лИса

Стрингер

– Алло, добрый день, – звучит в трубке уверенный женский голос.

– Добрый.

– Это Дмитрий?

– Да, чем могу?

– Вас беспокоят из информационного агентства АМИ-Новости. На соседней с вашим домом улице только что произошло убийство. Застреленный – азербайджанец, фальшивомонетчик. Труп лежит во дворе. Если это возможно, мы бы попросили вас сходить и сделать для нас пару снимков. Пока милиция не приехала. Сейчас я вам скину СМС с адресом происшествия и нашими контактами.

– Ооок! Жду адрес, уже выхожу.

Дзыньк – на телефон падает СМС-ка. Я хватаю свой кэнон, прыжками, через пять ступенек, вылетаю во двор и бегу по указанному адресу. Действительно лежит труп и возле него уже толкутся несколько человек. Делаю пару кадров. Подъезжает скорая – еще кадр с санитарами на фоне. Слышится сирена наряда милиции, въезжающего во двор. Обрисовывают, грузят, оцепляют, начинают опрашивать. Еще пару кадров, и надо валить, пока до меня не докопались. Иду домой, захожу на FTP агентства по присланному ими в этой же СМС-ке паролю, нахожу уже созданную там папку со своим именем и сгружаю фотки.

Отлично. Я с ними раньше никогда не работал, и это хорошее начало. Слышал, что у АМИ высокие расценки и, как минимум, у меня теперь есть доступ к FTP агентства – всегда смогу при надобности что-то срочное закинуть. Но, скорее всего, завтра мне пришлют на подпись договор о сотрудничестве. Как они узнали про меня, откуда им известно, где я живу, а также номер моего телефона – вопрос риторический. Раз от раза безуспешно добиваешься контакта с каким-либо серьезным агентством, а на самом деле ты уже в их аналитической базе и данные о тебе наверняка уже давно сложены в папочку под названием «Москва: стрингеры».

Я – стрингер. На журналистском жаргоне это внештатный фоторепортер или фотокорреспондент-фрилансер, который сотрудничает с различными новостными агентствами в частном порядке. Свободный фотожурналист. Это можно называть как угодно. Суть всегда одна – съемка и продажа актуального новостного фотоматериала. Я работаю по Москве и иногда ближнему Подмосковью. Как правило, выезжаю на ежедневные городские события, на те, зачастую, на которые нет времени получать аккредитацию для своих агентских репортеров. Сегодняшний случай довольно необычный, так как, чаще всего, для меня это рутинные съемки – задания, на которые меня направляет начальник корреспондентской сети одного из старых московских агентств. Для них я работаю внештатно на постоянной основе. Своего рода оксюморон – штатный стрингер. Я делаю работу, на которую не хотят отвлекать ограниченное число штатников, получающих за этот же труд в несколько раз больше. У меня нет определенного оклада. Стрингеры получают зарплату за каждый отдельный проданный агентству материал. Хотя, в большинстве случаев, мои доходы целиком зависят от моей же инициативы. А деньги на жизнь в Москве ой как нужны… И потому я нахожусь в постоянном напряжении, поиске и готовности в любой момент выехать на съемку.

На сегодня пока ничего не запланировано. Но я все равно сажусь в метро и еду в сторону «Конторы», как между агентскими фотографами называется мое постоянное агентство. Буду гулять где-то рядом. Либо сидеть в кафе в торговом центре возле офиса, либо тусоваться с парнями в корреспондентской – может какое-то задание и мне перепадет.

Москва в Измайлово, районе, в котором я снимаю свою хрущевку, очень приятна для жизни – спокойная, теплая на ощупь, зеленая, с чистым воздухом. Это в принципе не вяжется с провинциальными представлениями о столице. Когда-то мы с Ленкой, понаехав в «Нерезиновую», нашли эту квартиру через форум московских буддистов. Произошло это случайно. Вариант, о котором мы договаривались изначально, вдруг отпал.

– Я передумала сдавать, – заявила владелица квартиры, советского типа, полная женщина лет шестидесяти, со сбитыми колтуном, немытыми волосами. Фактически сидя в подъезде на ступеньках, мы долго перебирали варианты. Квартиры были все как на подбор: либо по космическим ценам, либо на космическом расстоянии от центра. Но тут одна наша знакомая скинула объявление с адресом форума.

– Ну и пусть не буддисты, на форуме не видно. Да и на лбу это не написано, – сказала она.

«Действительно» – рассудили мы с Ленкой, и, недолго думая, договорились о встрече с владельцем. Дом оказался прямо возле метро Первомайская. Владелец – Женя, парень лет тридцати, смахивающий в своих очках с металлической оправой на типичного вечного студента. Стоя в прихожей на стремянке, он оценивающе взглянул на нас:

– Ну, ребята, вы шустрые. Я только час назад объявление повесил. Если все устраивает, можете уже через недельку вселяться, а я за это время постараюсь ремонт доделать.

– Нам бы прямо сейчас, такая ситуация, на улице остались, – умоляюще протянул я.

– Ну как сейчас? – удивился Женя. – Тут еще прихожую надо покрасить и вообще…

– Мы сами все докрасим, вы только покажите, что да как, – включилась Ленка.

Женя еще раз оглядел нас:

– Ну ладно, разберемся, – тогда я в ИКЕЮ сгоняю, кровать вам привезу.

– Урррааа, – закричали мы хором.

Женя заулыбался.

– Контракт не будем, наверное, делать – сказал он, подумав, – лучше, когда на доверии.

– Жень, – начал я осторожно, – тут такое… Неудобно даже… Мы это… не буддисты. Случайно на твое объявление наткнулись.

Женя усмехнулся:

– Ну буддисты вы или не буддисты, это не так важно. Наткнулись – значит, все верно сделали. Значит, были какие-то предпосылки.

Мы облегченно вздохнули. Буддизм – удивительное учение. И очень, оказывается, полезное.

Я уже подъехал на Киевскую и выходил наружу, к торговому центру Европейский, как телефонный звонок вывел меня из состояния прострации:

– Але, Дмитрий? Это снова АМИ-Новости. Получили фотографии. Спасибо, отличная работа! Завтра пришлем договор о сотрудничестве. Распечатаете, подпишите, сфотографируете подписанный экземпляр и вышлите нам. Будем время от времени к вам обращаться.

– Хорошо, спасибо!

– Еще один момент, чтобы два раза не ходить. Поснимайте пожалуйста нам еще выпечку сегодня.

– Эмм… В смысле?

– Ну булки, рогалики, что там еще бывает на полках. В кулинарию зайдите и сделайте несколько кадров.

– Хорошо, понял, через полчаса скину.

– Рада знакомству, до свидания.

– Взаимно. До связи.

Я огляделся по сторонам и нырнул в ближайшую кондитерскую. Сходу сделав несколько кадров, не дожидаясь реакции опухшего охранника, я выскочил наружу и снова двинулся к Европейскому.

