Подлётки или байки Усталого пилота

Подлётки

Об этом случае в училище потом рассказывали нескольким поколениям курсантов. А случилось это на первом курсе, на грунтовом аэродроме, возле небольшого посёлка с интересным названием Близнецы, где курсанты только начинали осваивать учебный реактивный самолёт Л-29.

***

Серёга, закончив подшивать воротничок новенькой формы, которую они только сегодня получили, решил, в оставшееся до построения время, написать письмо родителям, а то уже несколько дней не писал, не до того было. Он вырвал из тоненькой тетрадки листок, пристроился на широком подоконнике окна казармы, немного подумал, по старой, детской привычке погрыз ручку и начал:

«Здравствуйте, дорогие мама и папа.

Спешу сообщить вам радостное известие. Меня приняли, вот я уже и курсант. Сегодня нас подстригли «под Котовского», сводили в баню, выдали курсантскую форму и дали свободное время, чтобы пришить погоны, петлички и подшить воротничок. Я всё быстро сделал (недаром, мама, ты учила меня шить), и вот сейчас пишу Вам письмо, чтобы обрадовать».

Серёга оторвался от письма, посмотрел на соседа по кровати, москвича, который никак не мог пришить погон и вспомнил, как мама, ещё маленьким, учила его обращаться с нитками и иголками, даже вышивать. И в школе, на уроках труда они, и девчонки, и мальчишки, кажется уже во втором классе, вышивали платочки мамам к восьмому марта. Мама до сих пор хранила этот платочек. Серёга вздохнул, вспомнив дом, маму, первую учительницу.

«Гражданку нам разрешили отправить домой. – Продолжал писать Серёга, – Я практически всё выкинул, здесь у нас собирали на тряпки, оставил только клеша, которые ты, мама, мне сшила, и водолазку, пригодятся, когда буду приезжать  в отпуск. Хотел ещё оставить рубашку, ту, которая «в петухах», но она уже старая, заношенная. Подумал, если надо будет, ты, мне сошьёшь.

Здесь мне нравится, ребята все дружные, командирами поставили тех, кто поступил в училище из армии, они нас уму-разуму учат. Вот сегодня показывали, как погоны пришивать, как воротнички подшивать, меня наш сержант Варавенко даже похвалил. Он сам из местных.

Вообще город большой, говорили, что здесь даже метро строят, скоро запустят. Правда, наше училище на окраине, недалеко от тракторного завода. Вообще интересно, мы, когда в училище добирались, я смотрю, почти все вывески на украинском. Вот, например, висит вывеска «Перукарня», я подумал, наверное, пекарня, а у местных ребят потом спросил, оказывается парикмахерская. Вообще ребята отовсюду приехали, со всего Союза, и из Средней Азии, и с Кавказа, я уже не говорю с Украины и Белоруссии. Ещё интересно, что с Кавказа парни приезжали все с отличными аттестатами, а экзамены завалили, приняли всего двоих армян и одного грузина. Парни смеются, наверное, у них аттестаты все купленные.

Хотел сделать фотографии, себя в форме, но пока не получается. На территории фотоателье нет, а в город ещё долго не выпустят, сказали, что увольнения будут только после принятия Присяги, а это месяца через два. Здесь у некоторых ребят есть фотоаппараты, но, надо ещё где-то плёнку проявить, фотки напечатать. Вам интересно, наверное, будет на меня лысого посмотреть, после моей шевелюры. Раньше девчонки мне в школе начёс делала, а теперь пилотка с головы соскальзывает. У меня здесь один полковник на мандатной комиссии спрашивает:

– Не жалко было с такой шевелюрой расставаться?

А чего жалеть, волосы отрастут, куда денутся. Вообще они меня похвалили, что бойко на все вопросы отвечал, сказали, выйдет из меня лётчик.

Письмо это отправляю в посылке с вещами. Извините, подарков вам никаких отправить пока не могу, разве что орех каштана, у нас такие не растут, а здесь, в училище, целая аллея огромных каштанов от проходной до самого штаба.

На этом буду заканчивать. Большой привет всем родным. Да, мама, передавай привет, если встретишь, Федосье Пантелеевне, что-то вспомнил. До свидания, пишите. Ваш сын Сергей – курсант высшего военного училища лётчиков».

Серёга сложил листок пополам и вложил в белый мешок, где уже лежали, приготовленные для отправки вещи, брюки и водолазка. Сел на табуретку возле кровати, вдел нитку в иголку и, чему-то улыбаясь, стал зашивать мешок. А москвич всё возился с погонами…

– Шутов, ты тупой? Чего ты опять схватился за «ручку» как за лопату? Я же тебе сто раз объяснял, что за ручку управления нужно держаться нежно, мягко, как за грудь любимой девушки. – Инструктор, в задней кабине, уже начинал злиться…

Серёга и сам понимал, что у него что-то не получается, сам на себя злился, старался, но всё равно не получалось. Инструктор опять брал управление самолётом и в очередной раз показывал, как нужно пилотировать. Всё вроде понятно, но, когда делал сам, получалось коряво, с большими отклонениями.

– Шутов, ты может летать боишься? Что ты так дёргаешься, плавнее надо, плавнее, давай вираж вправо, вот плавненько вводим, крен сорок пять, ножкой устраняем скольжение, – в очередной раз слышался голос по радиосвязи из задней кабины. Серёга старался изо всех сил, по спине между лопатками стекали капли пота. Самолёт по завершению виража как бы вздрогнул.

– Ну вот, уже лучше, – сказал инструктор, – видишь, в свой спутный след попали, значит, правильно вираж выполнил. Давай докладывай, пошли на аэродром.

Серёга улыбнулся:

– 231-й задание в зоне выполнил.

– 231-й выход на точку, курс 270, высота 1800, – ответил руководитель полётов.

И вдруг, сквозь гул двигателя, Серёга услышал громкий крик в задней кабине и через некоторое время хриплый голос инструктора в наушниках:

– Шутов, бери управление, что-то мне хреново…

– Товарищ капитан, что с вами? – у Серёги заколотилось сердце, как после марш броска, – товарищ капитан, – но инструктор не отвечал.

В горле пересохло, ноги на педалях стали подрагивать, – ведь он ещё ни разу не сажал самолёт самостоятельно, только с инструктором…

Последний раз его так трясло, когда он шёл на операцию. Было это в десятом классе. На медицинской комиссии для направления в военное училище ЛОР врач посоветовал полечить гланды, иначе он не давал своё заключение. Нужно было поставить десять уколов прямо в гланды. Серёга сначала труханул, но оказалось ничего страшного. Правда один раз, пришёл в кабинет, когда на приёме сидела какая-то бабулька. Доктор попросил её минутку подождать, пока он сделает укольчик. Бабушка присела на кушетку, но когда он взял большой шприц с длинной иглой и попросил Серёгу открыть рот, целясь туда иголкой, бабушка выпорхнула из кабинета, как бабочка.

Уколы не помогли и на очередной медкомиссии, при областном военкомате, Серёгу «завернул» уже ЛОР военврач, гланды надо удалять.

Прямо с электрички, на которой он приехал из областного центра, Серёга зашёл к соседу, дяде Володе. У них в подъезде жила семья медиков, он – ЛОР, она – терапевт. Город небольшой, больница одна, поэтому таких людей все знали, тем более жили по соседству. Дядя Володя был дома. Выслушав нежданного посетителя, он осмотрел горло, написал записку и сказал, с этой запиской, завтра, придти в хирургическое отделение. Серёга обрадовался, но когда, назавтра, после оформления в стационар, повели на операцию, его затрясло…

Операция прошла нормально, через несколько дней его отпустили домой и он сразу опять отправился в областной центр на медкомиссию. Успел в самый последний день её работы, но ЛОР сказал, что не может пропустить, раны ещё не зажили.

