Эрион. На краю мира

Глава 1

1

– Признаешь ли ты себя виновной, дитя мое? – в голосе старого колдуна не было ни надменности, ни порицания. Жалел ли он ее? Пожалуй, нет. Он был бесстрастен и делал то, что должен был.

– Да…

Девушка, такая юная и хрупкая, испуганно оглядывала толпу, бегло шаря взглядом по лицам. Здесь были ее знакомые, соседи, родственники. Но она словно не видела их, выискивая кого-то еще. Родители смотрели на нее не то с жалостью, не то с осуждением. Возможно, им было стыдно, что их дочь – преступница. Теперь-то уж что?

– Покайся, облегчи душу, – вкрадчиво произнес колдун, вытаращив на нее выцветшие почти добела слепые глаза.

Девушка снова бросила взгляд на толпу. Они все ждали. И она знала, чего они ждут. Нарушение законов строго карается. Нарушители предаются смерти. Иначе не сохранить порядок в поселении. Родители с раннего детства внушали ей это, но любовь – такая сильная штука, а в юности кажется, что будешь жить вечно. И вот она стала преступницей. Не хотела. Не об этом она мечтала. Она была послушной и правильной, пока… Но любовь – это ведь такая сильная штука, а в юности кажется, что будешь жить вечно…

Так и не дождавшись ответа, колдун продолжил:

– Во имя нашего народа ты будешь принесена в жертву. Твоя жизнь и жизнь твоего незаконного ребенка спасет много других порядочных и честных людей, – словно успокаивая, произнес он, и громче, так, чтобы слышал каждый из толпы, добавил: – А для других это будет уроком: никому не позволено нарушать закон. Если бы каждый жил, как ему вздумается, мы не сохранили бы наше поселение. Только благодаря древним законам, дарованным предками, нам удалось выжить после катастрофы. Только благодаря им наши дети живут в радости. Любое нарушение вечных законов карается смертью!

По толпе пронесся шершавый ропот из сотен приглушенных голосов. Кто-то одобрительно закивал в ответ на слова колдуна, кто-то промолчал, нахмурившись.

Давно народ не собирался на площади. Это была первая казнь за последние три года. Предыдущего преступника судили за лишение жизни, а эту девушку – за то, что она чуть было не создала новую жизнь. Незаконно. Без создания союза с отцом будущего ребенка, о котором вообще ничего не известно.

– Фарина, подай олибдан, – приказал колдун.

Темноволосая смуглая девушка – единственная внучка колдуна, – все это время стоявшая поодаль, но ближе всех остальных присутствующих, тут же подошла и подала старцу раскрытую шкатулку. Он, не глядя, протянул руку, безошибочно направив ее в сторону шкатулки, словно видел все не глазами, а каким-то неведомым чутьем. В шкатулке лежал бурый, ничем не примечательный камень. Но стоило только колдуну поднести к нему руку, как вдруг сквозь тонкие прожилки и трещинки стал пробиваться нежный голубоватый свет. Колдун взял камень в руки, и тот вспыхнул голубым огнем. Преступница взволнованно задышала при виде камня и испуганно схватила Фарину за руку. Они были одного возраста, но стояли сейчас по разные стороны вечного закона. Фарина растерялась. Она всегда помогала деду, но никогда прежде преступники не хватали ее.

– Я боюсь, – жалобно пролепетала девушка, не сводя взгляда с Фарины, будто она могла ей чем-то помочь.

Фарина не знала, что сказать. Такого раньше не было. Разве можно вот так цепляться, если ты виновен? Смирись и прими наказание. Она уже хотела силой разжать пальцы девушки, чтоб высвободить свою руку, но вместо этого почему-то погладила ее, словно утешая. Ей, и правда, вдруг стало невыносимо жалко эту несчастную.

– Тебе не будет больно, – заверил ее колдун. – Подумай о тех людях, которых ты спасешь. Ты хочешь что-то сказать?

– Я сожалею, что все так вышло… – тихо произнесла она, и толпа вмиг затихла, чтоб расслышать ее слова. – Я виновата, простите меня.

В толпе вдруг раздался несдержанный женский всхлип, и тут же снова все стихло. Так и осталось непонятно: кто-то проявил сочувствие к девушке или вспомнил свое?

– Я счастлива, что буду полезна своему народу, и этим искуплю преступление, – девушка через силу улыбнулась. Но улыбка вышла вымученная и кривая.

Ее руки не были связаны, движения не были ограничены, но она не сопротивлялась, стояла перед всеми и покорно ждала наказания. Никто не смел возразить происходящему. Никто, даже родители не посмели вступиться за свою дочь. Потому что все знали: наказание неизбежно.

Колдун начертил пальцем какие-то знаки на ее шее девушки, сбоку, там, где бьется жилка, и поднес пылающий камень к ее груди. Голубое пламя вздрогнуло, притаилось, будто даже став меньше, и тут же вспыхнуло с новой силой, окутав своими прозрачными щупальцами всю ее с головы до пят. Это длилось лишь мгновение. В следующее – девушка стала сверкающим белым облаком, которое тонкой струйкой вошло в камень. Ни крика, ни мольбы.

– Рада-а-на-а-а!.. – посреди тишины раздалось женское рыдание.

Мать девушки повалилась без сил на колени и выла от горя. Будто только теперь осознав случившееся. Будто только сейчас до нее дошло, что она уже больше никогда не увидит свою дочь. Ее муж склонился над ней, что-то бормотал, неловко пытаясь поднять, но та, обмякнув и отяжелев, снова и снова выскальзывала из его рук и падала на землю.

Глава 2

Задумчиво напевая что-то себе под нос, Фарина шла к ручью. Большое ведро с вмятиной на боку даже пустое тянуло руку. Хорошо бы набирать воду у самого истока, но туда долго идти, а это место, изгибающееся, как хвост пещерника, далеко от верховья, но ближе всего к жилищу. И все равно, где бы ни была набрана вода, ее еще нужно долго фильтровать, чтоб можно было пить, так какая разница? Пустое ведро скрипело и брякало, словно клянчило поскорее наполнить его. Фарина специально взяла побольше, чтоб потом воды хватило надолго.

Сегодня выдался теплый день. Такой теплый, пожалуй, впервые после сезона холодов. Солнце заметно пригревало. В последние несколько лет оно вообще гораздо чаще радовало своим появлением. Фарина зажмурилась, подставляя лицо ласковым лучам. Она помнила те времена, когда небесное светило едва протискивалось сквозь толстые слои сизых туч, чтоб только на мгновение показаться и тут же снова исчезало. Но это было давно, лет двенадцать назад. Фарине тогда было пять, она помнила тот постоянный полумрак и боялась, что он вернется. Так бывает, когда попробуешь что-нибудь хорошее, а потом боишься это потерять. Нет, с солнцем гораздо приятнее!

До ручья не было какой-то определенной дороги или тропы, главное – знать направление. Идешь, идешь и рано или поздно придешь, куда нужно. Вокруг обычный, однообразный пейзаж, знакомый с детства. Говорят, когда-то давно повсюду было много растений, так много, что им не было счета! Теперь не осталось ни одного, лишь бескрайняя пустошь. Глаза привыкли различать в ней вещи, которые еще могут пригодиться. Эти просторы кажутся бескрайними, хотя где-то там есть граница – невидимая стена, защищающая от всего извне. Фарина ни разу не подходила к стене. Даже в детстве, когда любопытство и жажда приключений побеждает страх и чувство опасности, она знала, что ей нельзя рисковать собой. От нее зависит очень многое. Здесь, внутри безопасно, а что там за стеной – страшно представить! Одно известно: людей там нет. Какое счастье, что ручей протекает далеко от стены! А вот и он. Осталось лишь спуститься и зачерпнуть воды. Ручей, как и источник, в котором добывается горючее, считается священным местом. Все природное теперь священно, все охраняется и ценится. Жалко, что раньше не ценилось, поэтому так мало осталось природного. Возможно, жизнь сейчас была бы совсем другая.

