Моя возлюбленная сакура

Глава первая

Весна

Ножницы, отщелкивая приятный ритм, наводили порядок на голове Харуто Асакуры.

Каждый раз, когда ловкие пальцы девушки за его спиной захватывали очередную прядку, сердце Харуто пропускало удар. Тело как будто расплавилось под жаркими летними лучами, а ладони вспотели. Харуто вытер их под накидкой для стрижки, внимательно наблюдая в зеркало, чтобы парикмахер не заметила.

Волнистые волосы – не черные, а каштановые. Кофточка в горизонтальную полоску. Личико круглое, как кошачья мордочка. Сосредоточиваясь, девушка чуть-чуть поднимала брови.

Мисаки Ариакэ. Так звали ту, в кого влюбился Харуто.

В салоне ненавязчиво играла битловская «I Will», и лицо у молодого человека горело, как пережаренное на угольках рисовое тесто.

В этот визит она снова казалась ему невозможной милашкой. Какие гены нужно собрать, чтобы получилась такая прелесть? Харуто хотел немедленно выразить родителям девушки свою благодарность.

И вдруг Мисаки встретилась с ним взглядом в отражении. Харуто чуть не взлетел с кресла на первой космической: «Вот же! Она заметила, как я пялюсь!»

Но Мисаки только удивленно склонила голову набок:

– Что-то не так?

Похоже, не заметила пылкого взгляда Харуто.

– Ничего, ха-ха-ха! – натянуто рассмеялся он.

«Спокойствие, только спокойствие! Сегодня я пришел в салон с великой целью. Все очень серьезно. Начинается главная битва моей жизни!»

Молодой человек бросил взгляд за окно. Там вилась узкая дорога, а за ней раскинулась сакура. Дерево чуть кренилось вправо. Пышные соцветия в ярких лучах весеннего солнца радовали глаз. Нежный ветер увлекал за собой пригоршни лепестков, и они взвивались высоко в небо – не вид, а готовая фотография. Однако даже столь умиротворяющий пейзаж в эту минуту лишь приводил сердце Харуто в еще большее смятение.

На этой неделе цветение достигло пика. Скоро сакура начнет опадать. Времени в обрез. Если приглашать вместе любоваться цветами, то только сегодня!

Тем временем трэк сменился на битловскую же «She Loves You».

«Меня даже музыка подбадривает. Джон, Пол и остальные ребята – спасибо!»

Стратегию он уже разработал. Сейчас они заговорят ни о чем, и Харуто плавно перейдет к сакуре. Например: «Какой у вас любимый десерт?» – «Пудинг, пожалуй». – «А у меня сакура-моти[1]. Кстати, о сакуре! Самый сезон, правда? Я вроде читал, что на этой неделе пик цветения. А на следующей уже дожди обещают… О! Может, сходим вместе полюбоваться цветами?»

Вот, именно так. Очень естественное и стильное приглашение. Ну всё, в бой… Нет! Стоп! Все-таки от сакура-моти к сакуре – не чересчур ли притянуто за уши? Чересчур. Лучше начать сразу с «сезона».

Харуто наскреб из самых дальних уголков сердца всю смелость, собрал ее в кулак и раскрыл рот, но перенервничал и не смог выдавить ни звука. Прядки волос падали на пол песчинками в часах, отмеряя утекающие секунды, и молодой человек ерзал, пытаясь что-то предпринять. Наконец Харуто зажмурился и выпалил:

– Са! Са! Са… се… се… се… се…

О нет! Язык не слушался и так и не дошел до «сакуры». Еще чуть-чуть – и Мисаки решит, что он эхом откликается на щелканье ножниц, как распоследний чудик. Срочно! Приглашай! Будь мужчиной, Харуто Асакура!

– Много в последнее время заказов? – опередила его Мисаки.

– А?! Э, да нет. – Харуто растерялся от неожиданности.

– Нет? Ну, все равно: восхищаюсь профессиональными фотографами! Особенно такими, которые стараются прокормить себя исключительно ремеслом. Вам, кажется, двадцать четыре?

– Ну, ну да…

– Ого! Всего год разницы! Ну все, вы меня вдохновили. А, кстати, над какими сюжетами сейчас работаете? О, весна же – наверняка снимаете сакуру?

«Сакура»?! Харуто ухватился за кодовое слово, резво обернулся и воскликнул:

– Самый сезон сакуры, правда? Может, сходим полюбоваться…

Щелк! – пронзительно скрипнули ножницы.

Мисаки застыла как вкопанная и побелела словно полотно.

«Что такое? Ой, вы случайно прядь неровно обрезали? Не обращайте внимания!»

Тут Харуто заметил, что лезвия обагрены свежей кровью.

– Ой! А откуда кровь?

В следующий миг женщина на соседнем кресле завизжала, как героиня фильма ужасов. Следом, будто по сигналу, подняли переполох сотрудники салона. Кто-то из них закричал: «Полотенце, срочно! Скорую!»

Харуто озадаченно склонил голову набок. Что происходит-то?

– Простите!.. – пропищала Мисаки. Молодой человек перевел на нее взгляд и увидел, что из глаз девушки катятся слезы.

«Да п-п-плакать-то зачем? Неужели она настолько не хочет любоваться со мной сакурой? Ох, сейчас сам расплачусь!»

– За что же вы извиняетесь? – осторожно спросил, натягивая улыбку, Харуто, и девушка дрожащей рукой указала на пол. Там лежала окровавленная мочка уха.

Ого, вот как. А чья это, интересно?

И тут вдруг Харуто понял, что его.

Он перевел взгляд на зеркало, увидел залитое кровью левое ухо и чуть не выпал из кресла.

– А-а-а-а-а-а! У-у-ухо-о-о!

А из колонок уже играло битловское «Help!»

Харуто и не думал, что все так обернется…

От бессилия он, лежа на носилках в карете скорой помощи, закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же возникла Мисаки.

Они встретились в самый обычный день на исходе лета.

Прошли бейсбольные соревнования среди старшеклассников, Харуто окончательно заскучал и решил, что пора уже привести в порядок неприлично отросшие волосы. Отправился в Симо-Китадзаву. Тот дешевенький салончик, где ему всегда делали стрижку за две тысячи иен, оказался закрыт, так что пришлось искать другой. В Симо-Китадзаве Харуто бывал нечасто, но в тот раз он собрался завернуть в «Вилледж вангард» за сборником фотографий со смешными, похожими на онигири котами. Поэтому лениво решил, что если по пути попадется недорогая симпатичная парикмахерская, то туда он и зайдет – и с таким настроением оседлал новенький горный велик матово-черного цвета.

Салон «Пенни-лейн» нашелся на углу жилого блока неподалеку от станции. Харуто заприметил белую, без единого пятнышка витрину. На ручке гордо висела табличка с вычурной надписью: «Пенни-лейн»[2].

Признаться, заведения с такой претензией Харуто не любил. Обычно чем кичливее фасад, тем неприятнее сама парикмахерская. К гадалке не ходи: логово непризнанных гениев. Нечего изменять родному салону. Тем более что тут прайс включал уход за лицом[3] и составлял четыре тысячи иен. Но готовый уже уйти Харуто остановился, увидев на доске объявление: «Для новых посетителей скидка! Всего три тысячи иен!»

Салон ему, конечно, не понравился, но ведь дешево, а второй раз он сюда возвращаться не собирался…

За деревянной дверью его встретили переливы «Here Comes the Sun». За стойкой сидел погруженный в тяжелые мысли парень с причудливыми очками в тяжелой черной оправе – по всей видимости, директор – и что-то старательно считал на калькуляторе. Помещение оказалось тесноватое: четыре кресла и одна мойка. По залу деловито сновали двое парикмахеров. Один – крашеный блондин, второй – с андеркатом.