Моим «местом» была итальянская кофейня, сразу на входе в торговый центр. Я зашел внутрь, поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, достал ноут и уселся за давно облюбованный угловой столик у окна. Официантки меня уже знали. Одна из них, дождавшись кивка, принесла маленький американо и улитку из слоеного теста с изюмом – Пан-о-Розан. Мои вкусовые пристрастия после развода зафиксировались на одной точке и дальше двигаться, видимо, не планировали. В течение дня – кофе с булочками, дома – яичница с сыром, чай и консервы. Иногда я забредал в столовку и брал борщ с варёным картофелем на второе. Не то, чтобы я не любил поесть, просто это перестало иметь значение. Любая еда превратилась в обычный комплекс белков, жиров и углеводов.

Я садился за ноут и мониторил события в Москве, одновременно ожидая писем на электронку. Никаких специализированных форумов, лишь электронная почта и Твиттер, чутко реагирующий на любое движение в обществе, и еще чтобы всегда иметь контакт с любым редактором. Чем проще, тем лучше.

Через час пришло сообщение из Конторы. Аккредитация на съемку какой-то международной конференции в гостинице «Украина». Похоже, на сегодня это вся работа. Я прикинул по карте, что идти мне минут тридцать, и рассудил, что времени до начала более чем достаточно. Рассчитался с официанткой и пешком вдоль Москвы-реки двинулся на съемку.

Снимать нужно было только портреты, причем лишь из предназначенного для журналистов участка зала. Нацепив на камеру телевик, я методично несколько раз прошелся по всем лицам за круглым столом, особое внимание обращая на выступающих. Все про все заняло часа два. С сознанием выполненного долга я вернулся на Киевскую и, сев на синюю ветку метро, поехал домой разбирать отснятое.

Говорят, что хороший стрингер должен быть одиноким волком. Целеустремленным, мобильным и эффективным. Прожив год в одиночестве, я четко осознал, что хороший стрингер никому и ничего не должен.

Дома тихо и очень пусто, лишь рокот холодильника и пьяные крики во дворе за окном. «Надо бы еще пробежаться», – думаю я, располагаясь с ноутом за кухонным столом. Под прохладный кул-джаз Майлза Дэвиса, разбираю съемку, попутно вписывая имена отснятых людей в свойства файлов. Иногда, когда у кого-то из снимаемых нет бейджика, я просто записываю его имя на салфетке, рядом с номером отснятого файла. Самое запарное, когда имеешь дело с каким-то новым для тебя видом спорта, где ты ни сном ни духом об именах и статусах спортсменов. Если имя не записано, фотку будет невозможно продать. В этой сфере сопутствующая фотографии информация представляет половину ценности. Закончив со съемкой и загрузив ее на FTP Конторы, я обуваю свои старенькие найки и выхожу на пробежку.

Когда мы разошлись с Ленкой, я начал бегать по вечерам в Измайловском лесопарке. Вначале просто, чтобы отвлечься от тоскливых мыслей, а затем втянулся и начал использовать бег как своеобразную медитацию, чтобы расставить мысли по полочкам и проанализировать прошедший день. А день сегодня такой же, как и триста шестьдесят четыре предыдущих в этом году. День как день. Так что после третьего километра начинают возвращаться тоскливые мысли. Пробежав пятерку, я возвращаюсь домой и залезаю под душ. Затем в тишине пью чай и ложусь спать. Завтра с утра могут быть съемки, и хорошо бы встать пораньше.

Москва

Синяя, Арбатско-Покровская ветка метро – мой ежедневный маршрут. Тридцать минут в одну сторону, час – туда-обратно. Изо дня в день я отдаю минимум один час жизни подземному миру Москвы. Как бы ни был распланирован день, начинается он с того, что я ныряю в метро на Первомайской и выныриваю на Киевской. Несмотря на то, что многие задания я мог бы взять и из дома, все равно предпочитаю находиться где-то возле Киевской, чтобы при случае более оперативно отреагировать на запрос. Это уже вошло в привычку и, может быть, даже стало неким ритуалом. Несмотря на кажущуюся мобильность и оперативность, внутренне я все-таки инертен и неповоротлив. Проложив в жизни некую колею, годами скольжу по ней как истинный конформист. И выход за пределы всегда стресс. Но мои алгоритмы так отточены, что все работает слаженно и бесперебойно, словно поршень двигателя, неизменно преобразующий энергию в поступательное движение.

Сегодня мои ритуалы преподносят неожиданный сюрприз. Я выхожу из метро и вижу густой черный дым, поднимающийся в районе кораблика на Бережковской набережной. Не раздумывая ни секунды, бегу туда. Так и есть – горит плавучий ресторан «Викинг». Несколько пожарных расчетов уже работают. Звонит мобилка:

– Але, Дима? – звучит голос моего «непосредственного» из Конторы.

– Да.

– Ты, где сейчас? На Бережковской ресторан горит.

– Я здесь, уже снимаю.

– Молодец, ждем.

Я – молодец. Неужели я это услышал. Неужели я сейчас слышал именно это. Твою ж дивизию в открытую диафрагму. Для этого стоило чему-нибудь сгореть.

Бегаю, снимаю. Близко не подпускают, но и сильно с точек съемки не сгоняют. Похоже, МЧС-ники понимают, что я тоже работаю. Уже пятнадцать пожарных расчетов. За оцеплением из гражданских лиц бегаю лишь я. МЧС пригнало два пожарных катера. Масштабы впечатляют. Огонь вспыхнул на третьем этаже и уже перекинулся на второй. Деревянный, с конской мордой на носу, кораблик, весь окутанный черными клубами дыма с вырывающимся из-за него пламенем, выглядит так, будто жить ему осталось совсем недолго. На бортике второго этажа прямо над огромным красным баннером «День победы» выстроились с десяток пожарных в масках с баллонами на спинах. Оборачиваюсь на движение сзади – рядом снимает Илья, штатный фотограф одного из ведущих агентств. Мы перекидываемся приветствием и работаем дальше. «Я-то ладно, случайно, а вот он как попал сюда так оперативно?». Промелькнула мысль: да вообще-то и я не случайно – ритуалы, алгоритмы… Ну и, в общем-то, это же Илья, а он сверхчеловек, и это без шуток. Таких спецов, как Илья, по пальцам в Москве можно пересчитать. И я каждый раз в этом все больше убеждаюсь. Сейчас я отснял уже более чем достаточно, но вошел в раж и добиваю флешкарту камеры – дымом, огнем и людьми, снующими среди всего этого безумия.

Иду в Контору – уставший, но довольный результатом. Захожу сразу же в отдел, где девчонки формируют интернет-ленту агентства. Подхожу к одной из них, Свете, и протягиваю флешку.

– Фуу, Дима, ты откуда? – затыкая носики, хором заголосили девчонки.

– Так пожар же снимал. Побочные эффекты.

– В душ срочно!

– Ну, надо домой ехать.

– Так дуй скорей, а я поставлю сейчас все на ленту, – говорит Света, возвращая флешку.

В отдел зашел мой непосредственный. Высокий сухощавый мужчина лет сорока пяти, с резким голосом и проницательным взглядом.

– О, Дима, ты снял? – спрашивает он. – У меня для тебя есть еще кое-что сегодня. Домой заскочи, сполоснись и вперед. – Он протягивает мне лист бумаги с распечатанным заданием.