Вдруг послышался тихий свист. Фарина напрягла слух и настороженно осмотрелась вокруг. Что или кто это может быть? Бывает, ветер задувает в какую-нибудь щель и тогда не только свистит, но и воет, шуршит, стонет, озадачивая особо впечатлительных. Но сейчас нет ветра. Воздух тих и спокоен. Может, зверь? Не хотелось бы встретиться со зверем. И, как нарочно, ни одного человека поблизости, чтоб помочь в случае чего. Может, просто показалось? Вон, сколько она ждет, а звуки больше не повторяются.

И стоило ей так подумать, как вдруг снова раздался громкий свист, гораздо громче предыдущего, где-то у самого уха, и кто-то резко схватил ее сзади за плечи. Все произошло так неожиданно и быстро, что Фарина от испуга вскрикнула и выронила ведро. Оно с бряканьем покатилось вниз с холма.

Потом уже она поняла, что это Виан – великовозрастный балбес, который только и делает, что живет в свое удовольствие. И не важно, что это его удовольствие доставляет другим проблемы.

– Тьфу, ты! Напугал, придурошный! – сердито крикнула Фарина. – А если бы я от страх тебя ведром по башке стукнула?!

Виан хохотал, довольный своей проделкой. Фарина лишь укоризненно смотрела на него, пытаясь справиться с волнением и сбитым дыханием. Это ж надо, взрослый же совсем, сила есть, и не сказать, что дурак, а ерундой занимается. И как ее угораздило когда-то в него влюбиться? Ну да, Виан красив – тут и говорить нечего. Одни эти его зеленые глаза чего стоят. Как он умеет глянуть! До самых пяток пробирает от его взгляда. Вот только с некоторых пор на Фарину его чары перестали действовать. И как она могла так безоговорочно доверять ему когда-то? Правильно дедушка говорит, что любовь делает человека слепым.

– Вот был бы у тебя муж, он бы тебя защищал от всех, – деловито сказал Виан и игриво шевельнул бровями.

– Это ты себя, что ли, предлагаешь в мужья-защитники? – Фарина окинула его придирчивым взглядом с головы до пят.

– А может и себя.

– Вот уж не надо мне такого «счастья». Нам с дедушкой и вдвоем неплохо живется.

– Но он же слепой. Какая от слепого старика помощь? За Готрином самим нужно присматривать, как за ребенком.

– Пойди, скажи ему это, – засмеялась Фарина.

– Ага, чтоб он меня в крысу превратил? – насторожился Виан.

– Так он же беспомощный слепой старик! – передразнила его Фарина.

– Ну, уж нет, я с твоим дедом не хочу связываться. Даже со слепым!

– То-то же! Помнится, кто-то хотел меня защищать?

– Да, мне уже пора создавать свою семью. Я был бы не против поговорить об этом с Готрином.

– Да ладно! Ты это только что придумал? – усмехнулась Фарина.

– Нет. Мне уже девятнадцать, отец говорит, что ему было меньше, когда я родился, – Виан казался таким серьезным, таким проникновенным и искренним, но Фарина слишком хорошо его знала, чтоб не заметить насмешливые искорки в его глазах. Он опять потешается!

– После катастрофы осталось ведь только наше поселение, больше людей на планете нет. Это очень мало, по сравнению с тем, что было когда-то. Ты разве не знаешь, что нужно как можно раньше начинать думать о продолжении рода? Нам нужно снова заселять планету, чтоб человечество не исчезло полностью.

– Это тоже тебе отец сказал? – насмешливо спросила Фарина.

– Это я и сам знаю.

– И ты думаешь, что без тебя человечество не справится?

– Думаю, что нет. – Виан обхватил ее за талию, притянул к себе и вкрадчивым шепотом спросил: – Ты ведь поможешь мне спасти человечество?

Фарина с усмешкой смотрела на него и не вырывалась. Она не боялась Виана, но и не относилась к нему серьезно. Это, скорее, он ее побаивался из-за деда. Не у каждого в роду есть колдуны. И сейчас Фарина была уверена, что насильно Виан не будет домогаться ее. Когда-то, кажется, в прошлом году, они даже целовались. А потом Фарина рыдала, когда увидела его с другой, называла себя дурой и клялась, что больше никогда в жизни не поверит ни одному парню. Кажется, будто сто лет прошло с тех пор. Все закончилось. Даже обиды не осталось. Хотя, дедушка как раз и говорит, что связывать свою жизнь с кем-то нужно, не поддаваясь чувствам. Только тогда можно все правильно оценить и спланировать. Совместная жизнь – это не игра, а серьезная работа. А иногда это ответственный долг перед людьми. Любовь притупляет разум и мешает здраво рассуждать. Но тогда, год назад ей нравилось быть влюбленной в Виана.

Виан прижимал Фарину к себе все теснее и смотрел ей прямо в глаза. Но и Фарина не отводила взгляда. Это был вызов. Они уже не улыбались, просто пристально смотрели друг на друга. Такая близость, когда смешиваются дыхания, когда чувствуешь биение сердца друг друга, опасна. Насмешливые искорки в глазах Виана пропали, вот теперь его взгляд стал по-настоящему серьезным. Он потянулся к ней губами, ожидая, что она ответит ему тем же. Но Фарина вдруг запрокинула голову и громко рассмеялась.

– Но я же люблю тебя! – в отчаянии выкрикнул Виан, расцепив руки и отпустив свою пленницу.

– Да ты что! И многим ты это говорил? – хохотала Фарина, подбирая ведро.

– Только тебе.

– Ой, не смеши меня! Мы так давно знакомы! А как же Дакира? А Уна? Да и другие. Хочешь сказать, им ты такое не говорил?

– Это все в прошлом. Стоит тебе только сказать, и не будет больше никаких Ун и Дакир.

– Я слишком хорошо тебя знаю, – вздохнула Фарина. На роль мужа он, пожалуй, годился, а на роль любимого – увы, уже нет. – Кстати, ты слышал про Радану?

– Слышал, – Виан отвернулся и уставился вдаль, будто заметил там что-то важное.

– Она так и не призналась, кто отец ее ребенка…

– Она сама виновата.

– Хм… А я считаю, что виноваты оба, и наказание должно быть для двоих. Не честно, что наказали одну только Радану.

– В чем виноват парень? Да и как, вообще, можно доказать, что это его ребенок? Даже если бы она указала на кого-то. Может, она решила наказать невиновного. Мало ли, чем он ее обидел. Да даже просто, чтоб отвести подозрение от истинного преступника.

– Это не ты? – Фарина пытливо присматривалась к Виану.

– Нет, конечно! – возмутился он. – С чего ты взяла?

– Ну, просто вы с ней были так близки…

– У меня с ней ничего не было!

Фарина присматривалась к нему, пытаясь уловить в его взгляде, в поведении, в жестах, правду ли он говорит. Но Виан отводил взгляд, делая вид, что где-то там, вдалеке происходит что-то важное, что непременно нужно рассмотреть.

– Ты был на казни? – спросила Фарина.

– Что я там не видел? – фыркнул Виан.

– Там было много народу. Ее жизнь ушла в камень белым сиянием. Она была хорошим человеком. Прошлый казненный был как дождевая туча. Интересно, какого цвета моя жизнь?.. – Фарина на мгновение задумалась. – Знаешь, что она сказала напоследок?

– Что? – насторожился Виан.

– Что сожалеет о своем поступке, считает виноватой только себя… А еще что хоть так сможет принести пользу своему народу. И так красиво ее жизнь перетекла в камень, – Фарина плавно провела в воздухе рукой. – Ты знаешь, она плакала… Беззвучно… Ее губы будто улыбались, но я видела слезы…

– Какой ты мутный разговор завела! – поморщился Виан. – И хочется самой себе настроение портить? Все правильно: она преступница! И получила свое. Тебе ли этого не знать? А другие будут думать, прежде чем что-то делать. И вообще, я не хочу об этом говорить!