Харуто, глядя на этих модных парней, про себя фыркнул: «Ну я так и знал».

Он присел на диванчик и заполнил анкету, как вдруг…

– Добрый день, сегодня с вами буду работать я! Ариакэ.

Как только Харуто поднял голову, чтобы посмотреть на обладательницу столь нежного голоска, сразу влюбился без памяти.

Часто про этот миг говорят: «Меня будто прошибло током» – но только не Харуто. Какой там ток! Он будто повстречал самого бога грома, и тот принялся гонять несчастного и в хвост и в гриву.

У Мисаки на поясе висел чехол для ножниц, как у стажерки. Она улыбнулась ему черными, будто два омута, глазами. Харуто всерьез показалось, что она сияет.

Надо же, как бывает: он-то просто случайно завернул в парикмахерскую. Удивительный подарок преподнесли ему смешные коты-онигири… Ах! Харуто в панике покосился на свою одежду.

Черт возьми! Почему именно сегодня он надел такую дебильную футболку?! С огромным и размашистым «Endless Summer» через всю грудь, как будто он всеми мыслями в уходящем лете?

Харуто поспешно стер со лба пот. Спокойствие, только спокойствие! Черт, сколько пота! Лоб, прекрати потеть! А то она подумает, что Харуто – тающий снеговик!

Но Мисаки улыбнулась без тени насмешки и пригласила его в кресло.

Все то время, пока девушка работала, он не мог отвести от нее взгляд.

Сколько ей лет? Она живет поблизости? А парень есть? Сто процентов есть. Такая девушка! Наверняка встречается с кем-то из коллег. Может, даже с тем очкастым – хотя есть же предел всякому абсурду… Гм? Харуто нахмурился. Ему показалось, что девушка в отражении очень нервничает. Будто перехватив его недоуменный взгляд, она тихонько пробормотала, точно открывая ему страшную тайну:

– Вы у меня первый клиент. Ой! Только вы не думайте, я, конечно, практиковалась на добровольцах. Но немного переживаю. Если вам вдруг что-то не понравится, сразу говорите!

«Бросьте! Из-под ваших рук я готов выйти даже как после урагана! Даже хорошо: устройте мне ураган!»

Вот насколько он в нее влюбился.

При этом, несмотря на предупреждение, стрижка получилась отличная. Сказались и пристрастное отношение самого Харуто, и прежний опыт стрижки в дешевом салоне у бабули с дрожащими руками… Так что клиент остался очень доволен:

– С-спасибо вам огромное. Прям совсем другое дело. И как бы сказать… Кажется, я как-то даже похорошел, ха-ха-ха…

«Почему я не умею объясняться по-человечески?» – приуныл от собственного косноязычия Харуто, но девушка рассмеялась:

– Я очень рада!

Услышав ее смех, молодой человек окончательно потерял голову.

С тех самых пор он стал исправно раз в месяц приходить к ней в «Пенни-лейн». Поначалу они едва перебрасывались парой слов, но со временем разговор стал завязываться все непринужденнее.

Кстати, парня у Мисаки не оказалось. Узнав об этом, Харуто так обрадовался, что в тот же вечер закинул в себя аж восемь стаканов хайбола[4] в идзакае[5] на станции Симо-Китадзава.

Может, и нехорошо ходить в парикмахерскую ради конкретной работницы. Но ничто не могло заменить Харуто мимолетных встреч с Мисаки. Пожалуй, она составляла единственную радость его жизни. Если девушка рассказывала о каком-нибудь фильме, то до следующей встречи он обязательно находил время его посмотреть. А когда она пожаловалась, что кожа на руках грубеет, он разыскал в интернете действенное китайское средство.

Но в глубине души его, точно осклабившийся зверь, подтачивал страх: а если парень все-таки появится? Харуто понимал, что нужно как можно скорее звать Мисаки на свидание.

Он поспешил – и вот что из этого вышло.

Его доставили в больницу при медицинском университете Кэймэй, в Синдзюку.

Врач, увидев отсеченную мочку, дружелюбно успокоил: «Сейчас быстренько пришьем». Харуто про себя проворчал: это не то же самое, что лоскуток обратно к ткани пристрочить – но покорно следовал всем инструкциям. Благодаря анестезии, Харуто даже ничего не чувствовал, но она не спасала от саднящей боли в груди.

«Как я мог довести ее до слез… Зачем же я обернулся?»

Мочку действительно вернули на место. Молодому человеку велели прийти через неделю снимать швы, он взял выписанное обезболивающее и отправился на тот выход, который не закрывали на ночь. Ноги были как ватные.

В регистрационной ночью стояла зловещая тишина, и ни в одном коридоре Харуто не встретил ни души.

Левое ухо перевязали, и оно еще не отошло от анестезии, поэтому казалось каким-то чужим. Харуто ненадолго остановился, с досадой ударился лбом о стену и вздохнул, наверное, уже в тридцатый раз. В безмолвии коридора вздох разнесся особенно громко.

«Все кончено. Я больше никогда не осмелюсь позвать ее на свидание. А на будущей неделе сакура опадет. И моя любовь осыплется вместе с ней…»

– Извините!

За автоматическими дверями показалась запыхавшаяся Мисаки. Харуто чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Девушка подбежала к нему, увидела перебинтованное ухо и снова чуть не расплакалась.

– Простите! Вот! Это от нашего директора!

Она протянула ему коробку с печеньем из знаменитой в Симо-Китадзаве кондитерской. Ох, как Мисаки, наверное, влетело от руководства. Глаза у девушки совершенно опухли.

Харуто вскинул руки.

– Что вы, не переживайте! – воскликнул он и кривовато улыбнулся. – Я сам виноват, что так резко обернулся.

– Конечно же, нет! Это я растяпа!

– Правда, не стоит переживать…

– Я компенсирую счет за лечение! Скажите, сколько с вас взяли?

– Это лишнее!

– Не лишнее! Позвольте загладить вину!

С каждым возражением Мисаки взвинчивалась все сильнее, пока голос ее не задрожал от слез и она не шмыгнула:

– Если… если вдруг мочка не приживется… я вам свою отдам! Простите меня, пожалуйста!

«О, ваша мочка мне очень даже нужна! Вот бы к ней прикоснуться. Но что же вы, в самом деле, так извиняетесь…»

– Бросьте!..

– Просите, чего хотите!

– А?

– Сделаю все, что в моих силах!

– П-прямо все?

– Да! Все!

Ах, «все»?.. И тут в голове Харуто мелькнула мысль. Он прекрасно знал, как нечестно поступает, но…

– Ну тогда…

Голос задрожал, и молодой человек вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться.

– Пойдемте на свидание!

Коридор вновь погрузился в тишину. Мисаки застыла с раскрытым ртом. Харуто тут же пожалел о сказанном. Ну, вообще, правда: вряд ли она ждала, что ее позовут на свидание. Это еще умудриться надо так плохо подобрать момент. Но раз уж сказал – придется идти до конца.

– С-сакура в самом цвету… И… ну… можно вместе полюбоваться…

Харуто смело посмотрел Мисаки прямо в глаза:

– Пойдемте любоваться сакурой?!

Кажется, девушка наконец осмыслила, что ей сказали, тут же отвела взгляд и несколько раз задумчиво стукнула тонким пальчиком по краешку губ. Очевидно, подбирала слова для отказа.

«Не согласилась. Зачем я только ляпнул?..»

Харуто понурился и мысленно распрощался с мечтой, как вдруг:

– Хорошо.