Я ныряю в подземку. Итого, сегодня я проведу под землёй уже два часа.

Снять надо очередь в Пушкинский музей. Да, именно очередь в кассы. Как москвичи стоят за билетами. Дома споласкиваюсь, надеваю свежую футболку, джинсы и бегу снимать. Пара съемок в день, и уже совсем скоро я буду сказочно богат. Если раньше не свихнусь от документирования всякого унылого говна. В Пушкинский музей действительно километровая очередь. Дают Пикассо. Из собрания Национального музея Пикассо в Париже. Люди хотят если не прикоснуться к прекрасному, то хотя бы просто на него посмотреть, отстояв за этим несколько часов в живой очереди. Снимаю со всех возможных ракурсов постные лица любителей культуры и топаю на заслуженный отдых. Только захожу домой – звонок на мобилу. Это Света, из Конторы:

– Мы тебя аккредитовали на еще одно мероприятие. Сейчас скину на почту подробности.

Ночной концерт, посвященный семидесятипятилетию Московского метрополитена в вестибюле станции метро Кропоткинская. Дирижер Рахлевский с камерным оркестром. Ну что ж, настало время и мне окультуриться. Итого, уже три часа под землей. Хотя, сегодня домой я уже не попадаю, значит, – два с половиной. Так из этих часов можно когда-нибудь чью-то коротенькую жизнь собрать. И спустить под землю.

Я сижу на Кропоткинской. Подогнали два фирменных красивых состава. Музыка хороша, но я ее практически не воспринимаю из-за навалившейся ночи и усталости. Надо снимать. Слушатели – это согнанные после работы служащие метрополитена. И, похоже, они тоже слабо вникают в происходящее. Кое-кто держится, некоторые же сильно не парятся и просто спят в вагонах. Но музыка хороша, безо всяких сомнений. Отсняв, я на первом же утреннем еду домой. Обнимая сумку с камерой и стараясь не уснуть по дороге. Сижу, забившись в самый угол, и по белкам глаз пассажиров мысленно выставляю баланс белого в вагоне.

Дома тихо и пусто. Не слышно даже соседей. Временами это начинает жутко давить, и я не могу обходиться без музыки. Даже засыпаю под «Гражданскую оборону» или какой-нибудь эмбиент типа «Афекс Твина». Просто чтобы убить тишину. И еще чтобы заглушить мысли. Надо собрать все вещи, напоминающие о Ленке, и выложить на улице возле мусорного контейнера – может, хоть бомжам пригодятся. Пройдя все стадии разрыва отношений, я теперь просто злюсь на себя. Я отнюдь не Заратустра и одиночеством не наслаждаюсь. Но принимаю его как должное наказание. Да еще все эти съемки вгоняют в депрессию. Ловлю себя на мысли, что оживаю на протестах и всяческих экстремальных ивентах. Не раз уже закрадывалась мысль поехать снимать какие-нибудь локальные конфликты, которых всегда более чем достаточно. Жить на войне. Быть как Стенли Грин и Джеймс Нахтвей. Но меня держит – смешно, но это правда – то, что я в агентстве. Вроде же как семья. Хоть я и не в штате, но все же они меня поддерживают на плаву. И я чувствую себя нужным. А в командировки отправлять не спешат – ведь и тут побегушек более чем достаточно. Скоро придет Женя, и ему нужно заплатить за квартиру двадцать пять тысяч. И несмотря на то, что Контора приносит мне в месяц тысяч тринадцать-пятнадцать – все равно я держусь за нее обеими руками, остальное зарабатывая на стороне. Некая устроенность, пусть даже иллюзорная, меня удовлетворяет. Я живу так уже три года, из которых год – один. Когда наши ссоры достигли пика, Ленка уехала в Италию и уже вышла там замуж за итальянца. И это хорошо. Пусть у нее все будет. С такими мыслями я засыпаю на диване, даже не раздеваясь, – забываюсь тревожным сном, чтоб хотя бы часа четыре подремать, не потеряв окончательно сегодняшний день.

Я мог бы проспать и сутки. Съемок не было ни в этот, ни на следующий день. А искать самому стало вдруг невыносимо лень. Да, сверхчеловек, если ты хочешь высоко подняться, пользуйся собственными ногами. Зато через два дня непосредственный подогнал мне одну съемку на весь день: в Москву прилетел писатель Фредерик Бегбедер, презентовать свою новую книгу «Французский роман». И я ходил вместе с ним по городу, начиная с утра и до самого вечера, снимая его безобидные выходки. Фредерик оказался человеком вежливым и тактичным, но, дабы поддержать свою скандальную репутацию, периодически в течение дня устраивал маленькие шалости: то у девчонок на животах расписывается, то шампанским книжный магазин зальет, а то и в баре на диджейскую стойку заберется. В общем-то было весело. Весело и интересно. А вечером я вернулся в свою квартиру, зашел на кухню, бросил на стол связку ключей, достал кастрюлю и набрал воды, чтобы сварить макароны. Поставил кастрюлю на газ, сел и стал тупо наблюдать, как греется вода. Когда поверхность воды замутилась, готовая вот-вот уже закипеть, выключил газ, пошел в комнату, лег на диван вниз лицом, и, даже не раздеваясь, провалялся так до самого утра. Время уходит, минута за минутой, день за днём, год за годом. Что я делаю в этой жизни?

Протест

Последний день весны. Остался месяц до момента, когда я обычно забиваю на все: пускаю в свое жилище за покрытие расходов аренды кого-то из знакомых, а затем сваливаю из Москвы на один расслабляющий фестиваль в российские леса. Раз в году устроить себе отпуск просто необходимо. Ровно месяц. Но месяц – это месяц, и его нужно еще отработать. Возле подъезда бабки на скамеечке перемалывают кости проходящим мимо девчонкам в коротких юбках. На углу мороженщик лениво отсчитывает сдачу молодой парочке. А я иду к метро и мысленно представляю себя летящим по тротуару на велосипеде. Очень хочется горный двухподвесочный. Не для работы. Просто, чтобы был. Чтоб наматывать круги по району, когда одолевает смурь. Так и время бы быстрее катилось. Бегать каждый день тяжело и можно было бы чередовать – день бегом, а день на велике. А то и вовсе целиком уйти в велосипедное измерение. В лицо весенний ветерок, а ты мчишь по незапланированному маршруту, меняя его ежеминутно только лишь по своей прихоти. Наверное, я бросил бы и спать по ночам с перспективой полуночных вело-вылазок. Большие расстояния, привалы в ночных кофейнях. Знакомства с особенными людьми, так же, как и ты, обгоняя тени, рассекающими пространство ночной Москвы. «Да, конечно, когда-нибудь я куплю себе велик, …а сейчас не по деньгам, и не по времени», – думаю я, и, войдя в метро, сбегаю вниз, перепрыгивая через три ступеньки по движущемуся эскалатору.