– Но ведь новые гланды не вырастут, а до училища всё зарастёт, – конючил Серёга. ЛОР вышел и, вернувшись через несколько минут, написал в медицинской книжке: «Годен без ограничений».

– Скажи спасибо начальнику медкомиссии, – сказал на прощание доктор.

– 231-й с курсом 270, высота 1800, инструктор на запросы не отвечает, – стараясь говорить спокойно, доложил Серёга. На несколько секунд в воздухе повисла тишина.

– 231-й, повторите, – запросил РП (руководитель полётов).

– Он вскрикнул и сказал, что ему плохо, – передал Серёга.

– 230-й ответьте, – запросил РП, позывным инструктора, но эфир молчал.

– 231-й снижайтесь до 1200 с курсом 270. Полосу наблюдаете?

– Пока нет, – ответил Серёга, во все глаза всматриваясь в сторону аэродрома. Но вот он увидел посёлок, вон поле подсолнухов, а вот и аэродром.

– 231-й, полосу наблюдаю, – радостно закричал Серёга.

– Давай, сынок, к третьему развороту, занимай 600 метров, – узнал голос командира эскадрильи Серёга, и сразу стало как-то спокойнее. Теперь надо садиться, как там учил товарищ капитан. Ручку управления держать мягко, не зажимать, выдерживаем высоту, скорость, линию горизонта, выпускаем шасси.

– 231-й на третьем, шасси выпустил, зелёные горят, – доложил Серёга. Инструктор в задней кабине так и молчал.

– Выполняй третий, – ответил комэска, – заходи, как учили, проверь высоту, скорость…

Серёга старался, правда, получалось не очень гладко. Вот промахнулся с направлением на полосу, исправил, скорость маловата, добавил обороты, пора закрылки выпускать…

– 231-й, дальний, закрылки выпустил, к посадке готов.

– 231-й посадку разрешаю, высоковато идёшь, пониже, пониже…

Серёга старался выдержать режим снижения, направление, скорость. Земля приближалась, а вместе с этим нарастало волнение и в тоже время боязнь за жизнь инструктора, что там с ним случилось. Надо сесть, обязательно сесть…

– Так, плавненько выравнивай, выравнивай, убирай обороты. Задержи, задержи! – подсказывал комэска, – есть касание, молодец…

Серёга с облегчение выдохнул, плавно опустил носовое колесо и начал притормаживать. В конце полосы их уже ждала санитарка, пожарка и тягач. По командам техника на земле срулил с полосы, остановился и выключил двигатель. На крыло сразу за техником заскочил полковой доктор с аптечкой. Открыли фонарь задней кабины, инструктор сидел, уронив голову на грудь. Доктор снял с него кислородную маску, что-то сунул под нос. Инструктор открыл глаза, обвёл всех взглядом, увидел Серёгу, заглядывающего из передней кабины, улыбнулся и тихо сказал:

– Спасибо…

К самолёту, поднимая пыль, подлетел командирский газик, почти на ходу из него выскочил комэска, в галифе, хромовых сапогах и кожаной куртке:

– Ну как? Живой?

– Живой, – ответил доктор, – везём в госпиталь, наверное операция потребуется…

Комэска подошёл к носилкам, на которые укладывали капитана, наклонился, положил руку на плечо:

– Держись капитан, всё будет хорошо, – потом увидел стоявшего в сторонке Серёгу. Тот вытянулся по стойке смирно:

– Товарищ майор – начал докладывать Серёга, но комэска остановил:

– Вольно, вольно, всё видел и слышал. Как зовут?

– Курсант Шутов.

– Знаю что Шутов, зовут как, спрашиваю.

– Серёга, эээ, Сергей, товарищ командир.

– Ну, спасибо тебе Сергей. Выйдет из тебя лётчик, – командир протянул руку.

– Ещё самостоятельно надо вылететь, – смущаясь, пролепетал Серёга.

– Так вылетел уже. Так что можешь записать в лётную книжку первый самостоятельный… – крепко пожал Серёгину руку комэска.

– Сыночек, родненький приехал, радость то какая, – запричитала мама, открывая дверь и вытирая фартуком слёзы. – Мы уж заждались…

Сергей обнял припавшую к груди мать.

– Не плачь, мать, приехал же, смотри каков красавец, при форме, при погонах, едрёныть, – как всегда, гремел стоящий сзади батя.

– Да, красавец, похудел-то как, – с любовью разглядывала сына мать…

– Ну, давай, раздевайся, снимай шинель, шапку давай сюда, – продолжал греметь на всю квартиру отец, помогая сыну раздеться. – Ух ты, при медалях, за что же это?

– Да какие медали, пап, это парашютный значок, – отвечал Сергей, вешая шинель на вешалку.

– Ну что Вы в «предбаннике» застряли, проходите в комнату, – уже из кухни крикнула мать, гремя тарелками…

– Да, да, проходим, – рассеяно отвечал Серёга, жадно впитывая, так знакомые с детства, запахи родного дома, маминых пирогов, даже батиного «Памира».

– Ты как позвонил с вокзала, мы всех своих обзвонили, так что сейчас начнут собираться, хорошо выходной сегодня, всю родню и увидишь, даже акадЭмовские приехать обещали, и дять Коля, и тёть Валя, и Мишка с Серёжкой. Так что ты китель пока не снимай, пусть увидят.

– Да ну пап, чего они курсантов не видели, у них там военное училище есть?

– Курсантов видели, а тебя в курсантской форме нет, едрёныть, так что давай, встречай гостей при полном параде.

– Ну ладно, я потом надену, – сказал Сергей, вешая китель на спинку стула. – Они же ещё не скоро приедут, – он глянул на часы.

– Да, я же Вам гостинцев привёз, забыл совсем, – Сергей метнулся в прихожую за сумкой, чуть не столкнувшись в дверном проёме с матерью, несущей из кухни целый тазик с румяными, аппетитными пирожками, источающими запах детства.

– Ну что вы тут? Беседуете? – уже улыбалась мама.

– Да вот, китель снял, не хочет гостей по всей форме встречать…

– Да ладно, Лёнь, жарко же в комнате, ноябрь только, а батареи вон как качегарят, я даже окна пока не стала заклеивать…

– Всё равно, Нина. Пусть все видят, какого мы сына вырастили.

Сергей вошёл в комнату с подарками, маме цветной платок. А отцу протянул бутылку «Зубровки».

– А-а, у нас тоже такую иногда продают, мужики её называют «пиво з быком». Пробовали, так себе, – уныло заключил батя.

Сергей вопросительно глянул на мать.

– Да это, Серёжа, ему не нравится, что ты китель снял, вот он и надулся, как шарик первомайский, – сказала мать, прижимая платок к груди, – гости тебя во всей красе не увидят…

– Да ладно пап, надену я китель, вот прям сейчас и надену, не серчай, – Сергей стал натягивать китель.

– Да я не серчаю, – сразу повеселел отец. – Ты расскажи лучше, летал уже? Как тебе? Нравиться?

– Нравиться, конечно, пап. В этом году вот вылетел самостоятельно, выполнил десять полётов по кругу.

– Как это по кругу?

– Отец, ну что ты пристал к ребёнку, потом поговорите, – улыбалась мать, глядя на сына полными счастья и радости глазами.

– Погоди мать, интересно же, сейчас набежит полный дом гостей, не поговоришь…

– Ладно, говорите, – махнула рукой мать, уходя на кухню.

– По кругу, пап, это когда взлетаешь, облетаешь вокруг аэродрома и садишься.