– А мне ее жалко… – тихо произнесла Фарина. – Она такая молодая…

Фарина вздохнула, наклонилась к ручью, зачерпнула ведром мутную желтую воду и выпрямилась. Тяжелое ведро тянуло руку, приходилось перекашиваться и упирать локоть в бок, чтоб было хоть немного полегче.

– Что, тяжело? А был бы я тебе мужем, помог бы донести, – Виан пристально смотрел на Фарину, ожидая, что она начнет просить его.

– Не надо. Сама справлюсь, – Фарина круто повернулась и, тряхнув косой, пошла прочь.

Виан смотрел ей вслед. Гордая. Такая никогда сама не попросит. Даже о пощаде не попросит, не то что о помощи. Потому что гордая. Но красивая!

Глава 3

– Может, хватит? – спросила Тора.

– Смеешься? С пустыми руками к бабушке придем? – Лана осторожно приподняла широкую металлическую доску. Ее края покорежились и проржавели, теперь нужно было держать ее особенно осторожно, чтоб не пораниться. Не хватало еще заразу подцепить! Раны от этих обломков очень медленно заживали. Помнится, в прошлый раз даже пришлось обращаться за помощью к Готрину, и мама очень ругалась, удивляясь неловкости старшей дочери. Лана откинула доску в сторону. Металл сильно нагрелся от солнца, а под ним теплая, влажная, прелая, но уже много лет бесплодная земля. Да, это то, что надо. Лана немного разгребла землю руками и радостно улыбнулась, обнаружив добычу: – Смотри, сколько их тут!

Растревоженные белые жирные личинки пытались торопливо спрятаться от света, но лишь слепо тыкались друг в друга и в ладони Ланы, пока та быстро собирала их и складывала в жестяную банку. Большие жуки, которые вылупятся из них, конечно, тоже съедобны, но тогда в них уже будет гораздо меньше съестного, чем этих толстых, нежных телах.

– Как ты их находишь? – отозвалась Тора, ее младшая сестра.

– Не знаю. Чутье, наверное, – усмехнулась Лана.

– Тоже хочу такое чутье, – вздохнула Тора.

Их, вообще-то, было три сестры. Лане уже минуло двенадцать, Тора была на три года младше. Девочки были очень похожи между собой и походили на мать: такие же рыжеволосые, зеленоглазые. Похожие, но в тоже время абсолютно разные. Черты лица Торы казались нежнее за счет пухлых щек и завитушек, обрамлявших его. А ямочка на левой щеке, проявлявшаяся не только, когда она улыбалась, а даже просто если Тора говорила, совершенно приводила в восторг и умиление, без исключения, всех взрослых. Круглые, всегда будто удивленные глаза добавляли миловидности. А у Ланы глаза были с прищуром, будто она усмехалась, всегда, даже когда ее ругали. В отличие от старших сестер, в двухлетней Лиле угадывалась внешность отца: белокурые волосы – бабушка Изгиль говорит, что у Тиария были точно такие же в детстве, и синие-пресиние глаза. Говорят, что с годами глаза выцветают, теряют блеск, но у отца они оставались по-прежнему синими, как в юные годы. Если и Лила унаследовала такую особенность, то лет через десять она обещала стать настоящей красавицей и очаровывать своими глазами до самой старости.

– Лови! – Лана подняла еще один плоский камень, и тут же под ним заметалась, забилась в панике огромная многоножка, толщиной с ее девичье запястье.

– Ух, ты! – Тора тут же выхватила из-за пояса нож – однажды они с сестрой нашли по куску сплющенной металлической трубки, размером от кончиков пальцев до сгиба локтя, которые они называли ножами и приспособили для добычи червей, – и ткнула им в многоножку. Попала где-то в середину и с силой вдавила в землю, так сильно, что послышался хруст. Еще пока живая многоножка обеими концами своего тела принялась судорожно обвивать трубку, шевелить многочисленными лапками, пытаясь освободиться или, хотя бы дотянуться жвалами до руки обидчицы. Этого хватило бы: яд многоножки не смертелен, но укус настолько болезнен, что вряд ли Тора после него смогла бы удерживать свой нож. Да и промучиться после укуса можно дней десять. Опасаясь, Тора еще сильнее вдавила нож в землю.

– Голову, голову ей отрывай! – крикнула Лана, и, не дожидаясь, сама прижала своим таким же ножом-трубкой сопротивляющееся гладкое черное тело к земле, и быстро оторвала голову. Многоножка тут же обмякла. Она хоть и была большая и толстая, но природа сделала ее тело нежным и уязвимым, не зря же им приходится прятаться в расщелинах, под камнями, под кучами мусора. – Голову нужно сразу отрывать, а то яд по всему телу разойдется, и она будет несъедобная.

– Сама знаю, – важно отозвалась Тора, сразу почувствовав значимость – с такой-то добычей. Она держала в руках вялую, обвисшую тушку и счастливо улыбалась: – Ее одну на целую похлебку хватит! – и аккуратно сложила добычу в банку ровными кольцами, чтоб она занимала меньше места.

Лана уселась прямо на землю, не боясь запачкаться. Что уж теперь-то? Добывая личинок, она и так перепачкалась, а пока возилась с многоножкой и вовсе не задумывалась о том, как бы остаться чистой. Мама наверняка опять будет недовольна. Может быть, ничего не скажет, но Лана четко представила ее укоризненный взгляд. Можно было, конечно, раздобыть парочку крыс, но с ними возни еще больше, а шансов, что охота будет удачной, меньше. Ладно, крыс можно и зимой добывать, когда черви спрячутся. Погода сегодня выдалась хорошая. Как раз для сбора личинок. Когда холодно, они уходят глубоко под землю, да и неприятно озябшими пальцами холодную землю разгребать. В дождь опять же приятного мало. Пока возишься с той же многоножкой, поскользнешься еще на вязкой жиже, тут она мало того, что цапнет, так еще и удрать успеет. Неет, это со стороны кажется, что добывать личинок проще простого. Иной раз целый день с пустым ведром проходишь – ничего не найдешь. А сегодня с погодой повезло: тепло, солнце пригревает, а на небе и намека нет на скорый дождь. Лана задумчиво уставилась на белесые, словно сотканные из тончайших облаков, очертания двух спутников, почти касающихся друг друга округлыми боками.

– Скоро все три небесных тела сойдутся, – тихо произнесла Лана будто сама себе. – Бабушка говорила, что, когда спутники сливаются в один, происходит что-то важное.

– Про это нужно не у бабушки спрашивать, а у Готрина – он больше знает про небесные тела, – заметила Тора.

– Бабушка тоже много знает.

– Может, хватит? – снова спросила Тора и показала ей свою банку. – Этого должно хватить. Я уже устала.

Лана посмотрела на свою добычу. Длинные, красноватые черви нервно извивались между жирными белыми телами личинок, пытаясь спрятаться под ними, зарыться как можно глубже. Но их беда заключалась в том, что у банки было дно, и они, прячась друг под другом, неизбежно снова и снова показывались на поверхности. В банке Торы личинок было мало, а червей и вовсе не было, зато там почти все пространство занимало упитанное тело многоножки.

– Пожалуй, хватит на сегодня. Но завтра опять придется идти.

– Ты всегда так говоришь, сколько бы мы ни насобирали! Поэтому какой смысл собирать сегодня много, если завтра все равно нужно опять собирать?

– Какой смысл мне снова объяснять тебе то же, что объясняла вчера и позавчера? – спокойно спросила Лана, поднялась с земли и отряхнулась. Сырая земля прочно въелась в штанины на коленях. Нужно будет подождать, пока высохнет, потом уж стряхнуть. Глядишь, мама и не заметит.

– Так что, мы идем? – недоверчиво спросила Тора.

– Я же сказала, что на сегодня хватит.