Еду на Триумфальную площадь или, как ее называют в народе, Маяковку. Каждое тридцать первое число в шесть вечера, несмотря на запрет властей, здесь собираются «несогласные», чтобы отстаивать право на свободу собраний. Они заранее готовы к разгону ОМОНом, задержаниям и арестам. Акция так и называется: «Стратегия-31», по номеру статьи Конституции, гласящей что: «Граждане Российской Федерации имеют право собираться мирно без оружия, проводить собрания, митинги и демонстрации, шествия и пикетирование». Изначально идею предложил национал-большевик и русский постмодернист Эдуард Лимонов. Или просто Дед. Фишкой Стратегии стали методичность и упорство участников акции. И в дождь, и в снег, и в дачный сезон, и под Новый год – несогласные выходили на Триумфальную, словно в наряд по службе. В какой-то момент у них получилось сделать «Стратегию» очень массовой и даже модной среди столичных хипстеров. Власть же никогда акцию не согласовывала, ссылаясь на то, что место уже зарезервировано под другие, в частности прокремлевские, мероприятия. Из нашей братии здесь собирались просто все. Агентские фотографы, стрингеры, газетчики, фотожурналисты, видеооператоры, блогеры и иже с ними. И даже те легендарные мастодонты документальной фотографии, которых можно встретить лишь на тусовке во время проведения Visa pour l’Image во французском Перпиньяне1, тоже были тут. В общем, возможность увидеться со всеми и пообщаться, зависнув в баре по окончании съемок. Если, конечно, во время акции случайно не повяжут как участника.

Когда я вышел из вестибюля станции «Маяковская», площадь была уже оцеплена милицией и заполнена народом. И это несмотря на то, что до акции оставалась еще пара часов. Внутри оцепления розовощекие молодые люди из какой-то прокремлевской организации устроили пункт приема донорской крови. С трибуны на всю площадь звучали призывы: «России нужна ваша кровь!» и все в таком же духе. В мои задачи не входило снять масштаб происходящего, скорее, я документировал то, как милиция «винтит» протестующих. А также фиксировал свидетельства возможных нарушений при задержаниях рядовых участников акции и формально снимал аресты главных активистов и правозащитников. Их присутствие я, отсняв несчетное количество митингов, уже чувствовал за версту. Главные лица, что были мне нужны: Лимонов, Немцов, Яшин, Удальцов, Лев Пономарев и старенькая Людмила Алексеева. Собрать весь пасьянс в такой давке, конечно, невозможно, но стремиться к этому желательно.

– Уважаемые граждане, вы мешаете проходу других граждан, – раз за разом надрывается в мегафон мент в десантном берете. Я протискиваюсь мимо него, и он, направляя рупор мне прямо в ухо, с надменными нотками проговаривает, чеканя каждое слово:

– Уважаемые граждане, зайдите в метро, вы мешаете проходу других граждан!

«Мне не надо в метро, у меня, чувак, такая же работа, как и у тебя. И тебе давно бы надо уже понять это», – думаю я и продираюсь дальше вглубь толпы.

Не дожидаясь появления лидеров «несогласных», бойцы ОМОНа, в шлемах и защитных жилетах, выстроились в цепь и начали выдавливать народ. В том числе – фотографов, журналистов и просто проходящих мимо горожан, оттесняя их в сторону здания Минэкономразвития РФ. Те менты, что стояли в оцеплении, вели себя вполне адекватно и агрессии не проявляли. Когда звучала команда, они просто брались за руки и, надавливая словно прессом, теснили людей, размазывая их по стенам метро. Зато группы задержания работали точечно и креативно. Они выбирали жертву и принимались давить вместе с оцеплением. А затем, используя силу сопротивления намеченного участника, лихо выдергивали его через оцепление из толпы, и бегом, крепко держа за четыре конечности, тащили свою добычу в автозак. Гул толпы нарастал. Из колонок на трибуне, включенных на максимальную громкость, зазвучал Цой: «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве, пожелай мне удачи в бою…». Похоже, несогласных этот «кровавый» саундтрек происходящего еще больше подстегнул к решительным действиям. Создалось полное ощущение, что власть хочет эскалации конфликта, а не его решения, ведь в противном случае, как минимум, включали бы что-то менее возбуждающее. Метрах в десяти от себя периферийным зрением я засек какое-то необычное шевеление в толпе и инстинктивно устремился туда. Лишь только я успел заметить Сергея Удальцова и, вскинув камеру над головой, сделать серию кадров, как его уже скручивали несколько омоновцев. Толпа передо мной вдруг расступилась, образуя своеобразный коридор для транспортировки задержанного в автобус. Мгновенно воспользовавшись образовавшимся пустым пространством, я двумя-тремя сериями сделал пару десятков кадров еще до того, как толпа сместила меня в сторону. Спасибо, товарищ Удальцов, свою миссию вы выполнили. Жаль, конечно, что я не успел снять то, как вам двинули локтем в лицо, но поверьте, я был максимально быстр и эффективен. Затем возле метро замаячило знакомое лицо Ильи Яшина. Его я заметил только потому, что рядом был один известный блогер, по кудрявой шевелюре которого можно было легко ориентироваться в этой суматохе. У него своя аналитика, и этим грех было не воспользоваться. Я рванул в сторону Яшина и попытался втиснуться между ним и ментами, которые пока еще только решали, как подступиться к защищенному соратниками объекту. Только я успел сделать несколько кадров широким углом сверху, как был оттеснен прочь от отчаянно сопротивляющегося Ильи. Он не сказал ни слова и был просто задержан по факту того, что он – Яшин, один из организаторов.

Кто-то потрепал меня по плечу:

– Дима, привет! – это был мой товарищ по борьбе с безденежьем – Гера. Невысокий, бритый наголо, немного развязный парень тридцати лет, тоже стрингер, не прикрепленный ни к какому агентству. Каждый раз он снимал для новых заказчиков.

– Есть маза, что Дед подъедет на Тверскую со стороны Театра Сатиры. Валим? – пытается перекричать толпу Гера.

– Пошли!

Мы, протискиваясь сквозь толпу, то и дело натыкаясь на оцепление, двинулись в сторону концертного зала имени Чайковского. Вскоре обнаружилось, что там перекрыт выход из метро и частью народа, попавшего в своеобразную ловушку, оказались театралы. Они стояли, откровенно не понимая, как зайти в здание театра, если все вокруг оцеплено и милиция периодически гоняет их с одного места на другое. В конце концов, милиция встала живой разделительной полосой на тротуаре вдоль площади и начала регулировать потоки людей. Теперь в сторону Белорусского вокзала можно было пройти лишь по левой части тротуара, а по правой – только в сторону Пушкинской площади. Навстречу попался Вася, последнее время снимающий для французов. Здоровый коренастый пацан гоповатого вида, в шортах цвета хаки, армейских берцах и арафатке, он являл собой воплощение профессионального фоторепортера, каким он представляется в массовой культуре. Тем не менее, за внешним видом Васи, как за камуфляжем, скрывался чуткий и умный человек.

– Повязали Деда, – только из машины вылез, и свинтили, – кинул нам Вася и устремился дальше к выходу метро.

– Черт, – выдохнули мы одновременно с Герой. И тут же устремились за Васей, подозревая, что у него-то уж точно есть какой-то особый план.