– А?

Харуто так растерялся, что не вспомнил больше ни одного слова. Ему даже показалось, будто девушка ответила на иностранном языке, поэтому он уточнил:

– То есть вы не против свидания?

Мисаки коротко, но утвердительно кивнула.

– П-п-правда?!

На лице Харуто расплылась счастливая улыбка.

«Ура! Свидание! Не зря мочку отчекрыжили!»

Молодой человек чуть не пустился в пляс от радости.

Затем они обменялись контактами, и Харуто решил, что пора домой.

Он сел на велосипед у ворот больницы и кивнул на прощание, а Мисаки неловко улыбнулась в ответ. Так Харуто и укатил, до последнего не прекращая раскланиваться.

Молодой человек колесил по дороге, и его овевал теплый ночной ветер. Расставленные на равных промежутках друг от друга фонари слепили его. Габаритные огни на обгоняющих машинах казались свежее роз, а городской пейзаж – во сто крат прекраснее, чем вчера или в любой другой день раньше.

Харуто притормозил на набережной неподалеку от станции Сасадзука и, не вставая с сиденья, залюбовался сакурой в свете фонарей. Лепестки опадали мелкими горсточками под дуновением ветерка.

Молодой человек открыл контакт Мисаки, и ему показалось, что одиннадцать цифр ее номера – самая удачная из всех возможных комбинаций. Харуто расплылся в счастливейшей улыбке. Но вдруг она угасла, точно ее унес с собой ночной ветер. А по сердцу расплылось черной кляксой чувство вины.

«Восхищаюсь профессиональными фотографами!»

Как только он вспомнил слова Мисаки, душу защемило.

Молодой человек сгорбился.

«Надо будет извиниться… Я ведь никакой не фотограф».

Ложь затянулась – и за это он обязан попросить прощения.

Анестезия начала проходить, и теперь каждое прикосновение к левому уху отдавалось болью.

А может, болело не ухо – а душа от мук совести.

«Нечестно приглашать на свидание в таких обстоятельствах. Не откажешь ведь…»

Мисаки тихонько вздохнула, прислонившись к двери поезда на линии Одакю.

Вот чего она не ожидала – так это что ее позовут на свидание.

Состав остановился на станции Умэгаока, и девушка поплелась к турникетам.

Если днем вокруг станции беспрестанно сновали студенты, то к одиннадцати вечера прохожих вообще не оставалось. Мисаки купила в супермаркете по дороге бутылочку молочного чая и желе и пошла домой, размахивая пакетом с покупками.

Вообще, не в первый раз парикмахер захватил ножницами ухо клиента. Хотя, конечно, так нельзя. И Мисаки еще не слышала, чтобы мочку прямо оттяпали. Их салон запросто могли закрыть через суд. Поэтому сразу, как только покалеченного клиента отправили в больницу, совершенно озверевший директор пригрозил понизить ее обратно до стажера. Девушка очень долго ждала, когда ее наконец повысят до стилиста, и возвращаться не хотелось совершенно. Конечно, сама виновата, но все равно наворачивались слезы.

Мисаки повернула за рыбной лавкой, и вскоре впереди показалась старая идзакая. У побитого непогодой деревянного фасада висел красный фонарь с надписью: «Ариакэ-я». Из-за стеклянной раздвижной двери просачивался свет и слышался смех гостей. В каждом районе есть хотя бы одна такая классическая идзакая, как с картинки. Там и жила Мисаки.

Девушка переступила порог и поздоровалась. Старший брат, Такаси Ариакэ, заметил, что она припозднилась, рассмеялся и вернулся к болтовне с завсегдатаями. Поприветствовали ее и посетители у барной стойки – они даже подняли в ее честь кружки. Мисаки всегда отвечала им тепло, но сегодня не нашла в себе сил на улыбку. Это заметила Аяно Ёсино, которая попивала у стойки хайбол, и спросила:

– Что-то случилось?

Аяно встречалась с Такаси, и Мисаки любила ее почти как старшую сестру. Взрослой серьезной женщине очень шли длинные прямые волосы. Брат такой красавицы не заслуживал.

– Что-то на работе? – с тревогой уточнила Аяно.

– Да нет, ничего, – заверила ее Мисаки, выдавливая из себя улыбку. Всё-то Аяно замечает!

– Мисаки, опять с чем-то накосячила? Ну ты и растяпа!

Такаси сложил на груди мускулистые руки, обтянутые черной футболкой, и расхохотался.

– Ой, заткнись, – огрызнулась на бесчувственного брата Мисаки, надув щеки, и затем пошла к лестнице на второй этаж.

– Эй, а поесть? – крикнул ей вдогонку Такаси.

– Не хочу.

– Ах, не хочешь? А у нас сегодня твои любимые морские улитки!

Морские улитки? Мисаки против воли застыла. Стоило только представить шкворчащих на гриле, запеченных вместе с раковиной морских улиток, как рот наполнился слюной. А еще соевым соусом их полить и свеженькими с самого пылу… Ух, вкуснотища! Живот заурчал.

– Так как? Будешь – не будешь?

Мисаки продержалась еще секунду, прежде чем ответить.

– Буду… – пробубнила она, присаживаясь рядом с Аяно.

– Вот и я, конечно, понимаю, что не права, и вообще мочку ему отрезала, и сама сказала, что на все готова. Но свидание?! Это против правил! – пожаловалась на сегодняшнюю трагедию Мисаки, осушая уже третью чашечку саке. Она твердо обещала себе в этот вечер не пить, поскольку знала, что иначе начнет жаловаться… Но после первой улиточки не удержалась.

Выслушав печальный рассказ, Такаси стукнул по разделочной доске кулачищем, похожим на бейсбольную перчатку.

– Уж не знаю, что он там за фотограф, но это ж какая наглость – так свидание выклянчивать! Да я сам ему мочки оторву!

Завсегдатаи согласно загалдели:

– Точно, этому порнографу надо уши отодрать и на фарш перекрутить!

Они дружно осушили бокалы в знак таинственной солидарности пьяных.

– Ну-ка, Мисаки, дай мне телефон этого с мочками! Я ему для симметрии правое ухо обкорнаю…

– Так! – гаркнула Аяно, со стуком складывая на стойку палочки. – Заткнулись все со своими мочками! Я, между прочим, ем вареные гёдза[6]! Понимаете?! Они чуть-чуть похожи на уши. Так что прекратили быстро… И вообще, хотите, чтобы Мисаки с работы вылетела?

– Но… – попытался возразить Такаси, поджимая губы, как обиженный ребенок.

– Лично я считаю, можно, – обратилась женщина уже к Мисаки.

– Что можно?

– На свидание сходить. А вдруг окажется хороший парень?

– Ты чё несешь! Ни за что! Он полный придурок!

Но Аяно не обратила внимания на вскинувшего ручищи Такаси и продолжила:

– Повеселись, раз выпала возможность!

– Ну не знаю, – откликнулась Мисаки, прихлебывая четвертую чашечку. – Он же наш клиент…

– А у вас есть какие-то правила на этот счет?

– Нет, но…

– Ты ж сто лет не ходила на свидания?

– Да, но…

– И ты, кажется, жаловалась, что новых людей не видишь. Это шанс, я тебе говорю!

– Ну какой же он «новый человек»…

Тут у Такаси лопнуло терпение, и он громко цокнул языком:

– Так, ну-ка завязывай! Тоже мне, военный стратег! А ты, Мисаки?! Новых людей ей подавай! А кто хотел себя с лучшей стороны показать? Или ты на работе ворон считаешь, потому что о мужиках думаешь?