– А вы что, только взлетаете и сразу на посадку, – хитро прищурился отец.

– Ну, это поначалу, а потом-то будем и другие упражнения делать.

– Ну да, ну да, так вы ещё, значит, сынок, не лётчики, а «подлётки», – отец поднял палец вверх и улыбнулся. – У нас так в деревне птенцов называли, которые только летать учились. Он только подлетит немного и сразу садиться. Клюв свой жёлтый раззявит и отдыхивается, а потом опять чуть подлетит и садиться. Так что вот так получается.

– Получается так, – поняв, к чему клонит отец, заулыбался Сергей.

– А что это за часы у тебя? Командирские?

***

– Курс равняйсь, смирно. Курсант Шутов… – голос начальника училища эхом разносился над плацем.

– Я! – Сердце у Серёги заколотилось, как и тогда, в том полёте.

– Выйти из строя!

Серёга, печатая шаг по отмытому дождём асфальту плаца, вышел перед строем курсантов.

– За проявленное мужество в сложной ситуации при выполнении полётного задания, курсант Шутов, награждается именными часами…

– Служу Советскому Союзу!

***

Сергей глянул на часы:

– Да, пап, командирские, – и добавил, – у нас всем такие выдают.

Вася белорус

– Вася, крикни Урааа!!! – просил кто-нибудь из курсантов и Вася, улыбнувшись, орал, как деревенский петух на насесте, громко и голосисто. При этом жилы на его шее надувались, а левое яичко подтягивалось вверх, хотя правое оставалось на месте. Весь взвод взрывался хохотом, который усиливался акустикой большого помещения бани, где так развлекались курсанты раз в неделю.

Все уже забыли, кто впервые обнаружил эту особенность Васиного организма, но почему-то это очень забавляло и веселило этих, по сути, мальчишек, совсем недавно надевших военную форму. Орать в бане пробовали и многие другие, но такого оригинального явления больше не у кого не наблюдалось.

Вася родом был из Белоруссии из простой деревенской семьи. Довольно рослый, белобрысый парень с весёлым нравом и зычным голосом. Из-за этого голоса, абсолютно не имея музыкального слуха, он был сразу назначен взводным запевалой. В армии ведь не обязательно петь правильно, как знаменитый хор Советской армии имени Александрова. Главное, чтобы понравиться комбату, надо было петь громко, иначе из-за топота яловых, начищенных до зеркального блеска, сапог, идущего строевым шагом взвода, он не услышит песню.

Говорил, да и пел Вася с характерным белорусским акцентом, который не с каким другим не перепутаешь, но это только придавало шарму его пению, ведь в это время по всему Союзу гремел вокально-инструментальный ансамбль «Песняры» – Васины земляки.

Песня, в утренней тишине, далеко неслась по всей округе, долетала до Пятихаток, пригородного посёлка, что рядом с училищем, где от этих молодецких голосов, томно потягиваясь, просыпались местные девчонки и, слушая, улыбались, думая о чём-то своём, девичьем…

Стать женой офицера, а тем более лётчика, было мечтой почти всех окрестных девчонок, которые каждую субботу бегали в дом офицеров на танцы, знакомились с курсантами, дружили, а некоторые выходили замуж уже за лйтенантов, после выпуска из училища.

По утрам при разводе на занятия, как только помкомзвода командовал: – Взвоод, запе-вай!!!, – Васе нужно было громко заорать: – В поле за околицей… – И тогда уже весь взвод подхватывал дружным, стройным хором: – На – кра -ю – села, бе – ла – я черё – му – ха пыш – но рас – цве – ла…

Любил Вася и потрепаться, часто рассказывал, что охотиться он начал ещё пацаном, вместе со своим дедом – заядлым охотником. Хвастался, что однажды он даже спас ему жизнь на охоте, а дело было так…

Как-то раз дед подстрелил кабана, такого здорового, лохматого секача, с большими клыками, которыми он мог порвать, как говорили опытные охотники, даже медведя. А кабанам, как заливал Вася, сразу надо отрезать главный признак мужского достоинства, болтающегося между задних ног, чтобы мясо было пригодным в пищу. А если не сделать этого, оно будет иметь неприятный запах и вкус.

Дед, следуя этому правилу, подскочив к лежащему секачу, сжал одной рукой солидное кабанье «хозяйство» и одним махом охотничьим ножом кастрировал бедолагу. Даже в предсмертном состоянии такой дерзости не потерпит ни один мужчина, тем более вожак и отец большого кабаньего семейства.

То ли от боли, то ли от такого непотребного с собой обращения, кабан попытался вскочить. Но рана уже ослабила его силы, он смог только сесть на задницу и повернуть своё оскаленное клыкастое рыло в стороны обидчика, явно намереваясь пойти в атаку.

Дед не заметил, как повис на достаточно высоком суку рядом стоящей берёзы с отрезанными и кровоточащими кабаньими яйцами в руке, кровь с которых стекала на его испуганную физиономию и дальше под ворот рубашки. И тут подбежал запыхавшийся Вася и выстрелом в голову добил секача.

– Вот так и, ё…понский городовой, охотимся, – утираясь от кабаньей крови, только и сказал дед, спрыгнув с дерева.

Когда весной, после теоретического курса с его бесконечными занятиями, самоподготовками, нарядами, разводами, начались полёты, Вася очень быстро начал осваивать лётную программу. Вылетел самостоятельно одним из первых. Дело в том, что он легко сдружился со своим инструктором, который был не намного старше курсантов, на почве охоты. Как оказалось, инструктор тоже был заядлым охотником и, наверное, как и все охотники, тоже был мастером разговорного жанра и не только на тему охоты.

Отлетав положенное количество полётов «по кругу», Вася самым первым был запланирован на ознакомительный полёт с инструктором на сложный пилотаж. Все курсанты ему завидовали, ведь полёты на сложный пилотаж были особым отличием лётчика-истребителя от всех остальных пилотов. Многие из них, например, пилоты гражданской или транспортной авиации, никогда не выполняли фигуры сложного пилотажа. В своё время в гражданскую авиацию даже не брали, ушедших в запас истребителей, видимо боялись, что они и на пассажирском лайнере могут скрутить что-нибудь этакое.

Ну а для курсантов первого курса эти полёты были пределом мечтаний, поэтому Вася ходил гоголем до самого вылета, поглядывая на всех свысока.

Когда «Элка» (так называли учебный самолёт Л-29 чехословацкого производства), с Васей и инструктором порулила на взлётную полосу, все, свободные от полётов курсанты, провожали её завистливыми взглядами, пока она, подобрав шасси после взлёта, не скрылась из виду.

Также с нетерпением все ждали и возвращения самолёта из полёта, чтобы узнать об ощущениях Васи от сложного пилотажа.

Красиво приземлившись точно у посадочного «Т»*, «элка» лихо зарулила на стоянку, зародив у ожидавших неприятные сомнения – по всему было видно, что самолётом управляла опытная рука инструктора, а не курсанта первогодка. Подозрения ещё больше усилились, когда инструктор выскочил из кабины и быстрым шагом направился в «квадрат»**, закуривая на ходу «беломорину»***.

Когда из кабины, с виноватой улыбкой на лице, стал выбираться Вася, все подозрения окружающих подтвердились. Двумя руками, осторожно, как драгоценный сосуд, он держал свою пилотку, чтобы не расплескать то, что в ней находилось. А там находился, уже начавший перевариваться в Васином желудке, стартовый завтрак, состоящий из двух варёных яиц, булочки с маслом и стаканом кофе с молоком. Возле самолёта уже стоял техник с ведром и тряпкой. Васе предстояла генеральная уборка кабины.

