала, собираясь сражаться один на один. Прыгун и правда переключился на нее.

Послышалось шипение, на тропинку с невиданной ранее скоростью выполз Дин-Дин. Вид у него был необычный, он держал голову высоко, кожа по бокам головы раздулась. Вдруг он сделал какой-то рывок, привстал на хвост и кинулся на прыгуна. Завязалась схватка, исход которой было трудно предвидеть. Илька, конечно же, никуда не убежавшая, переминалась поодаль от бойцов, всхлипывая и причитая, волновалась за своего любимца, так отважно бросившегося на ее защиту.

Через пару минут все было кончено, прыгун мертв, но и вид ползуна, или кем он там являлся, был немногим лучше, у него было несколько покусов. С помощью матери Илька перенесла своего любимца в дом, устроив на полу в кухне. Он был плох, по телу пробегали судороги, и Нани считала что ему осталось жить совсем немного, у того несчастного мальчика перед смертью тоже были конвульсии.

Дин-Дин слегка приподнял голову, из его узкой, как щель пасти показалась пена. Девочка наклонилась над ним, уставилась ему в глаза, словно общаясь телепатически и через мгновение начала действовать. Собрав чистой тряпицей все еще сочащуюся пену, она принялась втирать ее в пораженные участки тела. Нани удивлялась молча, не мешая дочери. Она ничего не понимала в ее действиях, но основываясь на некоторых примерах в недалеком прошлом, допускала, что ее ребенок знает, что делает.

Мальчик умер тогда на исходе четвертого часа, сейчас прошло уже четыре с половиной, ползучая тварь была жива, и это был пока единственный положительный признак. Внося в дом пострадавшего, дверь они, оказывается затворить как следует забыли, и когда у самого порога кухни послышалось шипение, Нани вздрогнула. Вот тебе и здрасти! В кухню, нимало не смущаясь присутствием людей, вползала еще одна такая же тварь, только меньшей длины. Бурый узор на ее шкуре был несколько бледнее и кое-где проглядывала зеленца, что смотрелось довольно красиво.

– Ой, – тут же впечатлилась Илька, – это его невеста, наверное, какая красивая!

У ползучей невесты из пасти торчал какой-то пучочек травы. Нани решила, что невеста собирается подкормить своего жениха, что было довольно нелепо, он умирает, какая уж тут еда! Но невеста подползла к самым ногам сидящей на корточках девочки и выпустила изо рта приношение.

– Это мне? – удивилась та, – но зачем, я же не ем траву. Или…, – она задумалась. Потом вскочила и побежала вприпрыжку на двор, невеста осталась в кухне. Она подползла к укушенному, положила голову на его шею и так замерла, словно уснула.

Быстро вернувшаяся девочка притащила несколько охапок такой же травы с узкими листочками, в которой Нани признала невзрачный сорняк, цветущий по весне блеклыми голубенькими цветочками. Вымыв и порезав это сено, она обложила раненые места диковинного пациента. До самого вечера Илька то и дело меняла травяные компрессы своему любимцу. Невеста безотлучно находилась тут же.

Поскольку все это происходило в кухне, то вся эта компания изрядно мешала Нани готовить и мыть посуду, но она не ворчала. Больному прямо на глазах становилось лучше, а за знание, что она нечаянно получила в результате лечения, можно было потерпеть и не такое. Конечно, полной уверенности, что эта травка окажет такое же действие и на человека в схожей ситуации, у нее не было, но все же заготовить и насушить такой травы побольше явно не помешает.

Глава магистрата поселка Рубежный недовольно засопел. Нет, он уважает наставника Пендракия, его все уважают, известный, можно сказать, в здешних местах человек. Но то, что тот предлагает, просто немыслимо. Взять, да и выгнать знахарку Ош из поселка на том основании, что у нее нет лицензии на лечение людей. Ну да, нет, и все давно об этом знают, как-то до сего дня все обходилось, а теперь скандал и даже непонятно из-за чего. Да и нет у него таких полномочий людей выселять. Господин Арун скорбно посмотрел в сторону Нани, его тревожило ее молчание. Молчит и молчит, как будто не о ней речь идет. Могла бы подсказать хоть что-то дельное, глядишь, и обошлось бы все как-нибудь.