Такого комментария Мисаки снести уже не смогла и впилась в брата взглядом:

– С дуба рухнул? Но любви-то все равно хочется, мне ж всего двадцать три!

– Вот и иди на свидание! – тут же наставила ее Аяно.

– Какое же это свидание?!

– А что тогда?

– Ну… – Девушка задумалась, подбирая слова, и осушила чашку. – Компенсация ущерба, вот!

И с этими словами она убежала на второй этаж.

Там они с братом жили. Слева от скрипучей лестницы располагалась гостиная, а дальше по коридору – кухня и ванная. В самом конце находились комнаты Такаси и Мисаки. На двоих им хватало места за глаза.

Девушка отодвинула неподатливую фусуму[7] и рухнула на кровать. Хотелось уснуть, не смывая макияж. Мисаки перевернулась в постели и уставилась на лампу под потолком. Комнату в свое время переделали на западный манер, но абажур менять не стали, и тот выбивался из интерьера. Глядя на флюоресцентную лампу в слегка пожелтевшем абажуре, девушка вздохнула.

Аяно, конечно, права, Мисаки сто лет не ходила на свидания…

В последние годы как-то совершенно не складывалось. В старшей школе Мисаки еще встречалась с одним парнем. Но родители умерли, и она не хотела висеть на шее у брата, так что тут же нашла подработку, а вечерами часто помогала в «Ариакэ-я». И парень бросил ее со словами, что та слишком много работает, и он не чувствует рядом с ней дыхания юности. До сих пор девушку это бесило. Конечно, она много работала: денег-то никто просто так не оставил!

Потом Мисаки пошла в училище, и дел не убавилось. Даже стало больше. Брат оплатил учебу, но материалы для занятий – ножницы, головы-манекены, полотенца, термобумага – тоже стоили денег. Так что у Мисаки едва оставалось хоть какое-то время между работой и подработкой, и о любви она, конечно же, даже не мечтала. Но все это, разумеется, отговорки. Вообще-то она просто жалела силы на отношения.

После долгого перерыва сложно обустроить личную жизнь. Особенно когда прошлые отношения закончились на такой дурацкой ноте – это отбивало всякую охоту пробовать еще раз. Так чувствует себя питчер, когда стоит посреди поля, и матч уже, считай, проигран, а от него требуют подавать следующий мяч. Вот и Мисаки: в первый же год рабочей жизни ее пригласил погулять парикмахер из соседнего салона – но он так пылко добивался внимания, что в конце концов девушка струсила и отказалась. А ведь симпатичный был и вроде бы добрый. И хобби у них совпадали, и каждая его шутка угождала прямиком в страйк-зону. Однако после первого отказа он ее больше не приглашал. А вскоре Мисаки услышала, что тот парень обзавелся другой девушкой, и, с одной стороны, возмутилась до глубины души тем, как быстро он переключил внимание, а с другой – посетовала об упущенном шансе. Бессрочный отпуск от романтических отношений продолжался до сих пор, и перспектив его прекращения Мисаки не видела.

Девушка достала из пакета желе и зачерпнула полную ложку.

Цветами вместе любоваться… Ну, подумаешь – свидание-извинение! Это же не значит, что Мисаки снова в игре?

На следующий день девушка еще раз извинилась перед директором за вчерашний инцидент. Начальник за ночь тоже немного успокоился, поэтому больше не злился. Мисаки сохранила за собой прежнюю должность. Но понимала, что расслабляться рано. Клиенты ходят в салон в поисках красоты. А парикмахеры воплощают их мечты в жизнь. Поэтому нельзя унывать. Выше нос! В восемь часов салон закрылся, для сотрудников провели брифинг, и директор объявил, сколько они за сегодня заработали и что можно было бы улучшить. В парикмахерской было всего четыре человека, включая директора, и рук не хватало. Каждому приходилось трудиться в поте лица. Хотя Мисаки на загруженность не жаловалась: в конце концов, иначе ей не досталось бы место стилиста.

В помещении убрались, и старшие пошли по домам, а Мисаки решила еще потренироваться. Она так делала каждый день. Оставалась наедине с учебными манекенами и отрабатывала проблемные прически. Женские короткие стрижки давались ей особенно трудно, и она не жалела на них сил.

И вот девушка глазом моргнуть не успела, как стукнул двенадцатый час. Мисаки подумала, что пора закругляться, и уже достала из кармана ключ, как вдруг застыла. Заметила на руке несколько седых волосков.

– Ну вот, опять…

Они в последнее время постоянно вылезали. От усталости, что ли?

Девушка со вздохом их выдернула, и тут в кармане завибрировал телефон.

Это кто же ей пишет в такой час? Мисаки взглянула на экран и вздрогнула. Пришло сообщение от Харуто.

Тема: Касательно свидания

Текст: Еще раз приношу извинения за неудобства, причиненные вчера вечером. Вас беспокоит Харуто Асакура. Касательно свидания, о котором мы договорились: если удобно, хотелось бы увидеться с вами в понедельник – насколько я знаю, у вас выходной. Предлагаю встретиться на станции Синдзюку у южного выхода (обращаю внимание: выход на «Саузерн террас» – с другой стороны, не перепутайте). Предположительно день для любования цветами окажется подходящий, поскольку в будний день должно прийти не так много людей. Однако невозможно исключить вариант дождливой погоды, которая не подходит для цветов, и в таком случае я буду вынужден воспользоваться запасным планом свидания. Надеюсь на ваше понимание. С нетерпением жду встречи.

Это что еще за зубодробительно деловой стиль? Может, он из тех, кто вовлекает людей в сомнительные финансовые схемы? Но вроде же Харуто – фотограф, вряд ли он стал бы таким заниматься.

Дома Мисаки решила поискать в сети: «харуто асакура фотограф». Чтобы узнать, в каком стиле он вообще работает. Но ничего подходящего не нашла.

Странно! Разве не надо загружать в сеть хотя бы какое-нибудь портфолио, чтобы тебя могли найти клиенты?..

– Значит, Харуто Асакура? – вдруг раздался голос из-за спины.

Мисаки резко обернулась и увидела распаренного после ванны Такаси – он как раз вытирал голову, заглядывая ей через плечо в экран.

– Эй! Ты зачем без спросу смотришь?

Девушка сделала вид, будто сейчас бросит в него телефон, чтобы отстал, но брат не только не испугался, а еще и насмешливо спросил:

– Ты ж вроде просто повинную отрабатываешь? Зачем решила про него что-то искать?

– Да я так, чисто разведать…

– Ах! Разве-е-едать! А рожица-то очень довольная была, разведчица.

– Ой, отвали! Неправда! Ничего не довольная!

Мисаки скривилась и ретировалась в ванную.

Глядя на пар, который поднимался от воды, девушка задумалась: «А зачем он вообще позвал меня на свидание? Понравилась я ему, что ли? Или это я губу раскатала, и надо думать поменьше?»

Но все-таки свидание же. Почему-то Мисаки это немного вскружило голову.

Когда отправишь идеальное сообщение, даже хаппосю[8] кажется вкуснее. Харуто опрокинул алюминиевую банку, глотая содержимое.

Он считал, что письмо получилось, может быть, суховатое, но по-настоящему искреннее и джентльменское. Харуто уже три года ничего такого девушкам не писал, поэтому перед отправкой ему пришлось собрать в кулак немало смелости. Собирал он ее с полчаса. Даже стыдно, что в свои двадцать четыре года он так долго решался.

Однако стыд улетучился без следа, как только пришел ответ от Мисаки:

Хорошо. До встречи (._.)