Глава 4

Изгиль расслабленно развалилась в старом, потрепанном кресле под кривым навесом, с ветреной стороны прикрытым мутной пленкой. Навес хоть и был кривым, но еще достаточно крепким, просто собран он был из того, что нашлось под рукой. Он стоял здесь с незапамятных времен и еще простоит лет сто. И навес, и это кресло сопровождавшие Изгиль всю ее жизнь, достались ей еще от родителей, а тем, видимо, от их родителей, потому что никто не помнил, как они появились и как выглядели, когда были новыми. Когда-то она – совсем юная девчонка нелепо смотрелась на фоне этих вещей. Казалось, будто Изгиль случайно забрела сюда из другого мира. Но сейчас она состарилась настолько, что разница в возрасте стала незаметной. Она сравнялась с вещами по возрасту. Теперь они стали словно единым целым. Ссутуленная спина так удобно устраивалась в спикну кресла, будто они были созданы друг для друга. Нет, не изначально, это проявилось со временем. Сухой, потемневшей рукой с искривленными пальцами Изгиль монотонно гладила подлокотник, прикрытый обрывками замусоленной, ветхой ткани давно неопределяемого цвета, и, шамкая беззубым ртом, бубнила что-то невнятное. Слов было не разобрать: то ли это была песня, то ли старуха от одиночества решила побеседовать сама с собой. Пожалуй, если прислушаться, это, все же, больше походило на песню, слова которой тут же уносил ветер.

Никто не знал, сколько ей лет. Да она и сама давно перестала считать свои годы. Пожалуй, с тех пор, как умер ее младший сын. По иронии судьбы или по воле каких-то могущественных сил ей суждено было пережить и всех своих детей, которые, в основном, умирали в младенчестве, и почти всех внуков. Остался лишь младший внук Тиарий и его три дочери – не слишком большое наследие от девятерых-то детей Изгиль.

Тонкая, совершенно белая прядь волос выбилась из-под платка и затрепетала на ветру. Не прекращая свою непонятную песню, Изгиль привычным движением заправила волосы обратно под платок. От некогда шикарной, тяжелой русой косы, которой завидовали подруги, осталась скудная белая веревочка, больше похожая на крысиный хвост, но Изгиль по привычке каждое утро заплетала косу и скручивала ее в пучок.

Время словно хотело испытать на прочность тощее тело Изгиль и нещадно давило на него невидимой тяжестью, стараясь сгорбить, согнуть. Вон и бед сколько на ее долю вывалило – наверняка, тоже, чтоб сломить. А она изо всех сил противилась. Могла себе позволить охнуть или склониться от невидимой тяжкой ноши, но только лишь, когда никто другой этого не видел. Да и вообще, редко кто видел ее вот такой задумчивой, тихой. Так редко, что, увидев, испугался бы и запереживал: а не случилось ли чего с бабушкой Изгиль? Да, время не щадит никого, будь то красавица или последняя страхолюдина, мужчина или женщина. Да вот хоть взять это кресло или хижину! Трудно поверить, что когда-то все это было новым. Вот только разум старухи до сих пор оставался чистым и светлым. Старость, терзавшая ее тело, так и не посмела коснуться ума.

Давно уже она сама не могла добывать себе шуструю пищу. Теперь самым ее излюбленным занятием было сидеть вот так под навесом и смотреть на унылый пейзаж. Свалявшиеся кучи древнего мусора создали свой собственный ландшафт – мрачный и серый. Но стоило только выглянуть солнцу, и вдруг то тут, то там посреди этой серости вспыхивали яркие звезды. Они переливались разными цветами, сверкали лучами, невозможно было поверить, что здесь обошлось без волшебства. Только не надо подходить ближе, чтоб не разочаровываться, потому что вблизи это оказывались всего лишь осколки битого стекла, попавшие сюда вместе с остальным хламом.

Изгиль еще издалека заприметила правнучек, направляющихся в ее сторону, и тут же преобразилась: выпрямилась, готовая подскочить и захлопотать, а морщинистое лицо расплылось в улыбке.

– Мы пришли! – оповестила Тора, как будто без ее оклика Изгиль этого не заметила бы.

– Ну-ка, ну-ка, что вы сегодня принесли? – старуха пошерудила рукой в банке, разгребая извивающуюся добычу. На пальцы тут же налипли кусочки земли, смоченные слизью, которую выделяли паникующие черви, но Изгиль это ничуть не смутило. – Хорошо. Очень хорошо. А тут что у нас? О, да никак многоножка?

– Это мое ведро, – гордо уточнила Тора.

– Голову-то вовремя ей открутили? Не отравимся? – Изгиль пытливо посмотрела на старшую из девочек.

– Ну, баа! Не в первый же раз! – обиделась Лана.

– Ладно, ладно, пойдем, – Изгиль усмехнулась, отряхнула руки, а остатки вытерла о широкие штаны, сшитые из разномастных кусочков, в которых угадывались крысиные шкурки, старая полинялая ткань, обшарпанные полоски кожи. Новые вещи перешивались из старых, тем милее они были. Лане нравилось угадывать в какой-то вещи ее предыдущую жизнь. Вот это кусочек от старой шапки, а это – бывшая рубаха, рукав, наверное. У маленькой Лилы было такое одеяло, собранное из множества кусочков от других вещей.

Изгиль поднялась с кресла, и Лана отметила, что уже почти на голову переросла бабушку. Невольно она выпрямила спину и вытянула шею, чтоб быть еще выше. Впрочем, почему невольно? Ей нравилось отмечать, что она становится выше. Меряться ростом с Торой было не интересно: сестра тоже росла, и невозможно было определить, на сколько подросла Лана – хоть замеряйся! А бабушка уже точно не росла. Подумать только, еще каких-то два года назад Лана смотрела на нее снизу вверх!

Изгиль потянула за тонкий трос, проходящий по верху навеса, через механизм, состоящий из нескольких шестеренок, и внизу, скрипнув, лязгнув, открылся люк. Девочки смело спустились следом за Изгиль в темное помещение. Они с измальства ходили к бабушке и знали про этот второй вход, ведущий прямиком в ее жилище. Такие верхние выходы были не у всех, только у некоторых, чьи жилища занимали самый верхний уровень. Но пользоваться этим выходом можно было только в теплый период, зимой большую их часть переметало толстым слоем снега. Редко кто продолжал и зимой поддерживать выход в нормальном состоянии, очищать его от снега. Изгиль уже не хватало на это сил. Остальные жилища располагались ниже. Чем глубже находилось жилье, тем тяжелее там было дышать. Зато там было тепло и можно было добывать личинок и крыс круглый год. А еще нижние уровни были ближе всего к воде. Так что во всем есть свои плюсы.

Раздалось несколько щелчков, и темноту озарил желтый свет масляной лампы. Убранство в убежище Изгиль было простое. Да и что нужно старому человеку для жизни? Удобная кровать, чтоб после проведенной на ней ночи не ломило кости, стол, чтоб готовить и принимать пищу, да стул, чтоб не стоя эту пищу принимать. Вместо стула у Изгиль было любимое старое кресло, которое перемещалось в теплое время из жилища на улицу, а с наступлением холодов – обратно. Вот так, сидя на улице, пристроив тарелку с едой на подлокотнике и задумчиво вглядываясь в унылый пейзаж, она и ела уже многие годы.

– Вон там поищи какую-нибудь посудину, – скомандовала Изгиль, обращаясь как будто к кому-то отдельно, но на самом деле к обеим внучкам.

Лана с Торой обе кинулись к полкам возле стола, на которых густо разместились разные плошки, миски, жестяные коробки, стеклянные бутыли. Девочки выбрали миску побольше, помогли вывалить в нее червей и залить водой. Изгиль быстро побулькала рукой в воде, шевеля и перемешивая добычу. Затем брала каждого по отдельности и протягивала его сквозь сжатые в кулак пальцы, чтоб выдавить из червя лишнюю грязь, и бросала их на доску. Лана тут же, не давая им опомниться, принялась рубить их на крупные куски. Это обычное рутинное занятие любой хозяйки, Лана уже давно умела это делать, и у нее получалось довольно-таки ловко. Теперь нужно было разложить их на просушку. Заготавливать впрок можно было, только высушивая добычу, а Изгиль еще и мелко толкла ее, превращая в порошок.