– Да, я настаиваю, – твердо повторил Пендракий и опять понес какую-то околесицу про уважение к уважаемым людям, про неправильное воспитание и в конце своей обличительной речи вдруг помянул юбку.

Глава моментально уставился на эту юбку и удивленно пожал плечами. Юбка как юбка, когда-то яркого синего цвета, но ныне уже изрядно вылинявшая на солнце, доходит до середины икр, как все женщины поселка носят, ничего необычного в ней нет, чего ему такое припекло с этой юбкой? Да и вообще, они что тут женские тряпки обсуждать собрались?! Арун догадался оскорбиться, наконец.

– Ах, вам не нравится моя юбка? – самым что ни на есть ядовитым, но внешне благожелательным тоном, спросила Нани.

Она почти спокойно перенесла, когда этот напыщенный болван порочил ее как мать и как гражданку, но почему-то упоминания о юбке вынести не смогла, может быть потому, что она сама бы с удовольствием пустила эту свою одежку на тряпки, полы в кухне мыть, да только лучше-то у нее нету. Некоторые говорят, что она красивая, при этом добавляют, что если бы ее одеть как следует, то и вовсе глаз не оторвать, ей надоело это слушать, потому что горько и обидно, да и поделать ничего нельзя.

– А мне не нравится ваш костюм, такой покрой еще ваш дедушка носил наверно, – продолжила крамольные речи Нани, от накатившей злости решившая, что ей терять уже нечего.

– Нет, вы видите? Видите? Я же говорил! – возопил Пендракий, оскорбленный в самых лучших своих чувствах.

– Хватит! – взревел глава и хлопнул по столу ладонью для пущего эффекта, – не желаю ничего больше слышать ни о каких тряпках! Если есть что-то важное, говорите, нет, тогда извольте выйти, да, да, вы оба, у меня еще много работы, а вы мне своими склоками мешаете.

– Я уйду, конечно, – поджал обиженно губы наставник, – но не раньше, чем вы примите решение.

– Какое ре… Ах, да, решение. Что вы можете на это сказать, госпожа Ош? – переадресовал глава вопрос Нани, по его виду можно было понять, что все это надоело ему дальше некуда и в сердцах он способен сказать и решить что угодно, любую глупость, за которую самому потом будет стыдно, ибо человек он в принципе не сказать, чтобы такой уж злой.

– Вы предоставляете решать мне? – сделала было вид, что удивлена Нани, но весь этот бардак ей надоел не меньше, потому решила не тянуть. – Поселок Рубежный не то место за которое надо держаться изо всех сил, поэтому я ничего не имею против переезда, – она глубоко вздохнула, попутно отметив выпученные в удивлении глаза Пендракия. А чего он ждал? Что она слезы станет лить, умолять, в ногах валяться? Не дождется!

– Как только вы купите мой дом, я сразу же уеду, но предупреждаю, дом не дешевый и я возьму за него настоящую цену.

Первым от такого неожиданного поворота опомнился Арун.

– У меня свой хороший дом есть, второй мне ни за чем не нужен, пусть наставник покупает, это ведь он настаивает на вашем отъезде.

– А я тут причем?! – буквально завопил наставник, он был не только занудлив, но и отменно скуп, хотя не беден, денежки у него водились. – Я вообще не понимаю, какое отношение этот дом имеет к нашему вопросу, разве вы не снимаете его?

Вопрос был закономерен. Когда Нани появилась в поселке, то случайно постучала именно в этот дом, тогда в нем жила, а вернее доживала свои последние дни некая старушка. Наследники старушки присутствовавшие на тот момент в доме, племянница семиюродная, или кто она там, и ее муж, попросили Нани поухаживать за бабушкой, им вроде как недосуг.

Она и ухаживала за бабулькой где-то около двух месяцев, после чего болезная померла, уже очень стара была, а дом Нани у наследников выкупила. Наследники были не местные и сразу после оформления сделки уехали, а кроме них значительных денег у знахарки никто никогда не видел, вот общее мнение и склонилось в пользу версии, что дом не ее, она просто временно в нем живет.

– Это мой дом, моя собственность, у меня и документы на него все есть, оформлены как положено. Надеюсь вы ничего не имеете против частной собственности? – задала вроде бы невинный вопрос Нани.