Мы не ошиблись, – прямо возле перехода стояли Немцов и Пономарев. Немцов, окруженный плотным кольцом соратников, раздавал брошюру «Путин. Коррупция» своего авторства. И рассказывал о «партии жуликов и воров, готовящих спецоперацию».

– Свободу Немцову, – послышался громкий женский крик из толпы.

Все рассмеялись, Немцов отмахнулся:

– Ладно вам, меня еще не взяли!

– Давайте, ребята, разбираем книжку, – засуетился Пономарев.

– Могу подписать, – добавил Немцов.

Буквально через несколько минут милиция добралась и сюда. Однако Немцова с Пономаревым не винтили, а настойчиво попросили пройти в автобус, предварительно оттеснив толпу в сторону. Бойцы вновь выстроились коридором, и журналисты, вперемешку с оппозиционерами, снова были выпровожены с площади на тротуар. В автозаки упаковали лишь нескольких самых активных, за упоминание имени Путина всуе. Мы с Герой, сообразив, что это на сегодня максимальный результат, перешли дорогу и двинулись в сторону бара, в котором обычно собиралась наша тусовка, чтобы оперативно слить съемку по вайфаю, потрындеть за жизнь, закинуть в себя чего-нибудь съестного, да попить пивка.

– Как отснялся? – спрашивает Гера, когда мы расположились в конце длинного стола в сумраке заведения.

– Скорее хорошо, чем плохо, – отвечаю я, – можно через твой лэптоп залью на FTP?

– Да, конечно, только я первый.

– Ладно, а я пока пивка попью.

Гера

– Не хочешь сгонять со мной в Карелию, на один клевый фестиваль? – спрашиваю я Геру.

– Не хочешь. А что за фестиваль? – Не отрываясь от монитора, отвечает он.

– Рэйнбоу, собрание семьи Радуги.

Гера взглянул на меня как-то недоверчиво, но, в то же время, с любопытством:

– Звучит интересно, прям по-сектантски. Я что-то слышал об этом… Хиппи-наркоманы?

– Напротив, как раз злые хиппи там строго запрещают пить алкоголь, дуть траву, ходить голыми в Вавилон и заражать эйфорией любви местное население.

– Нее, не поеду, ну их в жопу, ненавижу хиппи, – Гера провел рукой по своему бритому затылку, как бы подтверждая то, насколько он далек от хипповой жизни, – лучше в Москве пивка попью, да в июле на недельку в Киев сгоняю.

– Ок, считай, что я тебе не предлагал.

– Считай, что не предлагал.

Мы чокнулись бутылками чешского Пилзнера, и Гера снова уткнулся в монитор.

– На самом деле, я скоро сдохну тут от тоски. Только протестные съемки и бодрят, – начал я.

– Да, Дим, что ты оправдываешься? Собирайся и дуй, тебе это нужно, сними там историю про современных волосатиков, возьми второе место на World Press Photo2.

– Да я больше сменить обстановку, – кардинально сменить.

– Тоже правильно, но историю все равно сними! Ты фотожурналист или где?

– Попробую, но это будет вторично, а в первую очередь – сам момент. Я уже забыл, когда слушал музыку, а не снимал исполнителей. Это же Рэйнбоу. Хочу расслабиться и не думать о камере. Как говорит д'Агата: «Использовать технику проживания жизни»3.

– Бро, именно так и делаются лучшие в мире истории!

– Убедил, убедил, – усмехнулся я и залпом допил пиво.

Домой добрался уже за полночь. Включил комп, открыл почту. В электронке письмо от мамы:

«Сынок, утром я прочитала у одного хорошего астролога, Нины Маничевой, что в среду произойдет особенное Солнечное затмение. А закончится оно в Близнецах и созвездии Накшатре Мригашира. Это божественное созвездие, символ которого – Олень. Поэтому не удивляйся, если почувствуешь слабость, уныние, тревожность, беспокойство и рассеянность. Захочется взяться за множество дел одновременно, но так ни одного и не закончишь. Вероятно, ты столкнешься с обманом, враньем, дезинформацией. Могут появиться проблемы со здоровьем: головные боли, проблемы с ЖКТ. Но не беспокойся, к выходным все пройдет. Береги себя. Целую, твоя мама».

«Похоже, я постоянно живу в созвездии Оленя», – подумал я и, тапнув «ответ», отпечатал:

«Спасибо, мама! Предупрежден, значит вооружен. Люблю тебя».

Неделя действительно не задалась. Началось с того, что непосредственный отправил меня снять, как из суда выходит подававший там заявление актер сериалов, некий Павел Ждун, который решил развестись со своей пассией. Светские хроники, чтоб им сахара на матрицу.

Я стоял на Каланчевской возле Басманного районного суда, рассматривал распечатанную на принтере фотку Ждуна и ждал, пока он выйдет.

Внезапно дверь распахнулась. Я узнал его и вскинул камеру. Ждун попятился, и, прикрываясь от объектива, поднял в мою сторону руку с растопыренными пальцами. Затем, скривив лицо, чуть ли не плачущим голосом протянул:

– Что вы все за нелюди такие? Хотите, чтобы я руки на себя наложил?

Я опешил. Открыл было рот чтобы оправдаться, мол, работа такая, но он, воспользовавшись моим замешательством, юркнул в припаркованный рядом шестисотый «мерин» и захлопнул за собой дверцу.

Когда в Конторе я сказал непосредственному, что снять Ждуна не удалось, – он посмотрел на меня таким гневным и в тоже время пренебрежительным взглядом, что в первый момент я даже подумал, что остался без покровительства агентства.

– На кой ты с ним разговаривал вместо того, чтобы снимать?

– Я не разговаривал.

– Ладно, учтем – ответственное тебе нельзя доверять.

Естественно, в этот день съемок больше не было. «Ответственное»! Меня распирало от злости. «Во что я превратился? Меня, как ребенка, отчитывают за то, что я, словно папарацци, не снял личную жизнь какого-то актера! Меня, профессионального журналиста!»

Пару дней я просто мониторил происходящее в городе, но ничего интересного так и не нашел. Никаких заказов. Тишина. Вот для этого и нужны постоянные привязки к какому-то агентству, чтобы хоть иногда во время затишья что-то подкидывали. Пусть сомнительного качества и за минимальную оплату, ведь на подсосе в Москве долго не проживешь. К концу недели раздался звонок. Это была Света из аналитического отдела.

– Дим, Мила Йовович прилетела в Москву на съемки фильма. Точнее, Лео Габриадзе снимает сейчас с ней несколько сцен в центре города. Нам нужны ее фотографии, любые.

– А аккредитация?

– Нет аккредитации, и не спрашивай почему. Постарайся принести хоть пару кадров, я тебе скину предположительные адреса съемок.

Я уже не злился. Так уж устроена жизнь: на что злишься, то в ответку и прилетает. Папарацци так папарацци. Камеру на шею, телевик «семьдесят-двести» в рюкзак и погнал по адресу.