– У тебя тут пахнет лепешками, – повела носом Тора.

– Ага, унюхала? – хохотнула Изгиль, как будто она нарочно прятала вкуснятину, словно сложную загадку, а правнучки ее разгадали, чем каждый раз приводили Изгиль в восторг. Хотя запах стоял такой, что трудно было его не заметить. Это Лана постеснялась об этом сказать, зная, что младшая сестра все равно не упустит возможности полакомиться бабушкиными лепешками, и сама о них спросит.

Изгиль достала плошку с небольшими, величиной с ладонь, лепешками, и поставила перед девочками. Такие нежные внутри и с хрустящей корочкой. А вкус! А аромат! Наверняка не только Лана с Торой, а и все соседи в округе унюхали, что Изгиль наготовила лепешек.

– Вот мы для тебя носим, носим червей, а ты все равно их нам готовишь, себе почти ничего не оставляешь, – возмутилась Тора, но все же взяла лепешку.

– Ну, так потому что столько носите. Мне одной-то разве много нужно? – улыбнулась Изгиль, наблюдая, как внучки уплетают ее угощение.

– Значит, можно собирать поменьше! – Тора многозначительно взглянула на сестру.

– И поменьше есть бабушкиных лепешек, – кивнула Лана.

Тора перестала жевать, посмотрела на остаток лепешки в руке, потом на сестру. Пожалуй, Лана была права. С бабушкиными лепешками ни одна еда в мире не сравнится. Даже у мамы такие не получались. И если они мало принесут добычи, то и лепешки будет делать не из чего. Тора не стала спорить, молча засунула кусок в рот и, утершись тыльной стороной ладони, потянулась еще за одной. Эту уже можно было смаковать, откусывая по маленьким кусочкам.

Изгиль взяла небольшой каменный пестик, приготовленную миску с уже высушенными личинками, мелкую пустую плошку, и уселась на кровать.

– Ба, расскажи! – попросила Лана.

– Что рассказать-то? – Изгиль зачерпнула шуршащих, легких личинок плошкой и пристроила ее на коленях.

– Что-нибудь про древность расскажи, – глаза Ланы загорелись в предвкушении.

– Опять про древность? – усмехнулась бабушка. – Вы же уже все сто раз слышали-переслышали!

– Все равно! Еще расскажи! Помнишь, ты про деревья рассказывала – расскажи еще!

– И про цели… цилеви… Ну, как ее? – пыталась вспомнить Тора.

– Цивилизацию! – подсказала Лана.

Бабушка вздохнула, собираясь с мыслями, и принялась медленно растирать пестиком в миске сушеных личинок. Они шуршали и похрустывали, а бабушка медленными монотонными движениями растирала их в порошок. Девочки уселись на полу возле нее и приготовились слушать.

– Да, было дело… Тогда люди строили свои жилища не вниз, в земную глубь, а вверх – к облакам. Мне об этом рассказывала моя бабушка, а ей, когда она была совсем маленькой, ее прабабушка, а ей – ее. Так вот эта самая прабабушка своими глазами видела последние деревья. Это было давным-давно… А вот ее бабушка застала времена, когда деревьев было много, даже больше, чем людей. Но это все по рассказам моей бабушки.

– Не представляю, как такое может быть, – удивилась Тора, хотя слышала историю про деревья уже не в первый раз. – Это как же, идешь, а вокруг деревья стоят? Где же им тут стоять-то? Или хочешь сказать, что люди жили на деревьях?

– Не припомню, чтоб она про такое говорила, – озадачилась бабушка. – Вроде бы люди сами по себе, а деревья сами по себе. И никто друг другу не мешал.

– Расскажи, какие деревья! – торопила Лана.

– Ох, так рассказывала же… Высокие. Очень высокие.

– Выше той горы? – Лана показала на стену жилища, за которой где-то вдалеке была огромная куча древнего мусора, за долгие годы спрессованного под собственным весом, перепревшего, перегнившего и превратившегося в гору.

– Может и выше… Может и нет. Горы-то той тогда не было, не с чем сравнить.

– А говоришь, очень высокие, – усмехнулась Тора.

– Не нравится, как рассказываю, ну и не приставали бы, – рассердилась бабушка. – Вот придут за вами зарганы! Они всех непослушных детей к себе забирают.

– Ой, ба, даже Лила знает, что зарганы – это выдумка, – усмехнулась Тора. – Эти сказки выдумали, чтоб пугать ими детей.

– Вот придут за тобой, скажешь им, что они не существуют, – проворчала Изгиль.

– Цыц, Тора! Ба, рассказывай, – взмолилась Лана. – Мне так нравится, когда ты про древность рассказываешь.

Бабушка ссыпала порошок в кастрюлю, зачерпнула новую порцию сушеных личинок и снова принялась медленно их растирать.

– Ну, так и вот, повсюду были деревья. Сама-то я их не видела, поэтому и не знаю, какой высоты они были. Но моя бабушка говорила, что высокие. Они были ничейные, просто росли сами по себе, никто за ними не присматривал, где захотели – там и выросли. Как тот ручей, – он же ничейный, любой может воду из него брать, так и деревья.

– А что с деревьев-то брали? – удивилась Лана.

– Так что с них возьмешь-то? – растерялась ба. – Даже не знаю, можно ли было с них что-то брать. Любоваться разве что. У них были такие ветки, – она пристроила на коленях миску, чтоб та не свалилась, а сама раскинула в сторону руки и растопырила пальцы. – Много-много, не две. И на них листья, – Изгиль по очереди указала на каждый палец.

– Листья… – медленно повторила Лана, смакуя древнее слово. В таком значении его давно не использовали. Были металлические листы от каких-то старинных строений или приспособлений. А еще листы пластика, тоже старинные, этим вообще годы нипочем. Если железные ржавели и крошились со временем, то пластику ничего не делалось, ничто его не берет. Все эти листы находили повсюду, и делали из них жилища и мебель. Но какие листы были на деревьях? Пластиковые или железные? Или, может, вообще какие-то другие? Воображение Ланы рисовало странные картины.

– Зимой дерево сбрасывало листву и засыпало, а летом просыпалось и обрастало новыми листьями, – продолжала Изгиль.

– Так они что, живые были, что ли? – удивилась Тора.

– Ну, как тебе сказать… – Изгиль призадумалась. – Вроде бы и живые, а вроде нет. Дерево росло, засыпало, просыпалось, умирало даже. Но вот так, чтоб ходить или говорить – такого не было.

– Они что-нибудь ели? Чтоб расти, жить, нужно же питаться, – Лана смотрела на бабушку во все глаза, стараясь не пропустить ни слова.

– Деревья-то? Так у них ни рта, ни глаз не было. Просто вот такие стояли, – Изгиль опять вытянула руки и растопырила пальцы. – И не разговаривали они, просто стояли, уцепившись корнями за землю. Знаю, что вода им нужна была, чтоб расти, а больше и ничего.

– Значит, не живые, – сделала вывод Тора.

– Да из дерева дома строили, мебель разную, – продолжила Изгиль. – Да что дома! Огонь разжигали из деревьев. Сейчас вот, чтоб тепло в жилище сохранить, люди под землю ушли. Тут летом прохладно, а зимой тепло. А раньше на поверхности жили и жгли деревья, чтоб не замерзнуть. Представляете, сколько их было? А сейчас ни одного не сохранилось.

– А ты говоришь, ничего с деревьев не брали, только любовались, – заметила Тора. – Вот же – пользы сколько.