Смайлик она прислала равнодушный, но – в глазах Харуто – такой миленький! Он раз за разом перечитывал короткое сообщение и чувствовал, что лицо у него расплылось, как кусочек масла.

Молодой человек достал из холодильника еще одно хаппосю, открыл окно и впустил в свою каморку на восемь татами[9] с кухней ночной весенний ветер. Ветер и холодный напиток хоть чуть-чуть остудили пылающее сердце Харуто.

Маленькими глоточками потягивая свежее хаппосю, он смотрел на скверик по другую сторону узкой улицы. Сакура трепетала на ветру. Лепестки опадали в свете фонарей.

– Зачем я только ей соврал?.. – На душу вновь навалилось раскаяние.

«Я же просто подрабатываю в видеосалоне. Тоже мне, возомнил себя профессиональным фотографом…»

Фотографом он когда-то мечтал стать.

Отец подарил ему на прощание «Никон» третьего поколения, и Харуто устремился в Токио, сжимая в руках фотоаппарат, как билет к мечте. В мегаполисе его окружили многоэтажки, над головой нависла громада Токийской телебашни, а от больших толп мутился разум. Но молодой человек был уверен, что именно тут сбудутся его мечты, потому дух его витал под самыми облаками.

Харуто переехал в столицу сразу после школы и устроился в фотостудию в Эбису. Набросал себе такую перспективу: проработает пару лет на побегушках, зато обзаведется полезными знакомствами. Он прекрасно понимал, что будет непросто. Но твердо верил: ему хватит таланта. Наивному юноше из глубинки в Нагано еще только предстояло познать суровую натуру Токио.

Жизнь в студии бурлила значительно активнее, чем представлял себе Харуто. Приходилось бегать в мыле, готовясь к съемкам, под постоянные крики начальства, а потом как можно скорее все демонтировать, чтобы подготовиться к следующим фотосессиям – на сон времени не хватало. Поначалу Харуто держался на упорстве и энтузиазме, но вскоре разочарование и усталость его сломили.

«Я что, попал в нелегальную контору? Каждый день подыхаю на работе, недосыпаю, а платят мало, только заставляют перерабатывать…»

В общем, и года не прошло, как Харуто оттуда сбежал. После увольнения он некоторое время ходил по конкурсам. Однако и там удача ему ни разу не улыбнулась, так что вскоре он даже подаваться перестал, а подаренный отцом «Никон» спрятал в дальний ящик.

Конечно, он жалел. Родители, занимаясь сельским хозяйством, оплатили ему и старшую школу, и депозит за квартиру, и благодарственный взнос[10]. А он не оправдал их ожидания.

«С другой стороны, – думал Харуто, – я же не бросил фотографию насовсем. Просто сделал перерыв. Мне надо отдохнуть. Прийти в себя, чтобы душа снова загорелась снимать».

Прошло четыре года, и фотоаппарат все так же дремал в шкафу в ожидании своего часа. Похвастаться, что сердце за это время закалилось на новые свершения, Харуто не мог. Он сам не заметил, как пустил корни в видеосалоне. Даже не отказался наотрез, когда его позвали в основной штат. Если честно, и колебался он не сильно. Нельзя же вечно ходить без постоянной работы, да и премию обещали.

И все-таки где-то еще теплились угольки его мечты стать фотографом. Однако Харуто только терзался легкими угрызениями совести и никак не мог сделать решительный шаг, а время шло и шло.

И тут он повстречал Мисаки.

Глядя на то, как она всю душу вкладывает в стрижки, Харуто невольно вспоминал себя. Того себя, который носился с языком на шее по студии, жалел потратить лишнюю минуту на сон. И к себе нынешнему он проникался презрением. И однажды Мисаки спросила:

– Господин Асакура, кем вы работаете?

Стоило, наверное, сказать правду про подработку в видеосалоне, но Харуто вдруг ужалила какая-то муха, и он глазом не моргнув ответил:

– Фотографом!

Ему просто было стыдно признаться, что он бесцельно болтается без постоянного контракта с работодателем.

– Потрясающе! – Глаза у Мисаки засверкали, и Харуто с болезненной ясностью осознал, что отрезал себе пути к отступлению. И все же не мог разоблачить себя перед ней. Ложь копилась, и с каждым вопросом о работе, с каждым завистливым восхищенным взглядом сердце молодого человека все сильнее сковывали угрызения совести. Из семечек сожаления проклюнулся росток, который постепенно распустился пышным цветом. Мысли Харуто все время вертелись в одном направлении: «Надо обязательно рассказать правду».

Молодой человек легонько коснулся перевязанного уха.

Вот на свидании и расскажет…

В день свидания небо над Токио лучилось ярким светом. Нежное солнышко согревало землю, а ласковый ветер будто пел. От весеннего тепла кожа под кофтой с длинным рукавом потела.

Над южным выходом со станции Синдзюку царило редкое умиротворение. Харуто шагал туда-сюда перед турникетами и изо всех сил пытался унять трепещущее сердце.

Как же быть? О чем разговаривать? Ночью накануне он прокрутил в голове не одну сотню воображаемых диалогов. Заказал экспресс-доставкой с «Амазона» книгу о том, как крутые парни ведут непринужденные беседы. Но так и не понял, что делать. А ему к тому же предстояло признаться в собственной лжи. И при этом необходимо провести идеальное свидание – голова лопалась…

От напряжения он невольно застонал, и вдруг кто-то сзади беспокойно спросил:

– Вы в порядке?

«Это же не госпожа Ариакэ?»

Харуто с большой опаской оглянулся и в самом деле обнаружил за спиной Мисаки.

«О нет! Она увидела, как я стону! Что ж за неудачник стонет посреди Синдзюку?!»

Но одновременно… Харуто сглотнул – нет, ну до чего хороша!

Он впервые видел ее в повседневной одежде. На свидание девушка надела легкую кофточку мелкой вязки, джинсы в обтяжку и вязаную карминовую шапочку. Ей так шел наряд, как будто фасоны придумали специально для нее. И личико казалось еще милее, чем обычно. Видимо, из-за нежного макияжа.

Харуто от переизбытка чувств застыл, как каменный истукан.

– Что с вами? – спросила Мисаки, махая у него перед лицом ладошкой. Кажется, она немного волновалась. Ну еще бы: вот так прийти на свидание с клиентом. Да еще с тем самым, которому отрезала мочку.

– Э… Спасибо, что пришли! – поблагодарил он тоном голосового помощника, и девушка смущенно покачала головой.

Так они и пошли в Синдзюку-гёэн[11] по улице Косю.

– Чудесная погодка, правда?

– Действительно.

На этом диалог закончился.

«Что за стариковские речи?! А ну соберись! Ой, точно! Мужчина должен идти со стороны проезжей части, чтобы защищать даму! Так писали в книге!»

Восстав из пепла, Харуто попытался немедленно оказаться по правую сторону от Мисаки. Маневр не удался: они столкнулись плечами. Девушка пошатнулась, и Харуто рассыпался в извинениях.

– Что такое? – удивилась Мисаки.

Лицо у Харуто свело судорогой.

– Понимаете, я просто вспомнил, что мужчина должен идти ближе к проезжей части…

– Чего?

– Ну, а ну как машина выскочит на тротуар?

– Я думаю, тут мне все-таки ничего не грозит… – в смятении заметила Мисаки, указывая на пешеходное ограждение.

«А-а-а!!! Что ж я за идиот-то! Такое случается только в голливудских фильмах! Это уже просто клиника!»

– Надо же! И правда! Ну, тогда я спокоен! Ха-ха-ха!.. – посмеялся Харуто, а у самого наворачивались слезы. Ему хотелось исчезнуть. На этом самом месте провалиться под землю.