Все сложилось неожиданным образом. Я ждал на некотором расстоянии от съемочной группы. Подъехала легковая машина, из которой вышла Мила Йовович и здоровый мужик, вероятно, ее телохранитель. Вскинув телевик, я успел сделать кадр, после чего Мила меня заметила и, среагировав на камеру, вытянула, по кошачьи потягиваясь, вверх руки. Охранник же практически сразу заслонил ее собой. Два кадра и вышло. Тут же подбежали какие-то ребята с площадки и попросили меня больше не снимать.

Когда я подъехал в Контору, непосредственный несколько смягчился:

– Послушай, – сказал он, – в Киргизии беспорядки, мы пару человек туда отправляем, а тебе здесь сейчас побольше работы будет.

Это было, конечно, здорово. Но, тем не менее, почему-то захотелось бросить все и тоже махнуть в Киргизию, в Джалал-Абад или в Ош. И будь что будет… Но нет. На следующей неделе Женя придет за деньгами за аренду квартиры. Через три недели отдам ключи Гере. И укачу в Карелию. И буду там – голый и свободный – слушать ночные индейские барабаны и танцевать в свете костра. Такой у меня план. Буду держаться за него и за какой-никакой гарантированный заработок.

Меня действительно на какое-то время закидали заказами. От акций прокремлевских молодежных групп, расклеивающих стикеры «Мне плевать на всех, паркуюсь, где хочу» на неправильно припаркованные автомобили – до разнообразных концертов. Особенно порадовал Петр Мамонов на своем творческом вечере в Театре Эстрады. Народу было битком. Мне разрешили снимать только с одного места в зале. Я взял телевик и иногда щелкал затвором, а остальное время просто наслаждался этим королем маргиналов. Он постоянно зависал на какой-то ноте и заунывно нудил ее. А зал благоговейно и терпеливо это созерцал. Затем Мамонов замолчал на минуту, и тихо, с легкой грустью в голосе, произнес: «Вот и дома я так же – ууу-уууу-ууууу… А внук посмотрит на меня и скажет: „Деда, может хватит уже, а?“»

За несколько лет знакомства Гера впервые заехал ко мне домой.

– А что, неплохо устроился, – сказал он, по-хозяйски окинув взглядом мою хрущобу, – на месяц, говоришь? Я возьму, не спрашивай зачем, но возьму.

А я и не собирался спрашивать. Свой человек, можно квартиру доверить и вещи не убирать. Понятно ведь зачем – баб водить.

– Давай, угощай чем-нибудь, раз я уж доехал до тебя, – с усмешкой произнес Гера и развалился на диване. – Почему у тебя телика нет?

– Не смотрю телик. Зомбоящик – истинное зло. Чай?

– А что, пива нет?

– Да я не храню как-то… Покупаю и сразу выпиваю.

– Понял. Забыл, что ты питерский. Нищебродство и снобизм, так вроде про вас говорят?

– Да, именно. Я – нищеброд.

– Ты знаешь, от питерских это даже звучит как-то аристократично. Но пойми, скажу тебе по-московски – нельзя гордиться отсутствием денег.

– А я и не горжусь. Вы спрашиваете, мы – отвечаем.

Я заварил в чайнике зеленый чай и поставил диск Джона Колтрейна.

– Охереть, Димон! Это винил? Ты такой ретроград? Я не знал.

– Я не ретроград, я – пурист, чистый и суровый. Попомни мое слово, винил – вернется. Это же эстетическое удовольствие. К тому же, иллюзия обладания музыкой определенной группы. Уже не говоря о том, что процент от продажи альбома получат музыканты.

– Вот-вот, именно иллюзия, – зацепился за слово Гера.

– Весь наш мир – иллюзия, и деньги иллюзия, и музыка.

– Хорошо, хорошо, убедил. Это прикольно, что есть такие, как ты.

– Можно кино посмотреть, если хочешь.

– Но у тебя же нет телика!

– Фильмы я смотрю с компа.

– Так значит, фильмы он с компа смотрит, а вот музыку с компа – мы суровые пуристы.

– Просто у меня по-нищебродски – нет денег на проектор.

– Понял, не дурак. Что посмотрим?

– Давай что-то стопроцентно хорошее.

– И что ты считаешь хорошим?

– «Криминальное чтиво», например.

– То у тебя хиппи, то наркоманы – больше ничего нет?

– А чем тебе Тарантино плох?

– Ну хорошо, я начинал смотреть, но что-то пошло не так.

– Только у меня с сабами, я не смотрю с переводом. Хочется настоящие голоса актеров слышать.

– Чегооо? Я не понимаю по-английски. То есть ты предлагаешь, либо смотреть картинку, либо читать субтитры.

– Гера, ты че такой однозадачный?

– Ты – нищеброд, я – однозадачный, что не так?

– Во-первых, тебе как фоторепортеру нужно развивать периферийное зрение. А во-вторых, ты только вначале читаешь, а потом просто смотришь картинку, а подсознание периферийно считывает сабы. Обрати внимание, что ты не все время их читаешь, но всегда понимаешь, что говорят актеры. Да и вообще в жизни это очень полезное свойство.

– Да где оно нужно-то, кроме как в кино?

– Ну вот я, например, вижу девушку с красивыми губами. Смотрю ей в глаза, а периферийно считываю порванные на коленках джинсы.

– Ну ты брат, знаешь, чем меня зацепить. Да ну его, это кино, пусть винил твой играет, вроде неплохая музыка.

– Колтрейн. Он был одним из лучших саксофонистов в истории.

– А что с ним стало?

– Умер в сорок лет от рака печени. Для всех это было неожиданно, потому что он никому не рассказывал о своей болезни. Его даже канонизировали после смерти.

– Офигеть. Святой Джон Колтрейн? Не знал, что музыкантов канонизируют. Прикольная, наверное, с ним икона.

– Скорее Иоанн. Да, я видел картинку, там негр с саксофоном, из которого вырываются языки пламени. И на греческом: «Бог дышит через священный рог святого Колтрейна»

– Да ладно! Чууума! Мне он уже нравится. Убедил, Димыч, у предков в кладовке должна лежать моя старая вертушка, как поеду к ним – заберу, и пластинку Колтрейна куплю.

– Хорошее дело. Будешь тут месяц у меня – послушаешь пластинки, может еще что-нибудь понравится.

– Ты знаешь, меня, как в фотожурналистике, сопутствующая информация привлекает. Сама картинка без дополнительных сведений не так много стоит.

– Вопрос спорный, могут быть исключения.

– Да, но если Колтрейн не был бы собой, если бы тайно тяжело не болел, то и музыка, наверняка, у него была бы совсем другая.

– Да, есть в этом что-то.

– В этом вся суть! Ты рассказал про его личность – я прислушался к музыке. Знаешь что, пойдем на улицу, а? Проводишь меня до метро, а по дороге пивасика попьем.

– Пойдем.

Мы вышли на улицу, дотопали до метро, там в ларьке взяли по пиву и еще примерно с час болтали. О работе, агентствах, беспорядках в Оше и предстоящем футболе, к которому я был в общем-то равнодушен, но ездил по выходным в Химки снимать для Конторы матчи «Динамо». В качестве, так сказать, тренировки – так как больше одного-двух кадров на ленту у меня все равно никогда не брали.