– Может, где-нибудь еще остались деревья? – с надеждой спросила Лана. – Хотя бы маленькие, может, есть? Они просто еще не выросли, вот их и не видно. Может, где-то далеко-далеко, за пределами есть и деревья, и что-то еще.

– Не знаю… – Изгиль задумалась. – Давно, лет десять назад, а может и все пятнадцать один парень из наших мест ушел искать новые земли. Он точно так же, как ты, решил, что где-то там, где нас нет, жизнь лучше.

– И что? – от волнения еле выдохнула Лана. – Он нашел что-нибудь?

– Нет. И назад не вернулся. Сгинул. Нет там ничего. За пределами нет жизни.

– А как его звали? Может, кто из родных здесь остался?

– Да кто ж знает… Столько лет прошло, и не вспоминалось о нем. Чего сейчас вдруг в голову пришло?..

– Ты еще хотела рассказать про целеви… – Тора совсем запуталась и махнула рукой.

– Про цивилизацию, – снова помогла старшая сестра.

– Да, про нее. Дурацкое слово!

– А что цивилизация? Была, да. Очень развитая была. Люди могли общаться друг с другом, даже если находились на разных концах планеты. И могли видеть друг друга при этом. Могли с одного места в другое переместиться так быстро, что нам сейчас и представить сложно. Повсюду были какие-то хитрые приспособления, техника. Люди даже летать могли!

– Как мухи? – уточнила Тора.

– Ну… не совсем так, но как-то похоже.

– Как цаберы? – предположила Лана.

– Ну… может быть…

– Это что же, у них и крылья были как у цаберов? – ужаснулась Тора. Странно было представлять крылатых предков.

– Не было. Всего лишь могли летать, – поправила Изгиль. – Просто все было очень развито: наука, техника, книги. А потом все нарушилось. Стали делить то, что осталось, войны начались. Войнами-то все остальное и погубили.

– А ты еще рассказывала, как люди улетели, – напомнила Тора. – Они еще дальше, чем тот парень, лучшие земли искали.

– Ну, вот, видите, вы и сами все знаете, а каждый раз снова меня пытаете, – засмеялась Изгиль.

– Ну, ба! Расскажи! У тебя так складно получается!

– Да, давным-давно люди сделали летающую машину, чтоб полететь на ней в далекое небо в поисках лучших миров. К тому времени здесь стало жить совсем невмоготу. Когда пропали деревья, следом за ними исчезла трава и другие растения. А потом сгинули многие животные, которые не могли жить без растений. Дышать стало тяжело. Болезни разные навалились. Оказалось, что растения были очень важны, и без них все стало гибнуть. Они же кислород вырабатывали, который и для дыхания и от многих болезней нужен.

– А почему же мы не задохнулись? – спросила Лана. – Ведь чем-то мы сейчас дышим.

– Во-первых, остались же еще водоросли – все растения дают кислород, но в разных количествах.

Лана видела водоросли, отец иногда приносил. Они были похожи на клубок тонких спутанных темно-зеленых нитей. Отдельные ниточки были до того тонкие, что даже волос казался толще, и их цвет можно было определить только в клубке. Мама сушила их, толкла и добавляла потом этот порошок в еду. Интересно, трава выглядела так же? Такие же тонкие нити, но на поверхности, не под водой?

– Говорят, их мало осталось, – тревожно добавила Лана. – Что же будет, когда и они исчезнут?

– Может и не исчезнут, – вздохнула Изгиль. Но по ее тону было понятно, что она вовсе в этом не уверена.

– А что во-вторых? – спросила Тора.

– А что во-вторых? – спросила Тора.

– В каких «во-вторых»? – Изгиль непонимающе уставилась на внучку.

– Ты же сказала: во-первых, дишим водорослями, – подсказала Тора.

– Во-вторых, выжившие люди как-то приспособились к такой жизни. Их дети уже лучше переносили трудности, а внуки еще лучше. Вот вы сейчас живете и даже не задумываетесь, что когда-то была другая жизнь, другая пища, все другое. Это сейчас люди привыкли и обжились, а тогда очень многие погибли от голода и болезней. Все нарушилось. И в этом были виноваты сами люди. И только тогда, когда они это осознали, стали пытаться что-то восстановить. Но было уже поздно. Восстановить рубаху можно, если на ней маленькая дырка. Поставил латку – вот она и снова целая. А если от рубахи один ворот остался, то тут уж никакой латки не хватит. И тогда решили искать новые миры, куда можно было бы переселиться. Улетело несколько кораблей, и, вроде бы, даже что-то нашли, со слов моей бабушки. Потом еще корабли снаряжали, и мнооого важных людей улетело. Остальные ждали, готовились. Но за ними никто не прилетел. А здесь становилось все хуже: погода словно сошла с ума, поднялись сильные ветры, снег, дождь там, где их никогда и не было. Да что погода, вся планета будто сошла с ума! Земля тряслась, взрывалась и вспучивалась, огромные волны, намного выше вон той горы, набрасывались на землю и затопляли все на своем пути. Некоторые земли напрочь исчезли, другие появились. А потом все стихло. Почти все люди погибли. Остались лишь те, кто оказался внутри защитной стены, которую сделал колдун – далекий предок Готрина. Нашим предкам очень повезло, что он оказался с ними. Только его способности смогли оградить их от гибели. Вот так мы с тех пор и живем здесь, и радуемся, что у нас есть Готрин, который сможет защитить нас от всего внешнего.

– Значит, за пределами вообще ничего нет? – насторожилась Тора.

– Ничего.

– А как же зарганы? – Тора хитро посмотрела на бабушку. Лана торопливо дернула сестру за рукав, боясь, что бабушка опять рассердится и перестанет рассказывать. Но Изгиль продолжила спокойным голосом:

– Но вы же уже большие, понимаете, что истории про зарганов – всего лишь страшилки.

Тора с видом победителя покосилась на старшую сестру.

– А те люди, которые улетели? Что с ними? – спросила Лана.

– Уже столько лет с тех пор прошло, а о них так ничего и не известно. Никто из оставшихся не знает, нашли те, которые улетели, что-нибудь или нет. Может, живут сейчас где-нибудь в лучших мирах, а может, и сгинули в небе. Да и дела до них оставшимся не было, потому что своих забот полно было. Люди пытались выжить, как могли. Приспосабливались к новой жизни. Сейчас, наверное, о них никто уже и не вспоминает. А скоро вообще это станет сказкой.

– Как про зарганов… – шепотом добавила Лана.

Изгиль высыпала новую порцию истолченного порошка в кастрюлю и наклонила ее чуть набок, чтоб определить, сколько получилось.

– Какая грустная история… – вздохнула Лана после тягучей паузы.

– Сами просили, – просто ответила бабушка. – Лепешек-то домой возьмете? Матери, небось, некогда их печь-то.

– Мы пока не домой, – торопливо ответила Тора.

Лана с удивлением взглянула на нее: а куда? Но промолчала. Поняла только, что выходить им придется тем же путем, каким и зашли, и идти до дома по улице, а могли бы сократить путь.

– А вы за пазуху положите, они вам не помешают. Не в руках же нести, – бабушка уже заворачивала несколько лепешек в мутную, но тщательно вымытую пленку, а это значило, что она не примет никаких возражений. – А можно и в ведерко положить, я тут хорошо завернула, не запачкается.

Изгиль вышла вместе с девочками, распрощалась, как всегда, будто в последний раз, и снова уселась в свое излюбленное кресло.

До дома можно было пройти, спустившись на два уровня вниз, пройти по туннелю направо, потом еще вниз, еще по ктуннелю, затем подняться на два уровня, отсчитать восемь дверей, и вот оно – жилище. Тиарий давно хотел перебраться куда-нибудь поближе к бабушке, но не получалось. У каждой семьи были свои причины, чтоб не обмениваться жильем: у кого-то рядом жили родственники, кому-то нравилось их жилье, и они не хотели менять его ни на какое другое. Да, можно было сократить путь, а теперь из-за внезапных планов Торы им придется делать круг по улице. А это почти в два раза дольше. И еще не известно, что там наверху: может, дождь пойдет или от цаберов придется убегать, которые так и норовят обстрелять всех живых внизу своим пометом. Это хорошо еще, что сезон пещерников не начался.