Мисаки словно разглядела, что творилось у спутника в душе, и предложила:

– Но если хотите, то, конечно, идите справа.

От ее деликатности захотелось плакать еще сильнее.

Но нельзя. Только не слезы. А шанс реабилитироваться еще обязательно представится.

Однако катастрофы посыпались градом.

На запертых воротах парка висела табличка с равнодушной надписью: «Сад закрыт». При виде надписи мыслительный процесс в голове Харуто остановился.

О нет… Это предел. От осознания собственной тупости Харуто поплохело. Интересно, удивится ли госпожа Ариакэ, если его прямо сейчас вывернет наизнанку? А может, он просто спит и видит очень реалистичный сон?

– Надо же, у них сегодня выходной! – вздохнула Мисаки. Харуто тут же пришел в себя.

«Проклятье! А сейчас она скажет, что ничего не поделаешь, придется разойтись по домам! Ни за что – свидание еще десяти минут не продлилось!»

– А м-может, тогда в Ёцую? Там тоже сакура растет!

Они сели на линию Маруноути и продолжили путь до новой цели.

«Вот тут уж наверняка полюбуемся», – решил Харуто… и жестоко ошибся!

В саду «Сотобори», который раскинулся между Ёцуей и Иидабаси, действительно полностью распустилась сакура – и на нее сбежалось посмотреть пол-Токио. Гости расстилали между деревьями голубые клеенки, выпивали и шумели. И несмотря на то что был еще только понедельник, и даже не вечер, прямо на земле развалился пьяный в стельку мужик, а какие-то здоровенные лбы – предположительно студенты – вовсю горланили, распивая из банок тюхай[12]. Атмосфера в парке была настолько неромантичная, что у Харуто чуть не подкосились колени.

«Ах… ах вы засранцы! Да вам не сакура нужна, а нажраться на свежем воздухе! Как вообще японцы допустили, чтобы именно так сложилась традиция любования цветами? Всё, пропало мое долгожданное свидание».

Вдруг еще и тот самый пьяный мужик застонал, и его стошнило. Мисаки брезгливо отвела взгляд.

«Мужи-и-и-ик! Ты зачем блюешь?!»

Еще бы чуть-чуть – и Харуто накинулся бы на него с кулаками. Однако он справился с собой и сказал:

– Ну, не будем стоять на месте!

Они с Мисаки почти сбежали в сторону Итигаи.

– Простите. Если честно, я никогда раньше не ходил смотреть сакуру, поэтому не знал, чего ждать. Не представлял, что будет так людно.

– Никогда? – изумилась Мисаки. – Вы ни разу не ходили на сакуру?

– Нет… Ну, то есть в детстве, может, разочек.

– Не любите цветы?

– Нет-нет, к цветам я нормально отношусь. Конкретно сакуру не очень жалую.

– Это за что же? – Мисаки непонимающе склонила голову набок.

– Как вам сказать… Красивая она, конечно, но опадает сразу, как зацветет, так? И мне всегда ужасно грустно. Хотя да: молодец я, конечно, что сам вас сюда позвал, а теперь говорю подобное.

– Вам никогда не говорили, что вы странный? – спросила девушка, пряча лицо в ладошках и хихикая. – Все японцы любят сакуру.

– Да, было дело, друзья в старшей школе считали, будто я чудак.

– Вот-вот! Впервые вижу человека, который так холодно отзывается о сакуре.

В ответ на неожиданную улыбку Харуто и сам расцвел.

Ради того, чтобы Мисаки улыбнулась, он был готов на что угодно – даже прослыть большим оригиналом.

Девушка, кажется, немного расслабилась и стала разговорчивее. В том числе рассказала больше о себе.

На выходных она часто выбирается в кино, особенно на боевики, а под влиянием старшего брата влюбилась в бейсбол. Их семья держит скромную идзакаю, и Мисаки с какой-то даже гордостью поделилась, что брат готовит очень вкусный тяхан[13]. А еще она сладкоежка, притом понимает, что рано или поздно растолстеет, но по дороге с работы никак не может отказать себе в пудинге или желе.

– Почему вы решили стать парикмахером? – спросил Харуто.

Девушка, идя от него по левую руку, стала смущенно накручивать на палец прядь.

– Если честно, у меня от природы вьются волосы. Мальчишки в младшей школе дразнили «Кудряшкой». Я страшно комплексовала и постоянно жаловалась маме с папой, как мне не нравятся волосы. А они никак не помогали – только повторяли, чтобы я не принимала близко к сердцу. Я отчаялась. Думала, мне всю жизнь так мучиться. И тут брат заметил, как я рыдаю, и отвел меня в ближайшую парикмахерскую. Я так волновалась! А парикмахер сказал: «Не боись, сейчас все починим» – и распрямил волосы… Я поверить не могла, что столько страдала из-за такой ерунды! Раз – и волосы прямые, настоящая магия! И тогда мне впервые понравилось собственное отражение.

Мисаки сощурилась, как будто смотрела на старые фотографии и предавалась воспоминаниям. Тут она остановилась перед особо раскидистой сакурой и, улыбаясь, поглядела в небо.

– Вот тогда все и решилось. Что я хочу делать прически. Такие прически, чтобы клиент смотрел на себя в зеркало и любовался.

Ее улыбка походила на юные лепестки сакуры. Харуто, глядя на нежное лицо в обрамлении розовых кружев, подивился такой прелести. Неужели и в детстве, когда смотрела в зеркало в салоне, она так же изумительно улыбалась? На сердце стало тепло.

Тут Мисаки, кажется, смутилась, что так разоткровенничалась, и поспешила сменить тему:

– Ну да что мы все обо мне да обо мне. Давайте о вас! Почему вы решили стать фотографом?

Молодой человек стиснул зубы: пора сказать правду.

Между ними пролетел порыв ветра, унося вдаль ворох розовых лепестков.

Харуто медленно, чтобы голос не дрожал, проговорил:

– Госпожа Ариакэ. Понимаете…

– Ой! Да это же Харуто! – воскликнул кто-то из-за спины. Обернувшись, молодой человек увидел бывшего коллегу из фотостудии. На плече у того болтался чехол с фотоаппаратом. Мужчина, махая рукой, спешил к давнему приятелю. – Сто лет не виделись!

Харуто приготовился к худшему. Перебинтованное ухо запульсировало болью. Он молил только, чтобы коллега не сболтнул ничего лишнего. Но, как известно, чем истовее ты жаждешь чего-то избежать, тем точнее сбываются твои страхи.

– Ты как, окончательно съемки забросил? Чем занимаешься?

Харуто похолодел, разве только инеем не покрылся. Он робко стрельнул глазами в сторону Мисаки и увидел, как та подозрительно нахмурилась. От этого взгляда температура Харуто упала еще на пару градусов.

– Ты знаешь, как нам тяжко пришлось, когда ты уволился из студии? Эх ты, безответственный!

Не в силах больше выносить присутствие бестактного коллеги, Харуто выдохнул: «Идем!» – и унесся прочь.

Они присели на лавочку уже возле самой станции Итигая. Молодой человек не смел посмотреть на свою спутницу, поэтому вперился взглядом в горизонт. Зловеще проскрежетал поезд, спешивший по линии Тюо в сторону Синдзюку, а следом грянул веселый смех других посетителей парка.

Она ничего не говорила. Безучастно молчала. И тишина пугала Харуто больше всего.