После окончания полётов, курсанты из лагерей возвращаются в стены родного училища. Там уже занимались вновь набранные первокурсники ещё не нюхавшие неба.

И часто можно было видеть, как эти новобранцы, раскрыв рот, где-нибудь в курилке, слушали закончившего первый курс «пилотягу», с гордым видом рассказывающего о том, как он лихо выполнял все эти «мёртвые петли», «бочки», «полубочки» и прочие фигуры сложного пилотажа. Вася, правда, не был замечен за этим занятием. Парень он был скромный, совестливый и лишнего болтать не любил.

* посадочное «Т» – место, куда должен приземлиться самолёт при правильном расчёте на посадку, которое обозначали двумя белыми полотнищами в виде буквы Т.

** «квадрат» – место на аэродроме, где отдыхают лётчики между полётами. На полевых аэродромах обычно лавочки под навесом и столиком с телефоном, где сидит дежурный.

*** «беломорина» – популярные в то время папиросы «Беломор».

Сержант Маринина и Метла

Первой авиационной дисциплиной после поступления у нас было парашютно-десантная подготовка (ПДП). Мы изучали парашют, учились его укладывать, учились правильно покидать самолёт, правильно призёмляться на парашюте и всё прочее. И вот наступил день прыжков. Мандраж, как сейчас говорят, был у всех, но мы старались не подавать виду. Подкалывали друг друга, смеялись, дурачились, но когда на нас надели парашюты, примолкли.

И здесь на стартовую площадку подъезжает автобус и из него выходит группа девушек в спортивной форме и тоже с парашютами. Оказывается наши отцы командиры, не знаю специально или нет, решили вместе с нами провести тренировочные прыжки женской сборной училища по парашютному спорту. В каждый вылет с курсантами сажали четырёх девушек, а по правилам безопасности выброска парашютистов производилась по весу, сначала самые тяжёлые. Девушки, конечно же, были легче нас, да и парашюты спортивные были тоже намного легче наших учебных «дубов».

Это так называли парашюты, потому что они имели обозначение Д-1 и ещё потому, что им невозможно было управлять. Получалось, что нам, курсантам, надо было выпрыгивать перед спортсменками, попробуй тут не выпрыгни, засмеют.

Когда нашу команду для посадки в самолёт выстроили для проверки экипировки, к нам пристроились и четыре девушки. «Они, что с нами будут прыгать» – с немым вопросом в глазах переглядывались курсанты. Не знаю специально ли посадили девушек с нами, перворазниками, в один залёт или нет, но понятно, что стыдно трухнуть с прыжком перед девчонками. Когда сели в салон и пошли на взлет на нас пахнуло женскими духами, девушки и на прыжки не забыли надушиться. Выброска парашютистов происходит по весу, сначала самые тяжёлые, потом полегче. Понятно, что девушки сидели в начале салона, а мы в конце, перед дверью.

У меня был не только первый прыжок с парашютом, но и первый полёт на самолёте, так что можно понять моё состояние. У ребят тоже были не очень радостные лица, а девчонки смотрели на нас с интересом и улыбались. Им-то было не впервой, вот и похихикивали, перешептываясь между собой. Пока набирали высоту было ещё ничего, но когда инструктор открыл дверь в бездну и выглянул, чтобы посмотреть где «крест», сделалось как-то не по себе, в голове был какой-то сумбур.

Я сидел напротив двери, смотрел в эту бездну, было страшно и, в то же время понимал, что не выпрыгнуть никак нельзя. Когда заревела сирена, и нам приказали встать, сердце стало биться где-то внизу о каблук яловых сапог. По команде первые ринулись в эту бездну, инструктор успевал только придерживать, чтобы обеспечить интервал. Это как в атаку на пулемёты, лучше сразу, а то потом можно и не встать.

Казалось время остановилось, парашют не раскрывается слишком долго, но когда он раскрылся, наступила такая благодать, что хотелось орать, и мы орали, потом осознав, что ничего страшного не случилось, мозги стали соображать, а руки делать то, что учили. Эйфория продлилась не долго, быстро приближалась земля, и надо было готовиться к встрече с ней. Обхватив лямки руками, развернулся по ветру, сжал ноги вместе и приготовился.

Удар был настолько ощутимый, что аж охнул. Парашют потащил вперёд, упал на бок, как учили, погасил купол, лёг на спину и тут нахлынула вторая волна эйфории. Так бы и лежал и смотрел в небо, а в небе, спускаясь по спирали, летел разноцветный, похожий на матрас, парашют с девушкой в знакомом красном шлеме. Она плавно приземлилась совсем рядом, немного пробежала, устояв на ногах.

– Эй, курсант, чего лежишь, у тебя всё нормально, – подбежала она ко мне.

Я смотрел на неё и улыбался как дурак, захотелось её обнять, да не только её, а весь мир.

– Чего лежишь, вставай, собирай парашют, – увидев мою улыбку, успокоилась она.

К нам уже ехала «санитарка».

– Тебя как зовут, лежебока.

– Гена, а тебя.

– Не тебя, а Вас, товарищ курсант Гена, Сержант Маринина.

Из подъехавшей санитарки выскочил боец-фельдшер из санчасти:

– У вас всё нормально?

– Да нормально, нормально, курсант просто полежать захотел, отдохнуть, – покосилась на меня сержант Маринина.

Я уже собрал в охапку парашют и стоял с ним, глупо улыбаясь.

– Давай в УАЗик, курсант Гена, мне ещё на один залёт успеть надо.

Ну вот хоть подвезут подумал я, глядя из окна санитарки как наши плетутся с парашютами к квадрату.

– А что вы делаете сегодня вечером, товарищ сержант? – осмелился я спросить. Уж очень мне понравилась, эта голубоглазая блондинка, когда сняла свой красный шлем, тряхнув волосами. Она громко засмеялась, так что даже солдат-фельдшер, сидевший на переднем сиденье, обернулся, и ничего не ответила.

Когда подъехали на место старта, она быстро надела другой парашют и пошла к уже подрулившему самолёту, где строилась следующая группа курсантов для прыжка.

– Чего рот разинул, курсант, давай складывай парашют в сумку и готовься к следующему прыжку, – прикрикнул на меня преподаватель по ПДП, тоже не упустивший случая попрыгать…

На второй прыжок я шёл уже с меньшим волнением. И впоследствии, на всех прыжках, страшнее всего было сделать первый прыжок, а второй уже психологически значительно легче. Может и правда выделяется какой-то гормон радости, как говорят некоторые знатоки, который и помогает преодолеть страх.

После прыжков больше никаких занятий в этот день не было. Мы сдали лётное обмундирование, которое нам выдали только на прыжки, сходили в столовую на обед и отправились на самоподготовку в УЛО (учебно-лётный отдел). На самоподготовке всё живо продолжали обсуждать состоявшиеся прыжки, а у меня из головы не выходила сержант Маринина. Так и промечтал до самого ужина.

А после ужина нас погнали на уборку территории. Та каштановая аллея, которая была украшением территории училища, осенью доставляла немало хлопот курсантам. Опавшие листья лежали сплошным ковром, и обычной уборки по утрам было недостаточно, поэтому убирали и утром, и вечером. Вечером даже было интереснее. Аллея проходила через жилую территорию, где вечерами гуляли люди, девчонки из офицерских семей и курсанты старших курсов. Да и из ближайших к училищу районов иногда проникали девушки, как мы позже узнали, чем нибудь «подкупив» бойцов, дежуривших на КПП. Нас же первокурсников никуда ещё не пускали, по территории или строем, или бегом, поэтому помахать метлой и посмотреть на людей, гуляющих по аллее, было даже приятно.