От этого вопроса Пендракий стремительно побледнел, а у главы посыпались из рук бумаги. Лет двадцать тому назад или чуть больше, в столице и других крупных городах королевства некие смутьяны подняли бунт, ратуя за отмену частной собственности. Бунт подавили, но не сразу, а от уличных беспорядков и стрельбы пролилось немало крови.

Смутьянов в конце концов изловили, судили и публично казнили, поотрубав им всем головы, после чего Высший Совет страны издал указ, подписанный не на шутку перепуганным королем, по которому любой разговор на тему отмены частной собственности, приравнивается к измене и потому карается смертью. Было от чего струхнуть Пендракию славящемуся своей беззаветной преданностью правящей династии.

– Не верю, – почти прошептал бедняга, ему стало плохо.

До сего дня он был совершенно уверен, что хорошие дома имеются в собственности только у зажиточных людей, а тут на тебе, крепкий дом с садом и цветником и в собственности у какой-то пришлой голодранки! Он и без того давно уже недоумевал, как у нее хватает средств снимать такое жилье, но чтобы им еще и владеть, для его бедного ума это было непостижимо!

– Можете проверить, – повернулась она к главе, уже несколько взбодрившемуся после такого афронта, – сделку фиксировал в реестре недвижимости ваш отец, если я не ошибаюсь.

Но тот и сам уже тяжелой рысцой семенил к угловому шкафу. Арун лихорадочно листал книгу, Пендракий, злобно сопя, заглядывал через его плечо, а она смотрела на них с печальной усмешкой. Запись нашлась, естественно, и ни один, ни второй не смогли к ней придраться, все было сделано по закону.

– Так я пойду? – прервала она затянувшееся молчание, – раз все вопросы уже исчерпаны.

– Нет, не все! – Все еще не истратил свой злобный заряд наставник, – лицензии-то у вас все равно нет, а раз нет, то лечить людей вы не можете. Скотину уж пускай кто хочет у вас лечит, лично я и птички бы вам не доверил, а людей извольте прекратить. Правильно я говорю? – адресовался он главе, не столько для того, чтобы спросить, сколько для того, чтобы тот поднажал своим авторитетом должностного лица.

Тот горестно вздохнул, но поднажал, даже пригрозил крупным штрафом за незаконную деятельность, под пристальным взором борца за закон и порядок, чем вызвал у него бледную улыбку. Выслушав вердикт, Нани молча, только смерив скорбным взглядом людей, только что лишивших ее, а значит и ее ребенка, куска хлеба повернулась и ушла.

Все-таки слезы навернулись ей на глаза, но этого уже никто не видел. Вот за что так с нею? Никому ничего плохого не делала, наоборот, помогала всем, кто бы ни попросил. Не бесплатно, конечно, но и не за такие большие деньги, как берут лекари в городах, и ничего такого, всякий труд должен быть оплачен.

Погодите же, вот заболеет кто-нибудь из ваших близких, не заговоренные же они, к кому побегут? К ней, к Нани. Тогда и посмотрим, кто прав. Примерно так утешала себя униженная без настоящего повода знахарка, бредя к дому. Еще мелькало удивление, почему все так прислушиваются к мнению Пендракия, человека вздорного, если не сказать глупого? Чем он их всех так взял, рука что ли какая в городе есть? Так город отсюда далеко, два дня нужно ехать, не меньше.

– Мам, ты чего, плакала? – Илька раздула ноздри и закрутила головой, ища по сторонам обидчика.

– Ну вот, – попробовала пошутить Нани, – когда ты мне нужна, так ты где-нибудь гуляешь, в основном там, где я запретила, а когда я уверена, что тебя нет, ты тут как тут.

– Мам, я уже не маленькая, давай, быстренько говори, кто тебя обидел, я с ними разберусь, мало не покажется! Неужели этот толстяк Арун? – Она всплеснула руками, – ну надо же, а мне казалось, что он вроде бы ничего, не сильно вредный.

– Если ты вздумаешь с кем-нибудь разбираться, то как мы потом здесь жить будем? – задала Нани дочери вопрос, который не приходил той в голову, поскольку силенок немного накопила, а думать о последствиях еще не научилась. Вопрос явно поставил ее в тупик.

– Ну, это, как-нибудь. А что, надо позволять всяким тебя обижать?

– Как-нибудь не получится, и без того, чуть из поселка не выгнали. – Илька даже рот разинула.

– Как это? Совсем что ли? А ты чего?