– Я вам солгал. – От страха он не мог совладать с дрожью в голосе. – Если честно, я не фотограф. Не выиграл ни одного конкурса и не зарабатываю фотоаппаратом себе на жизнь. Все неправда. Но какое-то время действительно фотографировал. Только я был ассистентом. И быстро уволился. – С рук, сцепленных на коленях, капал пот. – Поначалу я в самом деле хотел освоить профессию. И считал, что у меня талант. Но на работе на меня каждый день только кричали, я не справлялся, и с конкурсами тоже не везло. Поэтому я перестал верить в свои силы и в конце концов совсем бросил фотографировать. Я подрабатываю в видеосалоне.

Мисаки не смотрела в его сторону, а буравила взглядом многоэтажки на другом берегу канала.

– Простите, что солгал, – извинился Харуто, низко кланяясь.

Усталый вздох Мисаки пронзил ему сердце:

– Зачем хотя бы?

Он не придумал, что ответить. Даже не нашел в себе силы поднять голову под ее острым, точно иглы, взглядом. В конце концов Мисаки произнесла:

– Давайте пойдем по домам. – Поднялась и направилась в сторону станции. Харуто впился в уходящую спину глазами. Он знал, что видит ее в последний раз. Тут невыразимая паника подтолкнула его, и Харуто что было мочи крикнул Мисаки вслед:

– Я не хотел, чтобы вы во мне разочаровались!

Девушка остановилась.

– Когда я сказал, что работаю фотографом, у вас так загорелись глаза, и вы с таким вниманием меня выслушали! Я был на седьмом небе от счастья. Мне так захотелось хоть чуточку вам понравиться, что я наплел с три короба! Я сгорал от стыда! Хотел объясниться и попросить прощения. Но никак не мог набраться духу. Если бы я признался, что у меня нет постоянной работы, вы бы тут же перестали со мной общаться… И я не смог остановиться!

Теперь он выложил ей все как на духу. Теперь она поймет…

– Чего?! – на полпарка крикнула она, разворачиваясь обратно к Харуто. Брови девушки уползли на лоб. – Вы, значит, хотите сказать, что я из тех, кто судит человека по профессии?! И слушала вас только потому, что вы назвались фотографом?!

Харуто ни разу не видел, чтобы ее прелестное личико искажалось таким гневом. Он пролепетал, отступая:

– Н-нет, что вы!

А Мисаки, испепеляя его взглядом, топала прямо на него.

– А вот и да! Хорошо, не спорю, я правда подумала: надо же, фотограф, классно! Да, подумала! Да, из-за профессии! Но, знаете, не потерплю, чтобы меня в этом обвиняли!

– П-простите!

– Нет уж, это вы простите! А все-таки нельзя бросать мечту, пока не испробовали все средства! Сами сказали, что верили в свой талант! Зачем бросили фотографию? Дурак, что ли?!

– Простите…

– Хватит извиняться! Лучше б взяли себя в руки! Вдруг получилось бы?!

– А?

– А вы просто бросили! Как так-то? Хватит мяться! Если бредили фотографией, то и продолжали бы! Не надо сразу отступаться!

– Т-то есть, вы считаете, у меня правда талант?

– Чего?

– И желаете, чтобы у меня все получилось?

– Я вроде ничего не желала?

– Спасибо огромное! – воскликнул Харуто, хватая ее за руки, и Мисаки по-кошачьи подпрыгнула. – Ой, п-простите!

Молодой человек, устыдившись, тут же ее отпустил.

– Честное слово, все сделаю! Я вам верю и попробую еще раз!

– Нет, стойте, я же не в этом смысле…

– Спасибо тебе, Мисаки!

Девушка застыла: она никак не ожидала, что он вдруг перейдет на «ты».

– Вот увидишь: я стану тебя достоин!

Ему захотелось измениться. Чтобы больше никогда не прятаться за трусливой ложью. Харуто решил, что научится собой гордиться. Он захотел измениться, и потому:

– Я обязательно изменюсь!

Харуто сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– И меня будет не стыдно полюбить!

Щеки у Мисаки порозовели, как сакура. Южный ветер взметнул в воздух ворох лепестков, и они опали между ними, точно нежные снежинки. При виде кружащейся розовой пены сердце Харуто преисполнилось решимости.

Он сделает новый шаг. И время, которое для него застыло, возобновит свой ход.

Однажды он заработает право идти рядом с ней.

Мисаки этого не хотела. Но на короткий миг сердце в груди все-таки затрепетало.

Девушка громко вздохнула. Прислонившись к стеклу, она поглядела, что за пейзаж проплывает за окнами поезда. На город уже опустился закат. Дома и многоэтажки перекрасились в рыжий.

«Я стану тебя достоин!»

Никогда в жизни Мисаки не признавались в чувствах настолько прямо. Хотя, строго говоря, не прямо тоже не признавались… «Признавались»? А он точно признался? Или Мисаки выдумала себе невесть что? Но ведь Харуто так и сказал: станет таким, «чтобы его было не стыдно полюбить». Так что, наверное, признался.

Девушка в волнении крепче сжала поручень. Нечего тут фантазировать. Этот человек уже показал себя обманщиком. Он и не такое скажет, лишь бы набить себе цену!

Когда Мисаки вышла на своей станции, закат навис над самым железнодорожным полотном. Девушка накручивала прядку на палец и думала, вправду ли Харуто теперь снова возьмется за фотоаппарат.

«Хотя нет: если он принял так близко к сердцу, мне же потом будет хуже. Откуда я знаю, что у него с талантом…»

Такаси со старичками-завсегдатаями уже заждались возвращения Мисаки. В тот же миг, как девушка открыла дверь «Ариакэ-я», брат прямо из-за стойки выпалил:

– Ну как, не приставал?!

От его напора, который посетители только усиливали, Мисаки даже чуть оробела и проблеяла:

– Ничего такого! – И попыталась ретироваться на второй этаж. Оокума, один из старых клиентов, воскликнул, проглотив бокал хоппи[14]:

– Подозрительно! Что-то явно случилось!

– Честное слово! Ничего! – отрезала девушка и взлетела по лестнице.

«Чего им вообще надо? Мне все-таки уже двадцать три года, могли бы и не лезть. Тем более что ничего такого правда не было. Не было же? Ну, разве что совсем чуть-чуть…»

Оказавшись у себя, девушка повесила шапочку на голову-манекен и распахнула окно над кроватью. Она вся пылала. Прохладный вечерний ветер коснулся ее волос, и Мисаки перевела дух. Пахло весной. Ветер колыхал занавески и расписание смен, которое она повесила на пробковую доску.

Прислонившись к кремовой стене, девушка заново прокрутила в голове события дня. Тут вдруг из коридора ее окликнули:

– Мисаки?

Это Аяно. Видимо, уже пришла в идзакаю с работы.

Аяно чуть-чуть отодвинула фусуму и озорно спросила с порога, закрыв лицо, точно маской, пачкой какой-то соленой закуски:

– Как прошло?

«Ну вот, и она туда же…»

Мисаки немного надулась, но решила рассказать все как есть, чтобы немного разогнать странные чувства на душе.

Внимательно выслушав рассказ, Аяно захихикала в кулак.

– Эй! А смеяться-то зачем!

– Прости-прости. Но кто ж читает такие отповеди на первом свидании! Да еще и клиенту.

Мисаки надула щеки и отобрала еду.

– Меня просто выбесило, как он оправдывается. Увереннее надо держаться! Хотя, наверное, я в самом деле наговорила лишнего. Сама не пойму, что на меня нашло…

– Просто если тебе кровь в голову ударит – ты сразу как будто другой человек. Вся в брата.

Тут Аяно попала в яблочко. Поддавшись вспышке гнева, Мисаки говорила прежде, чем успевала как следует подумать. Про этот свой недостаток она и сама знала.