– Ну, и куда это ты собралась? – спросила Лана, понимая, что у Торы свои планы, а ее она приплела просто для того, чтоб у бабушки было меньше вопросов: со старшей сестрой ее хоть куда отпустят.

– Никуда. Просто не хотелось там, в темноте бродить. Помнишь, как в прошлый раз пришлось на ощупь идти?

В прошлый раз, и правда, ни одной зажженной масляной лампы им не попалось. Видать, жильцы все растащили по домам. Да и кто захочет делиться своим добром. Горючее-то еще добыть нужно.

– Смотри мне! – пригрозила Лана. – Мне велено тебя одну никуда не отпускать, привести домой в целости и сохранности.

– Ну и приведешь, – спокойно ответила Тора. – Куда я денусь-то?

Лана, прищурившись, посмотрела на сестру. Похоже, она не врет.

– Раз уж идем по верху, да еще с ведрами, давай хоть соберем что-нибудь, – предложила Лана.

– Конечно! Чего с пустыми-то ведрами тащиться? – поддержала Тора.

И Лана опять с подозрением уставилась на нее: слишком уж легко она согласилась искать личинок. Но Тора уже принялась с усердием ковырять носком ботинка кучу спрессованного мусора.

– Не так! – возмутилась Лана. – Сколько раз тебя учить? Нужно найти какую-нибудь плоскую штуку. Вот, как та – видишь? Черви выползают на поверхность, но все равно прячутся под такими досками, – Лана направилась к намеченному полуистлевшему листу железа.

– Никак не могу понять про эти деревья… – бормотала позади Тора, не спеша плетясь за сестрой.

– Чего? – не расслышала Лана.

– Про деревья, говорю. Как это они были повсюду? Если тут везде были деревья, то где же люди жили? На деревьях, что ли? Странно все это… Тебе не кажется, что бабушка сочиняет?

– А я вот никак не могу понять, зачем нужно было все портить на этой планете, чтоб потом искать новую… – Лана задумалась, уставившись на лист железа. Потом опомнилась, быстро подняла его, и потревоженные красные черви тут же закопошились, пытаясь поскорее спрятаться. Лана принялась торопливо хватать их, ведь любой знает, стоит немного зазеваться, и черви живо уползут в норы. Шустрее пищи, чем черви, пожалуй, не придумаешь. То ли дело личинки: только лениво копошатся, слепо тычась в жирные, бледные тела друг друга.

– Что стоишь? Хватай скорее! – крикнула она сестре.

Но Тора не подскочила. Она даже ничего не ответила.

Лана обернулась. Никого.

Лана поднялась, держа в руке толстого, извивающегося червя, и растерянно осмотрелась. Тора пропала. Сбежала все-таки, как и задумала. Только ведро оставила.

– Тора! Тооора!.. Вот ведь какая! – Лана внимательно всматривалась в неровную, покрытую буграми, поверхность. Здесь где угодно можно затаиться. А вот найти кого-то будет проблематично. Лана уже было хотела со злости пнуть по пустому ведру, которое оставила сестра, но сдержалась: представила, как Тора спряталась где-нибудь неподалеку и наблюдает за ней. Еще и хихикает наверняка. А если увидит растерянность старшей сестры, то вообще будет злорадствовать. В отчаянии Лана крикнула: – Смотри, только не долго!

– Ладно! – отозвалось откуда-то издалека.

Лана вздохнула. Удостоверившись, что сестра, по крайней мере, жива и здорова, она не стала ее искать. Снова повернулась к своей находке, но черви, воспользовавшись удачным моментом, все расползлись, оставив только ровные, круглые отверстия в земле. Лана подобрала ведро сестры и пошла домой. Они столько раз ходили этой дорогой, что Лана была уверена, Тора не заблудится.

Глава 5

Масляная лампа тусклым желтым светом освещала жилище. Здесь было все, что необходимо для комфортной жизни: удобная кровать в углу, стол с четырьмя стульями, небольшой встроенный шкаф, несколько полок на стенах, а на них множество баночек с запасами. Часть комнаты отделяла тонкая перегородка. Все было сделано из того, чтоТиарий находил на улице. Найдет случайную вещь или то, что когда-то было вещью, а теперь лишь лом, покрутит в руках так и эдак, и придумает, как ее можно использовать. Все шло в дело: обломки пластиковых листов, надежно скрепленные между собой, стали столешницами и сиденьями, легкие металлические трубки – каркасом для мебели.

Монотонный звук капель привлекал внимание и даже раздражал, навязчиво продалбливая дыру в сознании. Одара отвлеклась от своих дел, подошла к фильтру и поправила сбившуюся в сторону ложку, на которую должны были попадать капли, чтоб было не так слышно. Бренчать стало еще больше, теперь к булькающим звукам добавилось еще и тонкое дребезжание металла об стекло. Одара чуть подтолкнула ложку пальцем, всего лишь на какую-то долю, не видимую глазу. И еще раз. Звуки прекратились. Теперь капли бесшумно стекали по ложке в стеклянную емкость.

Фильтрование воды – это очень кропотливый и долгий процесс, но без этого нельзя. Фильтр – это первая вещь, которой обзаводилась молодая семья. Несколько трубок с затолканными внутрь тряпками и песком очищали воду от примесей и делали ее прозрачнее. Но этого все равно было недостаточно, чтоб избавиться от запаха. Впрочем, к нему так привыкли, что считали неотъемлемой частью. Главное, добиться прозрачности, медленно, очень медленно пропуская воду через фильтр. И так капля за каплей. Это был очень долгий процесс. Нужно было все время следить, чтоб в верхней чаше всегда была вода. Фильтр работал постоянно, не пересыхая ни на мгновение. А потом очищенную воду непременно кипятили, и только после этого ее можно было пить.

Одара проследила взглядом за всей системой трубок, по которым медленно сочилась вода, добавила чашку мутной, желтоватой жидкости в самую верхнюю емкость.

– Ба рассказывала, что в древности воду пили прямо из ручья, не очищая, – как бы между прочим произнесла Одара.

– В древности много чего странного было, – отозвался Тиарий. – Я бы не смог пить неочищенную.

– Да, я бы тоже…

Одара взглянула на мужа. Он сидел у стола, на котором стояла лампа, и, приблизившись к свету, сосредоточенно колупал обмалевший ботинок Тары, пытаясь починить его, чтоб прибрать до младшей дочери. Лица его Одара почти не видела, лишь густые русые волосы, которые свисали длинными прядями и явно мешали Тиарию: он то и дело поправлял их. Одара хотела подойти, собрать его волосы в хвост на затылке, но сдержалась, удивившись этому своему порыву. Она всегда была сдержанной с ним, все тринадцать лет.

Тиарий был красивым мужчиной, это даже Одара признавала. Природа не обделила его ни внешностью, ни умом, ни силой. Даже кривой короткий шрам на левой скуле не портил его лицо. А то, что его семья несколько поколений жила в центре давало ему большие плюсы, особенно в юности, когда он был завидным женихом. Но Одара не любила его. Она все эти годы была хорошей женой, хозяйкой, матерью, но так и не смогла полюбить. Внешне их семья была образцом: никаких скандалов, всегда вежливые друг с другом. А уж как Тиарий смотрел на свою жену! Как восхищался ее красотой даже спустя тринадцать лет, будто они только-только познакомились. Но изо дня в день, как заклинание Одара мысленно проговаривала: «Я не люблю тебя». Она не решалась произнести это вслух, понимая, что ее муж – хороший человек, и обидеть его было бы несправедливо. Ведь он ничем не обижал ее. Вон, как соседи живут: дерутся через день, а в другой день просто кричат друг на друга. Тиарий был очень терпелив. Она сказала ему о своих чувствах лишь однажды, перед обрядом. Он ответил, что подождет и сделает все, чтоб она полюбила его. Но Одара ничего не могла с собой поделать. Нельзя заставить полюбить. Тем более, когда сердце уже занято. Или разбито.