Выслушав отчет матери о посещении магистрата, Илька совсем не расстроилась.

– Подумаешь, работать запретили, ну и не надо, еще лучше. Не будешь уставать, и на меня больше времени останется, сама говорила, что мало внимания мне уделяешь. – Материнское внимание ей не требовалось, наоборот, зачастую оно было только помехой в ее кипучей деятельности, это она ее так утешала.

– А жить мы на что с тобой станем? Какой никакой заработок знахарство давало, а как теперь? Никто в лавке нам с тобой ни хлеба, ни крупы, ни масла бесплатно не даст. И налоги платить обязательно надо: на дом, на содержание магистрата и стражи, а еще в королевскую казну.

– Ой, как это? Разве мы за все платим? – изумилась Илька, – а я думала, наоборот, король платит за стражников и магистрату тоже. Тоже мне, король называется, хорошо устроился чтобы последние деньги с нас тянуть!

– Тс-с, с ума сошла такие вещи говорить? Чтобы больше я никогда такого не слышала!

– Я знаю, что нельзя, так ведь нет же никого.

– И у стен есть уши.

Через несколько дней кончились последние деньги, Илька, прибежавшая с улицы застала мать в мрачных раздумьях.

– Че, мам, опять новые неприятности?

– Не сказала бы, что новые, скорее старые. Денег больше нет, вот все, что осталось, – она разжала кулак и показала медяк, – и хлеб тоже кончился, осталось немного крупы и масла, максимум на два дня, что дальше делать, ума не приложу.

– Совсем, совсем ничего нет? – И девочка заглянула в глаза матери, словно надеялась, что та шутит.

– Только НЗ.

– А что это за штука такая, никогда про такую не слышала?

– Неприкосновенный запас, на самый черный день.

– Знаешь, мам, все-таки еще не самый черный день, давай пока не будем трогать это твое НЗ. Лучше пойдем грибов и ягод насобираем, их сейчас уже везде много, и на опушке и подальше, не хлеб, конечно, но с голоду точно не помрем.

За ягодами они отправились вчетвером. То есть из дома они вышли вдвоем, но на опушке к ним присоединились Дин-Дин с подругой, которую Илька назвала Аша, почему именно так, неясно, но змея по некоторым признаком свое имя признала. Уж как они смогли догадаться, эти твари ползучие, что они собираются по ягоды, это уже вообще непостижимо, но ждали их уже заранее. Нани была поначалу недовольна их присутствием. Во-первых, зачем они им нужны при таком мешкотном деле? Во-вторых, многие из поселка были охочи до ягод, еще встретится кто-нибудь, опять будет скандал, а она и от предыдущего еще не совсем оправилась.

Но непрошенные спутники привели их на такую полянку, где ягод было видимо-невидимо, да таких крупных, только знай корзинки наполняй! До обеда обе большие корзины и обе маленькие были полны с верхом, а они ведь только часть поляны обобрали. Надо завтра сюда же прийти, рассудила про себя Нани, если только их никто на этот раз не опередит.

На обратном пути, уже без ползающих спутников, которые, попрощавшись с ними свистом и шипением, уползли в чащу, им тоже повезло. Встретилась Калисия, женщина лет тридцати, в общем-то неплохая, невредная, но какая-то несобранная что ли. Вечно у нее не все в порядке с прической, одеждой, всегда-то она опаздывает, все забывает и путает. Вот и сейчас они встретили ее на опушке, собравшейся по ягоды, но с грибной корзинкой и в то время, когда все сборщики уже разошлись по домам. Разглядев их добычу, Калисия завистливо поцокала языком и вдруг предложила.

– Пересыпьте мне обе ваши маленькие корзинки, а я вам заплачу за них. Дома скажу, что сама собрала, а то я со свекром своим неугомонным поспорила, этот старый хрыч говорит, что мне больше горсти ни за что не собрать, вот я вашими ягодами и утру ему его противный нос!

– Так он же не поверит, что ты так быстро столько набрала, – заметила ей Нани, обрадованная предложением. Будут деньги, будет и хлеб, без него все же, как ни крути, голодно.

– Да я часа два как из дома ушла, если не больше, с одной остановилась словом переброситься, потом с другой языками зацепились, все время и ушло. Давайте, высыпайте, авось не обижу, я ж не какая-нибудь Салония, – и она рассыпалась звонким смехом.