– Я думаю, ты так вспылила, потому что вы два сапога пара.

– В смысле?

– Ну, вы же похожи.

– Чего?! В каком это месте?!

– Так-так, кому-то опять кровь в голову бьет!

Мисаки тут же зажала рот ладонью.

– Помнишь, как ты извелась, пока не стала стилистом? И таланта-то у тебя типа нет, и вообще – помнишь, сколько плакалась?

– Ну… – В бытность ассистенткой Мисаки и впрямь каждый день получала нагоняй от начальства, поэтому изрядно излила душу Аяно. – Зато я никому не врала.

– Да, врать нехорошо. Но, – Аяно широко улыбнулась, так что вокруг глаз собрались сеточкой морщинки, – согласись, было приятно? Когда он сказал, что станет тебя достоин?

– Ни капельки, – Мисаки отвела глаза.

– Да-а? А вот я бы обрадовалась.

Мисаки бы предпочла, чтобы ее не читали как открытую книгу. Хотя если уж ставить вопрос ребром, то, скорее, приятно…

Харуто во время своей речи так покраснел. Наверняка ему пришлось собрать в кулак всю храбрость. Когда Мисаки вспоминала, с каким серьезным выражением лица он ей признавался, по спине пробегали мурашки.

Чтобы не показывать пылающее лицо, девушка уткнулась носом в бледно-розовую подушку. Аяно склонилась над ней с озорной улыбкой. Мисаки махнула рукой, прогоняя подругу из комнаты, но та на этот раз почему-то уперлась. От смущения Мисаки чувствовала себя настолько не в своей тарелке, что уже собралась запустить подушкой в незваную гостью, как вдруг та выставила перед собой веером три билета на бейсбольный матч.

– Бейсбол?!

– Идем с Такаси на следующей неделе. Хочешь с нами?

– А я-то вам там зачем?

– Скучает твой братец. Говорит, совсем в последнее время с сестренкой не видится.

– Так взрослые же люди, сколько можно…

– Да ладно, ты ему вроде дочки. Знаешь, как тяжело родителям отпускать своих деток?

Мисаки представила себе грустное и обиженное лицо брата, рассмеялась:

– Ну ладно, изредка можно! – И взяла билеты.

На следующей неделе они втроем отправились на стадион «Дзингу». Мисаки уже и не помнила, когда в последний раз выбиралась на игру. Ждала с огромным нетерпением. К тому же матч выдался удивительно напряженный. Если «Своллоуз[15]» зарабатывали очко, то противники тут же отыгрывались. После каждой маленькой победы одной из команд стадион взрывался ликованием. В такой атмосфере на сердце стало легко, и после третьего стакана пива Мисаки уже тоже вовсю болела за своих.

В последний момент «Своллоуз» все ж таки переломили ход поединка в свою пользу и победили. По предложению окрыленного победой Такаси они после матча отправились в идзакаю неподалеку, чтобы отметить. Выбрали кафе, в котором собрались в основном фанаты «Своллоуз», и брат набросился на пиво вместе с такими же восторженными соседями, так что быстро захмелел и в итоге обрушился на столик.

– Ох, простудишься же так! – проворчала Аяно, накидывая на плечи парню свой кардиган.

Мисаки спросила:

– За что ты любишь Такаси?

– Что это вдруг на тебя нашло?

– Ну, то есть, ты такая красавица, работаешь на знаменитый косметический бренд, зарабатываешь наверняка… ну, не в два раза, но все-таки больше. Вот я и не понимаю, что ты в нем нашла.

Аяно набрала целую горстку эдамамэ[16] и захихикала:

– Чистая правда, я умница и красавица!

– Ну я серьезно.

– Извини, – рассмеялась Аяно, смахивая со своего бокала капли. – Он еще и храпит громко, ноги воняют, манерам не обучен, деньги считать не умеет – горюшка я с ним, надо сказать, хлебнула. А все-таки почему-то люблю.

Несколько нет назад брат еще и увлекался азартными играми. Спускал деньги на патинко[17], лодочные и лошадиные гонки – и в результате залез в долги. От Мисаки и Аяно он это скрывал. Когда все всплыло наружу, Аяно расплакалась и попросила больше никогда не играть. Ее слезы привели Такаси в чувство, и с тех пор он держался от азартных игр за пушечный выстрел.

– Аяно, ты такая терпеливая. Я бы ни за что не выдержала.

– Ну неправда. У меня никогда прежде не было таких долгих отношений.

– А как же ты в тот раз его не бросила?

– Даже не знаю, – задумчиво ответила Аяно, подпирая щеку кулаком. А затем чуть-чуть улыбнулась. – Наверное, дело в том, что у меня от него не только головная боль.

– А что же еще?

Женщина ласково тыкнула мирно спящего парня в щеку.

– Мы уже скоро шесть лет как встречаемся, а этот от меня до сих пор без ума. Я иногда как думаю? Что когда тебя всем сердцем любят – это одна из женских радостей.

– Каких еще радостей? – Мисаки непонимающе похлопала глазами.

– Ну, быть любимой очень приятно. Одна из прелестей родиться девочкой… Хотя мне ж скоро двадцать девять, какая я «девочка».

– Не знаю, я как-то не думала, в чем прелесть… Не понимаю.

– Погоди-ка! А у вас разве не сложилось с тем парнем со свидания?

Мисаки не ожидала такого коварного вопроса и поперхнулась.

– Да что там «сложилось»… – проворчала она, поджимая губы. – Повторите пиво, пожалуйста!

– Он что, больше не звонил и не писал?

– Нет! И что с того?

Больно надо. Но после всех тех красивых слов и такого обмана мог бы, вообще-то, и написать разочек. Поэтому Мисаки сердилась. А может, он всем девчонкам так мозги пудрит. Плейбой. Да наверняка даже. Вот и не надо, чтобы такой кобель ей писал.

Как только подали пиво, Мисаки тут же опустошила бокал.

Весна пролетает в мгновение ока. Казалось, еще вчера в городе розовела сакура, но сегодня она уже совсем опала и сменила наряд на молодые листья. Когда Мисаки проходила по расположенному неподалеку парку «Ханэги», то невольно задумалась: даже не верится, будто это те же самые деревья. Охнуть не успеваешь – а самая весенняя пора уже и миновала.

Ведь буквально только что люди целыми толпами собирались, чтобы полюбоваться сакурой. А теперь, когда она облачилась листвой, никто даже не остановится взглянуть. Проходят мимо с пресными лицами.

Сердце Мисаки наполнилось тоской.

Девушка украдкой коснулась ствола дерева, которое тихо и незаметно жило своей жизнью.

В конце апреля Мисаки исполнилось двадцать четыре.

В какой-то степени она, конечно, радовалась дню рождения, но ей и смена выпала, и поздравили только Такаси и дядьки-завсегдатаи.

«Вот девчонки, у которых есть парни, в такой день ужинают с ними в каком-нибудь кафе. А мне пропел поздравление нестройный мужской хор. Даже грустно как-то».

Мужики в идзакае относились уже к старшей возрастной категории, так что голоса у них загрубели, да и в ноты они не попадали. А вот Аяно подарила подруге популярный крем для рук – тут уж Мисаки очень обрадовалась.

«А то ты всегда жалуешься, что кожа грубая», – сказала при этом женщина.

Грубые руки – профессиональный симптом парикмахера. У Мисаки он еще не так сильно проявлялся, а некоторым, как она знала, приходилось серьезно лечиться.

Девушка воспользовалась подарком тем же вечером, а пока наносила крем на кожу, бросила взгляд на лежащий на зарядке телефон. Нахмурилась на равн