– Курсант Метла, чего замер, мети Метла, придёт пора… – если бы ещё не эти сержанты, ох и гоняют они нас. Сержанты поступили в училище со срочной службы и их поставили командирами классных отделений, а старшиной роты был старший сержант, который поступил уже после службы. Говорили, что он отслужил два года на Кубе. Ох, и строгий, ему лучше не попадаться и фамилия у него – Мороз. А у меня Метла, Гена Метла. Вот такая простая белорусская фамилия. Я то уже привык, а некоторых веселит.

Мы убирали не только центральную аллею, но и, так называемую, «38 параллель». Это тоже аллея, только поменьше и проходила она под девяносто градусов к центральной. Вела к воротам, которые выходили на то самое поле, на котором мы прыгали с парашютом. Ворота эти были постоянно закрыты, там даже КПП не было, открывали их по необходимости. А так называлась эта аллея, как нам рассказали, потому, что в училище работали на кафедрах или в других местах, уйдя с лётной работы уже по возрасту, бывшие лётчики, которые участвовали в войне в Корее в 50-х годах. Они её так и назвали, так как она разделяла служебную и жилую территории училища, также как настоящая 38 параллель разделяла территории южной и северной Кореи.

Вот на этой самой параллели, я и увидел сержанта Маринину. Она прогуливалась под ручку с курсантом в длинной, как у Дзержинского, шинели, с четырьмя нашивками на рукаве. Она то, конечно, была не в шинели, а в коротком осеннем пальтишке и в красной, как и парашютный шлем, вязаной шапочке. Они дефилировали по аллее, о чём-то мило беседуя. Она часто улыбалась, заглядывая снизу вверх курсанту в глаза. Увидев меня, застывшего с метлой «к ноге», как солдат на посту, стрельнула своими голубыми глазками, всем своим видом показывая, что мы не знакомы.

Конечно, четвертый курс, куда мне, желторотому.

– Курсант Метла, ты чего опять замер? – Рявкнул сержант Петухов, наш командир отделения, подходя сзади и сильно врезал мне кулаком по ягодице.

Вздрогнув от неожиданности, я услышал заливистый смех сержанта Марининой, как тогда в санитарке. Глянул им вслед, но они шли дальше, продолжая беседовать о чём-то своём.

«Она смеялась, услышав мою фамилию», – думал я, остервенело махая проклятой метлой, – «но ничего, я им ещё докажу». Вот так и прошла моя любовь, не успев даже начаться.

Хочешь летать, учись копать

Не скажу, что мы с Вадимом дружили, но он был хорошим товарищём, как мы тогда говорили. Он мне здорово помог как-то на полётах ещё на первом курсе. В один из первых лётных дней, мне не досталось места в плановой таблице. Меня определили в «стартовый наряд», наблюдающим за шасси. Летали мы на полевом грунтовом аэродроме с минимумом технических средств.

Руководитель полётов (РП) сидел на СКП (стартовый командный пункт), это такой небольшой домик с большими окнами, чтобы было видно заходящие на посадку и садившиеся самолёты, в начале взлётно-посадочной полосы. В помощь РП ему назначался помощник (ПРП) из числа инструкторов и курсанты: хронометражист, планшетист и наблюдающий за шасси.

Все они находились в «домике с шашечками», как мы называли СКП, потому что он был окрашен белыми и чёрными квадратами, для лучшей заметности, а наблюдающий располагался на улице, возле домика, под окном. В его распоряжении были стереотруба, в которую он наблюдал за самолётами, заходящими на посадку и должен был смотреть, чтобы лётчики не забыли выпустить шасси и закрылки.

Также у него было две кнопки. Когда всё было нормально, он нажимал на одну кнопку и у РП загоралась зелёная лампочка, если что-то было ненормально, надо было нажать другую кнопку, тогда у РП загоралась красная лампочка и он предпринимал какие-то меры.

Работа, как говориться не пыльная, но летняя украинская жара, шестичасовая смена. Вообщем, в какой-то момент, меня, вечно не выспавшегося курсанта, сморило на солнышке, и, видимо, я вовремя не нажал нужную кнопку.

Встрепенулся от окрика: «Товарищ курсант!!!» ПРП кричал мне из открытого окна СКП. Самолёт, слава богу, с выпущенными шасси и закрылками, уже подходил к точке выравнивания, нажимать кнопку было поздно, всё было видно и без стереотрубы.

В результате на построении «разбор полётов» и яма 2х2х2 метра от комэски. Такое у нас было «модное» наказание для проштрафившихся курсантов. Место было определено в посадке за бараком-казармой. Там уже были вырытые и закопанные ямы, оставшиеся от предыдущих курсов, но копать разрешалось только в новом месте.

Земля на Украине мягкая, но часто попадались корни, которые надо было перерубать тупой лопатой, других в наличии не было. Первый метр глубины ещё было нормально, а дальше, когда уже пошла глина, стало трудновато, перекуривать приходилось чаще. Вадим подошёл, когда я уже по грудь находился в яме:

– Помочь, соня-засоня! – в авиации, как мы позже поняли, без заклёпок и без подъ-ёклмн, никуда.

– Помоги, если не трудно, только лопаты второй нет.

– А мы по очереди, – спрыгнул Вадим в яму, – ты только присядь пока я копаю, чтобы не видно издалека было, что нас двое, а то ещё одну копать заставят, если кто увидит.

С тех пор Вадим стал для меня «хорошим товарищем». Настоящей дружбе, наверное, мешало то, что у нас несколько различалось отношение к учёбе. Я был как все, а Вадим старался учиться, был более усидчив, занимался даже в свободное время, когда мы «балду гоняли».

Вот и сейчас, зайдя в Ленинскую комнату, чтобы написать письмо родителям о предстоящем скоро отпуске, я увидел Вадима склонившемся над конспектом:

– Что, всё грызёшь гранит, на «красный диплом» нагрызть хочешь?

–Да нет, в отпуск хочу пораньше смотаться, – поднял на меня Вадим грустные глаза.

Нас отпускали пораньше на пару-тройку дней в зимний отпуск, если сдашь все положенные зачёты и экзамены. Отличники, кто чувствовал, что всё знает, частенько этим пользовались.

– Хорошее желание, а чего так заунывно?

Вадим на минутку задумался, но посмотрев, что больше никого в комнате нет, сказал:

– Мне девчонка из дома написала, что беременна от меня.

Я аж присвистнул, садясь на стул. Возраст у нас был, конечно, уже половозрелый, помнится, на курсе даже были женатые ребята, но они были постарше возрастом. Основная же масса бывших десятиклассников, на втором курсе ещё не задумывались о создании семьи.

– Ну и что думаешь делать, – немного оправившись от неожиданного признания, спросил я.

– Жениться, наверное, придётся…

Через несколько дней все разъехались в отпуск, Вадим, как и хотел, уехал на пару дней раньше.

В отпуске я навестил своих одноклассников по школе и с удивлением узнал, что мой друг Серёга собрался жениться на своей однокласснице (я с ними учился в параллельном классе). Его после полугода службы в армии комиссовали по здоровью, она никуда не поступила, вот и «встретились два одиночества». Я ещё подумал, что причина столь раннего решения, видимо, такая же как у Вадима.

Первым делом, вернувшись из отпуска, подошёл к нему:

– Ну что, тебя можно поздравить?

– Нет, – заулыбался Вадим.

– Не понял? – мы отошли немного в сторону, чтобы никто не слышал, хотя ребятам было не до нас. Все кучками громко делились впечатлениями от отпуска и привезёнными домашними «деликатесами» от родителей.