Сразу сыпать было нельзя, грибная корзина Калисии имела большие прорехи, для грибов-то ничего, а ягоды выпадут все по дороге. Пришлось сначала выстелить ее большими листьями, что Илька проделала споро и с удовольствием. Зато и получили они от менее удачливой, чем они бабенки два серебряных кругляша, хватит и на хлеб и на масло с крупой. Вот какой прибылью обернулась бескорыстная доброта девочки, когда она завела столь экзотических друзей.

На следующий день поход в лес по ягоды отменился, правильно говорят, что загад не бывает богат. Еще не рассвело, как прибежала та же Калисия, начала нервно и оглушительно барабанить в дверь, оказалось, что свинья у них никак не опоросится. Нани впопыхах одеваясь, удивлялась про себя. Свекор Калисии, которого та большей частью в глаза и за глаза именовала хрычом, а злые языки отчего-то шептались, что они любовники, хозяином был крепким, умелым и уж обычный опорос для него не проблема. Но ничего не спросила, раз зовут, значит есть в ней нужда, а для них с дочерью заработанные деньги ой как пригодятся.

Свекор, он же хрыч, был тут же, суетился, светил большим фонарем заправленным очищенным маслом. Нани давно о таком мечтала, горит очень хорошо, не чадит, да только дорого для нее. Вид у него был виноватый, он устало помаргивал и шмыгал носом. Нани присмотрелась к огромной свинье, лежащей неподвижно на боку и только вздрагивающей. Разглядела багровый пузырь опухоли, нагло выпирающей внизу брюха хавроньи. С недоумением обернулась. Хозяин развел руками, чуть не выронив фонарь.

– Недоглядел, да. Дык он и выпер седни, а я разве ж могу?

– Старый козел! – выругала его по-свойски сноха, нимало не смущаясь присутствием посторонней. И Нани подумала, что злые шепотки, кажется, имеют на сей раз основание. Но чужое грязное белье ее мало трогало. Да и то сказать, муж Калисии, хлипкий мужичонка, с наполовину лысой, несмотря на молодость головой, болтался почти все время в городе, якобы он там работал, деньги, правда, время от времени привозил, но что именно он там делает, никто, включая отца и жену, не знал.

– Несите большой, острый нож, теплой воды и самогонки какая почище прихватите, – скомандовала знахарка, надевая фартук и приготовляясь к тяжелой и грязной работе.

Илька дождалась матери только к обеду, усталой, едва ноги волочащей, поработать пришлось немало, но зато улыбающейся. Принесла не только деньги, но и яиц, небольшой мешочек муки и желтый шмат прошлогоднего сала, можно будет лепешек напечь, да и каша со шкварками очень даже вкусной получается. Главное, что от сердца хотя бы немного отлегло.

Основная, тайная тяжесть ее чуткого сердца была в том, что найти другую работу для Нани труда не составляло, она давно поджидала ее, эта работа. Еще зимой владелец лавки Нирам зазывал ее к себе приказчицей, а она отказалась, да еще резко и зло. Только Нирам не обиделся, усмехнулся и сказал, что подождет, все равно она к нему придет, никуда не денется.

Нирам «славился» в поселке тем, что ни одной юбки пропустить не мог, а уж над своими же приказчицами измывался как хотел, а когда они беременели от него, то выгонял с работы без всякой пощады. Мотивировал он свое непотребное поведение весьма просто, женщины созданы для услады мужчин, зачем же себе отказывать в этой сладости? А то, что они оказываются с пузом, так он не виноват, мало ли с кем они еще путаются, раз ему уступили, то и любому-всякому тоже могли.

Год назад совсем молоденькая приказчица, у которой кроме старых бабки с дедкой и не было никого, удавилась в рощице позади дома, не смогла пережить своего позора. Несчастная жена Нирама, которая и до этого скользила по поселку слабой тенью, совсем с лица спала, только самому виновнику хоть бы что. Все бабы, говорит, дуры и он в их дурости не виноват.

Но если бы Нани все же пришлось выбирать между тем ужасом, когда бы начал голодать ее ребенок, и жирными телесами лавочника, то понятно, выбрала бы эту потную сволочь. Уж она бы не забеременела, теперь-то она знает, как предотвращать сию напасть, поумнела малость. Но пока этот ужас отменился, кое-чем разжилась, не придется идти в кабал