Мурад

Когда на утро я заявился в Контору, в корреспондентской никого не было. Я решил покурить на улице и, спускаясь по лестнице, встретил непосредственного. Он же, увидев меня заметно оживился:

– Сгоняй в Кадаши, посмотри, что там по ситуации, да наших смени. Скорее всего будет потасовка, Удальцов уже там, – озабоченно сказал он.

– Активный какой чувак, боевой. Если где какая заморочка или разборки с вероятностью мордобоя – Удальцов уже там. Недавно только снимал, как он с Левым фронтом портреты олигархов жег.

– Да он вообще жгет, по жизни.

– Ладно, поехал, – ответил я, развернулся и пошел вниз по лестнице на улицу.

Споры вокруг территории, окружающей храм в Кадашевской слободе, велись уже давно. И это понятно: земля там стоит больших денег и выглядит очень привлекательно для застройщиков и инвесторов. Ночью строители при поддержке чоповцев, предвидя сопротивление, попытались экстренно снести оставшиеся старинные здания вокруг церкви Вознесения. До этого формально чиновники признали строения рядовыми и дали разрешение на снос. Но в Замоскворечье оперативно подтянулись активисты «Левого фронта», «Архнадзора», «Справедливой России» да и просто неравнодушные рядовые граждане. С другой стороны, на помощь ЧОПовцам подъехали «люди в масках» и братки на «Линкольне», с черенками от лопат в качестве оружия. Вскоре появилась и милиция, но ясности в это дело она не внесла. Затем тягач подтянул экскаватор и перекрыл Большую Ордынку, создав тем самым пробку. Начались первые переругивания и потасовки. Сообщения об обострившейся ситуации быстро разлетелись по блогам, что спровоцировало прибытие новой волны активистов и журналистов. Быдловатого вида бойцы, глядя на фотографов и операторов мутными глазами и даже не пытаясь вникнуть в суть, светили мощными фонарями в объективы, мешая фотографировать происходящее. Стычка сразу же привлекла внимание столичной общественности и в народе была прозвана «Битвой при Кадашах». Мы, из Конторы, сменяя друг друга, ездили дежурить, ожидая очередного обострения конфликта. Когда я подъехал на следующий день, ЧОПовцы цепью стояли вдоль забора. А защитники исторических зданий, заняв старую колбасную фабрику, которую тоже приговорили к уничтожению, объявили о бессрочной акции протеста. Их задачей было не допустить на территорию машины и строителей с отбойными молотками. В какой-то момент ЧОПовцы грубо вытеснили весь народ с площадки, а строители все же принялись работать отбойниками. Среди тех, кто попал под раздачу, оказался даже один депутат Госдумы. За день ситуация обострялась пару раз, доходя до штурма ограды активистами. В критический момент, прижатый толпой к забору, я успешно отснял действо по обе стороны баррикад. Собственно, эта съемка не была для меня чем-то новым, но тут я познакомился с одним интересным репортером. Это был чеченец Мурад. С виду типичный моджахед, но без бороды, а с трехдневной щетиной и широкой радушной улыбкой, служащей лучшим пропуском в любое охраняемое место. Во время затишья мы с ним неожиданно разговорились на тему стрингерства:

– А я вообще, когда начал снимать для агентства, не был фотографом, – усмехнулся Мурад, механически сфотографировав каких-то людей, проходящих мимо, – такое дело, война шла, работал в Грозном, оператором на местном канале TV. Как-то раз мне позвонили британцы, предложили на них поработать. Я беру фотоаппарат, снимаю руины, скидываю им фотки, а редактор и говорит: «Вот у вас на третьем кадре дом разрушенный, вы не могли бы вернуться к нему и снять ракурсом чуть ниже и ближе к луже?». Представляешь? Вот так кадр за кадром и научили давать то, что им нужно.

– Круто, прям чистое стрингерство – вербовка и использование местных жителей. А потом?

– А потом на них и дальше работал. Сейчас фрилансер и все больше для АМИ снимаю.

– Почему? Неужели лучше, чем британцы? – удивился я.

– Деньги, – все западные агентства берут со съемки одну-три карточки максимум – ну, скажем по пятьдесят баксов. А то же АМИ может взять двадцать кадров, по четыреста рублей за штуку. Вот и прикинь. А то, что престижно, так у меня там уже большой портфель. Хватит. Да и выставки я в Европе делал про Чечню.

– Это очень интересно, я вот за копейки бомблю все подряд. На судах снимаю. Презентации всякие. Искусство современное.

– Ох, Дима, знаю я это их искусство, видел в Париже, – сочувственно посмотрел на меня Мурад, – давай-ка, друг, обменяемся лучше контактами, что-то возникнет на горизонте, и я тебе маякну.

Такова жизнь, и это давно не новость: ты можешь быть крутым фотографом и безуспешно стучаться в разные двери. А можешь просто оказаться в нужное время в нужном месте, и тебя не только возьмут к себе, но еще и сами всему научат.

Мы отдежурили в Кадашах до вечера и разъехались по домам. Если вникать в суть, то это был один из наиболее интересных конфликтов между москвичами и городской властью, уникальность которого заключалась в том, что жители города одержали какую-никакую, но победу. Люди, выстроившиеся живой цепью на подходе ко второму Кадашевскому переулку, фактически остановили собой технику и не позволили ей проехать на территорию слободы и Храма Воскресения.

Оставалось пара недель, и я уже практически сидел на чемоданах. Если, конечно, чемоданами называть мой городской рюкзачок и микро-палатку. Думая о поездке, работать становилось заметно легче и веселее. Воодушевленно убираюсь в квартире, режу салат из фруктов, а между делом стираю в машинке шмотки. Хозяйственный… как сумка. Или как мыло. В любом случае, очень нетипичное для меня свойство.

Кроме всяческих светских новостей, которыми эти две недели были основательно сдобрены, я поснимал митинг возле посольства Киргизии. Шумно, многолюдно и напряженно. Участники требовали ввода российских войск в Киргизию, чтобы остановить столкновения между этническими киргизами и узбеками. Ситуация на юге Киргизии полностью вышла из-под контроля. В руках у людей оказалось куча оружия. Это была уже не просто конфликтная ситуация, а реальная межнациональная бойня. Настоящая революция, прошедшая точку невозврата, с массой жертв и временным правительством, возглавляемым кавалером монгольского ордена Полярной звезды – Розой Отунбаевой. Женщина-президент в стране с мусульманским населением – это и правда достойно уважения. В целях предотвращения дальнейшего захвата оружия, временное правительство разрешило военным стрелять на поражение, а сотрудникам милиции – применять табельное оружие в полной мере. Но, кроме этого, Отунбаева попросила Россию прислать в Киргизию войска для подавления беспорядков. И ее привлекательность для меня мгновенно померкла. Конечно, не знаю, как поступил бы я на месте Розы Отунбаевой. Но я не на ее месте. Мне бы со своей жизнью разобраться.

Тридцатого июня, прямо с утра, я заскочил в Контору, и, предупредив, что меня весь месяц не будет, рванул оттуда на поезд до Питера, отходящий с Ленинградского вокзала. За спиной болтался рюкзак, в кармане лежала пачка сигарет, да подробный план-схема попадания в местечко с незатейливым названием Куокканиэми, что неподалеку от российско-финской границы.