–Представляешь, – начал Вадим, – она меня обманула (Вадим, конечно, употребил более крепкое, нелитературное словцо), хорошо, что у моей мамы знакомая медсестрой в гинекологии работает. Та узнала сроки, и оказалось, что я в то время был в училище, на полётах.

– Вот, скотина, – вырвалось у меня, – ну, а ты чего?

– Чего, чего, послал подальше, да уехал…

Женился Вадим уже после училища, не знаю на ком и когда, разъехались по разным местам. Списались уже после «дембеля». Знаю, что сейчас у него прекрасная счастливая семья, двое уже взрослых дочек, внучки-красавицы и всё замечательно.

Брат

Первый курс училища, первый курсантский отпуск. Это же надо, ты приедешь домой, где тебя все знали обычным пацаном, в курсантской форме, с парашютным значком на груди, все парни будут смотреть на тебя с завистью, а девчонки с надеждой, что ты влюбишься именно в неё. Такие мысли крутились в голове, наверное, каждого курсанта-первокурсника перед первым отпуском, хоть и должен быть он всего десять дней, да ещё и без учета дороги…

– Курсант Николаев, к снаряду, – преподаватель по физподготовке, подтянутый и строгий капитан, проводил зачёт по своему предмету перед убытием курсантов первого курса в отпуск, предупредив сразу, что те, кто не сдаст, в отпуск не поедут.

Саня, как положено, строевым шагом, подошёл к перекладине, он уже усвоил курсантскую науку, что подход и отход – уже половина успеха. Подпрыгнув, повис на перекладине и сделал первый подъём переворотом. Опустился, сделал второй, третий уже кое-как и опустившись в четвёртый раз понял, что больше у него не получится. Смог только подтянуться, поднести ноги к перекладине и всё. Попытался сделать ещё одну попытку, напрягая все силы, но так и не смог. Спрыгнув с перекладины, доложил:

– Курсант Николаев, упражнение закончил.

– Незачёт, курсант Николаев, – капитан сделал пометку в журнале.

Не сдавших оказалось всего двое из классного отделения. Прощай отпуск. Не дождётся мама своего сыночка домой до осени. После полётов то, старшие курсы рассказывали, всех отпускают на целый месяц.

Саня не особо увлекался спортом, в основном любил поиграть в футбол, баскетболом увлекался с пятого класса, а перекладина вообще никогда не была его «коньком», вот его двоюродный брат с турника ещё в школе не слазил, даже «солнышко» мог крутить, не то, что «подъём переворотом».

После окончания занятий, капитан объявил:

– Не сдавшим зачёт, два дня на подготовку и можно будет пересдать мне или начальнику кафедры.

«Стоп, ещё не всё потеряно, можно пересдать, потренируюсь и сдам», – тешил себя надеждой Саня. Но провисев два дня на перекладине в казарме, понял, что выполнить, хотя бы на «троечку» шесть подъёмов переворотом у него не получиться никогда.

«Как всё-таки хотелось съездить в отпуск, повидать родных, повстречаться со школьными друзьями и девчонками-одноклассницами», – грустил Саня, сидя на табуретки у окна казармы после ужина.

– Саня, привет, чего такой смурной, пойдём в «чипок», мне родичи деньжат прислали, – хлопнул его сзади по плечу, подошедший двоюродный брат. Он тоже учился на первом курсе, только в другой роте.

– Привет, братишка, – уныло протянул Саня.

– Так чего приуныл?

– Да отпуск у меня горит, физру не сдал…

Братишка, почесал затылок и вдруг «расцвёл»:

– Так давай я за тебя сдам…

– Как это, мы ж с тобой не близнецы, сразу засекут.

– Да, брось ты, нас на курсе триста человек, что они всех помнят, а фамилия и имя у нас одинаковые, в зачётке фотки нет.

Точно, двоюродный брат тоже был Александр, их отцы, у которых в один год родились сыновья, не сговариваясь, назвали их одинаково. Бабушка, чтобы различать, в разговоре называла их Лешкин и Колькин, по именам отцов. На следующий день, когда Саня «Лёшкин» пошёл сдавать за него зачёт, Саня не находил себе места.

Но, вернувшись, братишка, улыбаясь, протянул Сане зачётку с отметкой «зачёт».

– Да, не дрейф, Саня, он даже ничего не заподозрил, я ещё на шестом разе «покряхтел» немного для правдоподобности. Пошли в «чипок», обмоем лимонадом с халвой…

Запырыч и бочка

Самое весёлое время в жизни, наверное, было когда мы молодыми лейтенантами прибыли в полк после училища. Собрали нас десять человек с Харьковского и десять человек с Черниговского училищ. Несколько человек были женаты, им сразу выделили квартиры, а остальные разместились в офицерском общежитии, в которое превратили обычные квартиры в «хрущёвке».

В этом общежитии, где вечерами мы собирались, черниговские ребята, рассказывали истории про майора Запырыча. Никто толком не знал, фамилия это была или прозвище, но человек он был колоритный. Комендант гарнизона, или училища (тут уже мнения расходились), Запырыч был мастером на все руки. Особенно – на шутки, причём такие, что не знаешь – смеяться или плакать.

Любил майор устраивать «развлекательные программы» для обитателей гауптвахты. Соберёт с утра своих подопечных – курсантов, солдат, которых угораздило попасть под его «радушие» – и объявляет: – Художники есть? – Есть! – робко отзывается кто-то.

– Вот тебе карандаш, иди, рисуй траншею, – и вручает несчастному лом, толщиной с пушку на танке. Или спрашивает других: – Водители есть, то за рулём сидел? Поднимаются руки. – Отлично. Вот вам носилки. Несите осенние листья вон в ту кучу! – А те носилки в засохшем бетоне весят килограмм пятьдесят. Так и шли будни Запырыча – с его шутками, прибаутками, и ненавистью половины гарнизона к нему. Встретить его случайно – всё равно что зайти в клетку к медведю: опасно и непредсказуемо.

***

Однажды привели к нему на гауптвахту матроса. Тот ехал домой в отпуск, заслуженный отпуск, но что-то не так с его формой было: то ли клёши шире устава, то ли ленточки на бескозырке слишком длинные. Патруль, конечно, его не пропустил, комендант и им план спускал, попробуй не выполни.

– Ну, три дня посидишь, соль морская, подумаешь о своём поведении.

Матрос скис: отпуск короткий, каждый день на вес золота. И тут у майора заиграла душа юмориста. Запырыч уже потирал руки: – Ладно, – сказал он, задумчиво глядя на стоящую неподалёку двухсотлитровую бочку. – Слушай условия. Наполнишь эту бочку водой из колодца за 15 минут и свободен. Не наполнишь – трое суток будешь здесь «гостить».

Матросу дали два ведра, указали на колодец метрах в тридцати от бочки и, глянув на часы, майор объявил:

– Время пошло! Матрос рванул к колодцу, а Запырыч с чувством выполненного долга отправился в кабинет пить чай.

***

– Товарищ майор! Задание выполнено! Через 14 минут 30 секунд дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся, потный матрос. – Как это – выполнено?! Запырыч подавился чаем.

Выходит на крыльцо, смотрит: бочка действительно полная, до краёв, вода сверкает на солнце, как на рекламе минералки.

– Да ну не может быть! – пробормотал майор, глядя на бочку. Вроде всё честно. Делать нечего, отпустил матроса, но спокойствия ему это не принесло. Как только тот ушёл, майор не выдержал: что-то тут не так.

Выходит снова, идёт к бочке. И на воду садятся два воробья, и начинают весело плескаться в бочке. Запырыч остолбенел, потом подошёл, сунул палец в воду… и тыкается прямо в дно.

– Ах, ты ж, морская зараза! – майор аж посинел от злости.