– Ну вот. Может, еще какое-то время продержится. Тут бы кусочек шкуры пещерника… – Тиарий выпрямился и посмотрел на жену.

Это произошло так быстро и неожиданно – всего мгновение! – что Одара не успела отвести взгляд. И, смутившись, вдруг заметалась, переставляя банки на полке.

– Водоросли заканчиваются, – комментировала она, сердясь на саму себя.

– В ручье тоже почти не осталось, – поддержал разговор Тиарий. – Ни рыбы, ни водорослей… Рыба в этом году никому не попадалась. Люди понимают, что когда-нибудь даже водоросли исчезнут, и запасаются, не давая им разрастись. Неразумные…

– Нужно будет поэкономить…

– Я раздобуду, – уверенно сказал Тиарий.

– Ты слышал про девочку с окраины, которую на днях казнили?

– Да, слышал, – Тиарий помрачнел. – Я считаю, что давно пора пересмотреть законы. Ну, какая же она преступница?

– Она нарушила древний закон… – робко возразила Одара.

– Глупости это, а не закон! – возмутился Тиарий. – Разве может ребенок быть преступлением? И не важно, с одобрения общества он рожден или нет. Это новая жизнь, она всегда во благо. Этот закон уже давным-давно нужно отменить!

– И тогда все начнут творить, что им вздумается. Порядок нарушится.

– А от того, что казнят бедную девочку порядка станет в разы больше! – хмыкнул Тиарий. – Наказывать нужно истинных преступников: убийц и воров! А не глупых девчонок, которые виноваты лишь в том, что по наивности и неопытности посмели влюбиться и довериться мужчине.

Одара пристально посмотрела на мужа и промолчала.

– Знаешь, откуда пошел этот закон? – продолжил Тиарий. – Потому что камню нужна сила. Ба рассказывала, что в древности, когда после катастрофы только обосновалось поселение, нужно было очень много силы, чтоб охранять людей, чтоб построить стену. А откуда ее взять? Тот колдун создал очень жесткие условия: за любую провинность – казнь. Настоящие преступники быстро закончились, нужно было придумывать новые причины, чтоб подпитывать камень. Да все прекрасно понимают, что без камня нам не выжить! Но иногда доходит до абсурда! Люди в то время боялись из жилищ выходить. Не так посмотрел, не то сказал – казнь… Сейчас при Готрине послабление настало. Но этот закон… – Тиарий покачал головой. – Это пережитки прошлого. Законы давно пора пересмотреть! И я не понимаю людей, которые ходят смотреть на это. А еще больше не понимаю родителей этой девочки, которые не заступились за свою дочь.

Одаре не нравился этот разговор, она уже пожалела, что начала его. Тиарий распалился, того и гляди, пойдет что-нибудь доказывать Готрину, а то и требовать отмены закона. Где это видано, чтоб кто-то оспаривал порядки? Так и до беды не далеко. Помнится, в старые времена за спор с колдуном тоже полагалась смертная казнь.

– Что-то девчонки задерживаются… – Одара попыталась сменить тему.

– Они у ба. Наверняка рассказывает им опять свои истории. Ты же знаешь, как они любят ее слушать.

– Или опять учит их читать, – вздохнула Одара.

– Ты так говоришь, как будто это плохо, – усмехнулся Тиарий.

– Глупости все это! Нужны полезные навыки: пищу добывать, одежду ремонтировать. А чтение им в жизни не пригодится, давно уже нечего читать. Я за свою жизнь не встретила ни одного написанного слова, и ничего, как-то обошлась без этого. И даже прекрасно себя чувствую. И какой толк, если бы я потратила годы на это пустое учение?

– Ну… всякое может случиться. Когда-нибудь это может им пригодиться.

– Не говори ерунды! Тебе пригодилось? По-моему, здесь, кроме тебя и ба, уже никто и не знает, как выглядят письмена. Ну, и кроме девчонок наших.

– Мне пока не пригодилось, но кто знает, что будет через год, через пять лет. – Тиарий подошел сзади к жене и нежно обнял ее.

– Ну, не знаю… – выдохнула она, млея от едва ощутимых поцелуев, которыми Тиарий покрывал ее шею, и одновременно противясь этому чувству. – Мне кажется, это пустая трата времени…

– Угу…

Щеки Одары разгорячились, она прикрыла глаза и слегка поежилась от мурашек, которых разбудили поцелуи Тиария. Не глядя, она машинально взяла с полки очередную банку и качнула ее.

– Жир тоже заканчивается…

– Угу… – отозвался Тиарий.

Мурашки уже добрались до затылка и легонько щекотали его. Вдруг послышался шорох в углу, со стороны кровати, и Одара будто очнулась. Она открыла глаза и отстранилась от мужа:

– Сейчас уже девочки придут.

– Ну и что? Мы ничего такого не делаем, – шептал он ей в ухо, и от его шепота снова просыпались навязчивые мурашки. – Я люблю тебя.

Одара не ответила. Сдержанно вздохнула, уставившись на вычурные тени на стене, едва шевелящиеся от пламени лампы. Брови ее дрогнули от каких-то никому неведомых страданий, но она промолчала. И как же Одара обрадовалась, когда шорох в углу повторился!

– Лила проснулась, – сказала она, мягко, но уверенно высвобождаясь из объятий мужа.

Он не пытался удержать ее.

Маленькая белокурая девочка села в постели и принялась тереть заспанные глазенки. Одара торопливо подошла к ней и присела рядом. Кровать была настолько низкой, что едва выступала над полом. Зато на ней была настоящая постель: старый матрас, застеленный латаной–перелатаной простыней, и одеяло, из-за множества заплаток, нашитых одна на другую, уже было не разобрать, какое оно было прежде. Все это хранилось в семье уже несколько поколений. Настоящая старинная постель – это было дорогое удовольствие, которое мог себе позволить не всякий. Да и невозможно было ее где-то раздобыть. Разве что выменять на что-нибудь такое же дорогое. Уже давно не из чего было изготовлять ткань, поэтому все тряпичное бережно хранилось, прикладывалось и передавалось по наследству. Оно стоило того: старинная ткань была мягкой на ощупь и такой приятной к телу, не сравнить с шуршащими пластиковыми одежками. Но ее осталось так мало, что даже ветхие лохмотья подшивали и штопали, пытаясь сохранить еще хоть ненадолго.

Скрипнула дверь, и все тут же обернулись на звук. Даже малышка Лила повернула голову, чтоб посмотреть, кто пришел.

Бренча ведрами, вставленными одно в другое, в жилище протиснулась Лана. Второй рукой она придерживала драгоценную ношу за пазухой. Вот было бы обидно, если бы та нечаянно выскользнула. Изгиль, конечно, старательно завернула лепешки, но мало ли. Лучше подстраховаться.

– Что так долго? – строго спросила мать. – Опять рассиживали у ба? У вас что, дел больше нет?

– Нет, мы у нее совсем недолго были. Мы сначала червей искали, чтобы ба отнести, – Лана подняла глаза в потолок, словно ища там подсказки. – Их так мало сегодня попадалось. Не знаю, может погода такая. А потом быстренько занесли, и обратно. И вот еще насобирали, – она чуть наклонила ведро, где на самом дне копошилось несколько червей.

– Какие молодцы! – обрадовался Тиарий. – Добытчицы вы мои! Не дадите отцу в старости от голода помереть.

Одара даже не взглянула на добычу, молча вынула из постели младшую дочь и усадила ее на горшок.

– Ба передала лепешек, – Лана достала из-за пазухи пакет, сквозь который просачивал