Радуга

Утро выдалось солнечным и по-карельски холодным. Птицы уже проснулись и где-то в кронах деревьев устроили дикую какофонию. Я полностью разделся, свернул шмотки и вместе с высокими армейскими ботинками закинул их в свою расставленную на опушке леса микро-палатку. Затем повесил на плечо старенький Кэнон и побрел босиком по заросшему зеленой травой, мокрому от росы полю. Поначалу каждый шаг давался с трудом – земля после ночи была холодной, словно ледяной каток. Но затем ступни привыкли, и я пошел бодрее, стараясь, тем не менее, на землю ступать осторожно, чтобы не пораниться о короткие жесткие стебли травы.

– Доброе утро, – прозвучал в стороне приятный женский голос.

– Доброе утро, – ответил я, повернулся и встретился взглядом с молодой девушкой.

Стройная, чуть ниже меня ростом, она была также полностью обнажена. Не считая, разве что сандалий на босу ногу, фенечек на запястьях, да браслетов на лодыжках. Рыжие волосы спадали на плечи и слегка вздернутую сосками вверх небольшую грудь. Девушка улыбнулась.

– Катя, – представилась она.

– Дима, – ответил я.

Мы одновременно подняли правые руки и хлопнули друг друга в ладонь.

– Давно приехал? – спросила Катя.

– Сегодня утром.

– Сходим на «Круг»?

– Да, пойдем поздороваемся с народом.

Мы повернули и не спеша побрели в сторону большой поляны, расположенной за перелеском возле поля.

Катя заинтересованно посмотрела на меня:

– Ты фотограф? Хорошая камера, вижу, что боевая.

– Да, фотограф. Вернее, фотожурналист, работаю на одно московское агентство. А сейчас, ради Радуги, вроде как отпуск себе устроил.

– Ясно. Значит тебе подходит эта профессия, раз ты и на отдыхе не разлучаешься с инструментом.

Катя взглянула на мои ноги:

– Решил босиком походить, ближе к природе?

– Ага, интересно, смогу ли я прожить месяц без обуви.

– Круто. Здесь, конечно, не Индия, но, думаю, ты сможешь.

– А ты откуда?

– Тоже из Москвы.

– Я так-то не москвич, – зачем-то заметил я.

Катя засмеялась:

– Да и я отнюдь не коренная москвичка, Дефолт-сити – город приезжих.

Впереди, в нескольких сотнях метров от нас, показалась большая вытоптанная поляна. На ней люди занимались какими-то приготовлениями вокруг большого костровища. Мы не спеша подошли, пожелали всем доброго утра и присели на траву. Несколько человек варили кашу в огромном котле. Кто-то топором стругал длинные жерди, а некоторые просто сидели на траве. Знакомых лиц я не увидел, да и не мудрено: несмотря на то, что добраться не так-то просто, на Собрание Семьи Радуги в этом году приехало не менее двух-трех тысяч человек, и ожидалось еще до пяти. А трудности с дорогой, тем не менее, были. Место проведения фестиваля каждый год на общем собрании выбирается новое. В этот раз им стало озеро Куоккаярви. Дело в том, что существует несколько условий, которым должно соответствовать место встречи. Чтобы Радужным людям никто не мешал, чтобы они никому не мешали, и чтобы туда в принципе можно было дойти или доехать. Ну и конечно же природа – лес и легкодоступная питьевая вода. Малоизвестное озеро – вариант идеальный. Чтобы попасть на Куоккаярви, нужно было на собаках—электричках доехать из Питера до станции, что в поселке Куокканиэми. А поселок этот находился уже в приграничной с Финляндией зоне. Затем – пройти с десяток километров от поселка до радужной стоянки. Пешком. Так как транспортные средства в этой тусовке не приветствуются. И когда вдруг на маленькую станцию в погранзоне, обычно принимающую полтора туриста в год, внезапно свалились тысячи дредасто-хайерастых парней и девушек в ярких шмотках, с рюкзаками и маленькими детьми, пограничник, приписанный к станции, сбился с ног, собирая личные данные и выписывая временные пропуска. Хотя, трудности дороги – это тоже неотъемлемая часть фестиваля, олицетворяющего собой «возвращение домой». Возможно, в этом есть некая даосская истина. Или же просто, в своем роде, естественный отбор. Кому не очень нужно, или кто думает заглянуть из любопытства на денек – тот и не поедет. К тому же, трудности объединяют. Вероятно, именно поэтому, на Рэйнбоу царит мир и дружелюбие.

– А ты как добиралась, одна? – спросил я у Кати.

– Ну, как тебе сказать, мы выехали из Москвы вдвоем. В Питере на Ладожском вокзале нас стало уже в десять раз больше, а на станции Куокканиэми количество людей еще раз удвоилось. Добавились те, кто приехал стопом и на предыдущей собаке. Так что через лес нас шло уже человек пятьдесят. Все успели перезнакомиться пока добрались. Этот момент пути на Радугу мне как раз очень нравится. А ты? Ты разве один приехал?

– Один. Я раньше везде со своей девушкой ездил. Но мы недавно разошлись. Теперь катаюсь один. А вообще за последнее время это единственное мероприятие в году, на которое я из Москвы выезжаю. Поэтому Радуга для меня словно праздник. А так весь год сплошная рутина – съемки, съемки, съемки.

– Ой, извини, – смутилась Катя, – разрыв отношений – это всегда тяжело. Но, с другой стороны, чаще всего необходимо. В народе говорят, будто стерпится-слюбится, но все это в корне неправильно. Не стерпится, потому что нельзя терпеть и не слюбится, так как любовь – она либо есть, либо ее нет. И работа над отношениями – просто отсрочка неизбежного. Тебе словно говорят: помучайся еще годик ради меня, или два, потерпи еще. А жизнь идет, и каждый день по-своему ценен.

– Да, ты права, конечно. Но ничего, я уже перестал переживать. Это больно, но необходимо. И еще я понял, что нельзя связывать свою жизнь с тем, кто занимается тем же, чем и ты. Это постоянный конфликт. Чтобы отношения были гармоничными, необходимо, чтобы каждый жил чем-то своим.

– Ой-ёй, Дима, спорить не буду, вижу, что у тебя назрело, но сама не соглашусь. Двое людей, действующие в одном направлении, – это двойной результат.

– Ну, может быть, так плохо дело только между фотографами обстоит. Да и вообще, не женское это дело – документалка и фотожурналистика. Женщинам фэшн надо снимать, девочек ню и все такое. Да я и сам виноват, – сначала втянул ее во все это, а потом удивляюсь. Кстати, извини, не спросил, а ты чем занимаешься?

Катя слегка смутилась:

– Ничего особенного, сижу в офисе…

Возникла неловкая пауза.

Тишину нарушили парень с девушкой, подошедшие к нам:

– Димыч! Место встречи изменить нельзя! – Воскликнул парень.

Это был мой старый питерский друг Семён. На голову выше меня, с волосатой словно �