Оказалось, матросик перевернул бочку вверх дном, на котором есть рубчик. Внутрь налил полведра воды, чтобы издалека было видно, что бочка полная.

– Найдите мне эту рыбу в клёшах! – требовал он. Неделю Запырыч гонял патрули по всему Чернигову, разыскивая хитроумного моряка.

Но где его найдёшь? Матрос был не дурак – в гарнизон он больше ни ногой. Да и патрули старались особо не усердствовать, больше смеялись, вспоминая, как комендант пальцем в перевёрнутую бочку тыкал.

С тех пор имя матроса так и осталось неизвестным. Но в офицерской гостинице эту историю рассказывали ещё не раз, поднимая тосты за солдатскую смекалку и за то, чтобы таких, как Запырыч, поменьше на службе встречалось.

Пишу тебе на крыле самолёта

– Встать, смирно! Товарищ полковник, седьмая рота к проведению занятий готова. Доложил старшина Мороз.

– Вольно, можно садиться.

Когда утих стук сидений и складных столиков, Гриша достал из планшетки приготовленный заранее, довольно помятый и обожжённый спичками листок, вырванный из общей тетради и начал писать.

Курсанты любили занятия в этом лекционном зале в левом крыле, полуразрушенного ещё во время войны, Дома Офицеров. Восстановили только это крыло, в котором находился спортивный и лекционный залы, а также почта. На лекцию собирали всю роту, а иногда и весь курс и курсанты могли заниматься чем угодно, потому, что преподавателю трудно было уследить за таким количеством народа. Гриша устроился поудобнее, насколько это было возможно, в жёстком кресле, стал сочинять своё первое письмо незнакомой девушке. Курсантам частенько приходили письма с адресом училища и в строке «Кому»: – 1 (2,3,4) курс, курсанту. Такие письма иногда долго лежали в висевшем на стене казармы щите с ячейками для писем, обозначенными буквами алфавита. Но там была ячейка и без буквы, вот туда-то и складывал почтальон такие письма.

У Гриши не было девушки, которая бы писала ему, вот он и решил прочитать безымянное письмо. Девушка, по имени Галя, в своём коротком письме писала, что она учится в медицинском училище и хотела бы познакомиться по переписке с кем-нибудь из курсантов. Гриша ещё немного подумал и начал писать:

«Дорогая, Галюня! Извини, что пишу тебе на таком листке, просто другого нет. На моём самолёте произошёл пожар, и пока я производил вынужденную посадку в поле среди тайги, мой планшет почти полностью сгорел, остался только этот листок. Спешу написать тебе на крыле догорающего самолёта эту весточку, потому что очень хочу познакомиться с тобой, если, конечно, меня найдут в этом безлюдье. Ты не волнуйся, со мной всё нормально, только лицо немного обгорело, боюсь, что тебе оно не понравится. А пока до свидания. Гриша Твердохлиб».

Он ещё раз прочёл письмо, немного помял листок, потом свернул пополам и засунул в конверт. Переписал с Галиного письма адрес, ниже написал свой с фамилией, чтобы ответные письма приходили ему. Потом нарисовал на обратной стороне конверта два маленьких самолётика, остался очень довольным собой, улыбнулся и засунул письмо в планшетку. После лекции он бросил конверт в почтовый ящик, висевший у почты, и стал ждать ответа… Через несколько дней с КПП позвонили дневальному в казарму и сказали, что Гришу ждёт девушка. Гриша был немало удивлён, когда за ним на самоподготовку прибежал посыльный. Ребята из классного отделения только что не «улюлюкали», подкалывали и давали непристойные советы, пока Гриша складывал тетрадки.

Он бежал по каштановой алее к КПП и размышлял что же за девушка может там быть и всё больше склонялся к мысли, что это кто-то из ребят разыграл его. Он даже не предполагал, что это его новая знакомая по переписке. Но когда доложил дежурному по КПП, что прибыл по вызову, тот указал на, скромно стоявшую у ворот, девушку в сереньком пальтишке и вязанном берете. Гриша неуверенно подошёл к ней и, немного заикаясь, спросил:

– Простите, э..это Вы меня спрашивали?

Девушка вскинула на него тревожные карие глаза, охватив взглядом всю его нескладную фигуру. У Гриши сердце от этого взгляда со звоном разбилось, упало куда-то вниз, и он почувствовал свой пульс где-то в левой пятке.

– А это Вы Гриша Твердохлиб? – Он кивнул и проглотил комок в горле…

Гриша готов был провалиться сквозь асфальт, на котором стоял и не знал что сказать. Молчание затянулось, и первой заговорила она:

– Ой, а я так испугалась, когда получила Ваше письмо, что сразу побежала на автовокзал, думала что вы ранены, и, может быть, вам нужен уход, а я ведь в медучилище учусь… – выпалила она на одном дыхании и на глазах у неё навернулись слёзы…

– Ну, раз у вас всё нормально, то я поеду домой, ещё успею на вечерний автобус.

Гриша только переминался с ноги на ногу, открывал рот, как карась на сковородке и ничего не мог сказать. Она повернулась и быстрым шагом направилась за ворота. Он смотрел ей вслед, дёрнулся, чтобы догнать, потом махнул рукой и крикнул:

– Галя, можно я вам ещё напишу?

Она обернулась, опять глянула на него своим колдовским взглядом, пожала плечиком и пошла дальше, уже не оглядываясь. Он стоял, смотрел сквозь решётку ворот вслед удаляющейся девичьей фигурке и думал: «Какая же я скотина…» Грише стали приходить письма, подписанные красивым почерком, но от кого, он никому не рассказывал…

Его списали на втором курсе, «по нелётной», что-то не получалось у него с полётами. Гриша сказал, что будет переводиться в Ворошиловградское штурманское…

Дальнейшая его судьба и история взаимоотношений с Галюней мне неизвестна. Правда, говорили, что в одной из шифровок, через несколько лет после нашего выпуска, промелькнула его интересная фамилия. Шифровка была о катастрофе Ту-16, авиации Тихоокеанского флота. Экипажу пришлось катапультироваться над морем и когда прибыли спасатели, спасать уже было некого… Но был ли среди них наш Гриша или просто однофамилец – непонятно…

Салаги тоже хотят жить

Старлей Колька Салагин любил свой Ан-12, на котором он был вторым пилотом. И хотя тот сильно дымил всеми четырьмя движками и имел неприглядное прозвище «Сарай», для Кольки был «родным домом». Если бы было можно, он бы и жил в нём, во всяком случае здесь Кольке было уютнее чем в их офицерской общаге…

И даже, когда им, экипажу майора Долгополова, дали задание на полёт перед самым праздником дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, не сильно расстроился, хотя было жаль, что не получится встретиться с Алёнкой, с которой дружил уже три месяца. Частые командировки мешали личной жизни, поэтому они использовали каждую возможность увидеться.

Задача была перегнать старичка Ан-12 на ремзавод для капитального ремонта, а по пути доставить груз на другой аэродром. Груз доставили, заночевали в гостях. Когда утром, перед самым праздником прибыли на аэродром, командир со штурманом отправились на КДП за получением разрешения на полёт, а Колька с «бортачом» и радистом пошли готовить борт к вылету. Впрочем готовил то в основном бортинженер, а Колька с радистом были на подхвате.

Командир со штурманом задерживались и у экипажа уже закрадывались мысли, что придётся им встречать День Советской Армии в том неуютном «клоповнике», в котором они провели предыдущую ночь. Колька сидел на командирском кресле, воображая себя командиром корабля и изредка поглядывая в сторону КДП, когда увидел мелкой рысью семенящего к самолёту майора Долгополова. С его не мелкой фигурой показывать такую прыть было геройством.

– Мужики, командир бежит, похоже летим, – крикнул Колька в открытую дверь кабины, туда где сидели бортинженер с радистом.

– Командир бежит? – в проёме показалась довольная физиономия Пашки-радиста, – это что-то невероятное.

– К запуску! – крикнул командир, подбегая к трапу.

– Есть к запуску, – высунувшись в открытую дверь салона, ответил бортинженер.

– Салагин, чего сидишь, шевелись, сказали через полчаса не взлетим, заторчим тут, недели на две. Завтра праздник, а потом съезд начинается, точно все полёты забьют, – усаживаясь в пилотское кресло, пыхтел командир.

– Так, а штурман где? – удивился Колька.

– На рулении подберём, он план полёта уточняет, сейчас прибежит.

Когда запустили двигатели, показался штурман, немного резвее командира, бежавший к самолёту. Командир начал руление навстречу ему, остановился немного не доезжая и штурман влез в кабину через нижний передний люк, показал большой палец командиру, мол всё нормально и стал усаживаться в своё кресло.

«Старичок» Ан-12 резво побежал по рулёжке к месту старта, тихонько постукивая всеми пневматиками на стыках бетонных плит аэродрома, будто понимая, что скоро его разберут, почистят, помоют, всё проверят, что надо поменяют и будет он опять, как в молодости, сильный и резвый.

На взлёте Колька держался за штурвал и повторял все движения командира, осваивая науку вторых пилотов «Наше дело правое – не мешать левому» После выхода на заданный эшелон включили автопилот и командир, поудобнее устроившись в кресле, передал управление Кольке. А какое управление, если самолёт сам летит на автопилоте. Лететь предстояло около трёх часов, Кольке надо было следить за показаниями приборов, внимательно слушать радиообмен и в случае каких-то отклонений или, не дай бог, неисправностей, быстро доложить командиру. Равномерное гудение двигателей убаюкивало и расслабляло.

Колька с Алёнкой гуляли в парке на берегу Амура. День был прекрасный, солнечный, с Амура дул приятный прохладный ветерок, в беседке под кронами духовой оркестр играл знакомые с детства мелодии. Алёнка держала Кольку под руку, он ощущал прикосновение её молодого крепкого тела и был, казалось, на седьмом небе от счастья. Вдруг из-за беседки, в которой играл оркестр, вышел майор Долгополов и своим громогласным голосом рявкнул:

– Салагин, ко мне! – Колька вздрогнул и открыл глаза.

В голове шумело, и он не сразу смог сообразить, где он находиться, а когда понял, напугался ещё больше. Командир склонился над штурвалом, руки безвольно повисли. Бортинженер тоже откинулся в своем кресле и не подавал признаков жизни. Колька заглянул в кабину штурмана и увидел, что тот тоже упал головой на свой столик и не шевелился.

Самолёт следовал своим курсам на автопилоте. «Что происходит?» – подумал Колька и попытался по внутренней связи докричаться до каждого из членов экипажа, но никто не отвечал. Тогда он вышел в эфир по рации:

– Я 231, терплю бедствие, ответьте, кто меня слышит.

– 231, Ампер, как меня слышишь?

– 231, слышу хорошо, заводите меня на посадку, – Колька не знал что делать, было только одно желание – побыстрее приземлиться.

– 231, где вы находитесь?

– Не знаю, мы потеряли ориентировку, я потерял ориентировку, – Колька был в отчаянии.

– 231, что у вас случилось?

– Не знаю, весь экипаж без сознания или… не знаю

– 231, спокойно, какой у вас тип?

– Ан-12

– Ваша высота, курс.

– Высота 7800, с курсом 250, – Колька, считывая показания приборов, начал немного соображать.

– 231, встаньте в правую коробочку с минутным интервалом.

– 231 понял, выполняю, – Колька отключил автопилот и включил секундомер.

– 231, Ампер, можете сказать причину потери сознания экипажем.

– Не знаю… Может разгерметизация перепад в кабине показывает ноль.

– 231, наблюдаю вас на локаторе, вам экстренное снижение с курсом 190, до высоты 4000.

До Кольки только сейчас дошло, что при разгерметизации надо снизиться ниже 4000 метров, чтобы не было кислородного голодания. Голова ещё плохо соображала, было муторно, но надо было как-то выходить из этой ситуации. Он прибрал обороты двигателей и перевёл самолёт на снижение. Всегда в полётах они работали всем экипажем, а тут ему приходилось всё делать одному. Земля снова вышла на связь.

– Всем бортам, я «Ампер-подход», режим радиомолчания, 231 ответьте.

– 231, отвечаю

– 231, ваша высота.

– 231, на снижении 4800

– 231, как самочувствие?

– Хреново пока, но соображать немного стал, – тут Колька заметил, что зашевелился штурман.

– Штурман зашевелился, 231

– Понял, 231, у вас разгерметизация, немного помутилось сознание от кислородного голодания, сейчас всё будет нормально…

Продолжение следует

Рядом с Колькой в своём кресле очнулся бортинженер, но всё ещё непонимающими глазами таращился на приборы.

– Михалыч, у нас разгерметизация, мы все вырубились, я снижаюсь, связь с землёй установил, – пробовал объяснить ему ситуацию Колька. Михалыч потряс головой, кивнул и положил руки на рычаги управления двигателями. «Кажется, понял» – перевёл дух Колька.

– 231, Ампер-подход, курс 200, будем вас заводить на посадку, аэродром рядом, снижайтесь 1800.

Колька ещё никогда не садился полностью самостоятельно, всегда только с помощью командира, поэтому засомневался, получится ли у него.

– 231, ответим Амперу

– Сейчас попробую – ответил земле Колька, продолжая снижение, – занимаю 1800.

В это время начинает приходить в себя командир. Увидев, что самолёт интенсивно снижается, он хватается за штурвал, пытаясь перевести самолёт в набор.

– Командир, командир, – заорал Колька,– нам снижение дали…

Майор крутил головой, туго соображая, но не отпускал штурвал. Потом прохрипел:

– Салага, ты что творишь?

Колька вместе с Михалычем пытались объяснить командиру, что произошло с экипажем, но он всё ещё, кажется, не понимал.

– 231, ваша высота, заняли 1800?

– давно бы заняли, если бы не командир…

– 231, что у вас на борту?

– Командир очнулся, вмешивается в управления, сообразить не может

– 231, кто на связи, второй пилот? Вас наблюдаю, удаление 40, вам курс 180

– Понял, 231, подворачиваю, командир пока не вмешивается… Как я устал, – Колька действительно чувствовал страшную усталость, видимо подействовало кислородное голодание. «Неужели не сядем, только бы сесть…»

– Спокойно, спокойно, аэродром близко, снижайтесь 1200, давление 775, «Ампер» принимает.

– «Ампер», подскажите ваш посадочный.

– 231, посадочный 320, давление установили?

– 231, давление 775 установил, на снижении 2000, – Колька из последних сил управлял самолётом, а командир похоже понемногу приходил в себя, довольно осмысленно поглядывал то на него, то на приборы…

– 231, правым разворотом, занимайте курс 310, со снижением до 900

– Понял, правым со снижением пошёл 310, как мне тяжело…, – выдавил в эфир Николай.

– Потерпите ребята, полоса впереди, удаление 30.

Долгополов, тронул Кольку за плечо, кивнул головой и прохрипел по внутренней связи: «Давай вместе, сынок».

– 231 на посадочном, удаление 25, выпускайте шасси

– Выпускаю… командир, что ты делаешь, отдай управление.

– 231, низко идёте, прекратите снижение.

– Командир, упадём ведь