Добро пожаловать в начало

1

Каждый раз история повторялась: ровно в семь часов и одну минуту на станции метро «Маяковская» я гордо вышагивала среди толпы с прямой спиной, не задерживаясь взглядом ни на ком конкретном. Да и не бывало желания всматриваться в эти серые угрюмые лица, будто вылепленные из единственного сорта глины одним захудалым мастером. И когда уровень негодования и ненависти к людям возрастал уже в геометрической прогрессии, всегда появлялся он: спускался с лестницы, выходил в центр зала и шёл прямиком в мою сторону, выделяясь из толпы высоким ростом и густыми, тёмно-каштановыми волосами с бронзовым отливом, явно крашенными, но настолько искусно, что всегда казалось будто это родной цвет. В чёрной куртке, накинутой на болотно-зелёный анорак, с рюкзаком на плече или в длинном, шоколадного цвета пальто, с клетчатым шарфом и кожаной сумкой под ноутбук, или в дутом сером пуховике и мрачно-синих джинсах – он выглядел и приметно, и не очень. Такой же, как и все, но – другой. Возможно потому, что я ждала секундного взгляда его светло-карих глаз. Достаточно было доли мгновения, чтобы мы оба убедились в правильности сценария, сверили внутренние часы и продолжили лёгкое, но при этом спешное движение сквозь толпу.

Одно тревожное касание, незаметное посторонним взглядам, спрятанным в смартфоны, упёртым в каменный пол или поднятым к указателям, – ладонь к ладони, тонкие пальцы к чуть более коротким и мягким, привычно-сухое прикосновение, будто его и не было. Шум подъезжающих поездов, гомон голосов, объявление о закрывающихся дверях, метания опаздывающих пассажиров, суета, отдавленные ноги, задетые плечи, предел надоедливости и спасительный эскалатор. В ладони снова и снова, каждый раз, оставалось немое свидетельство неслучайной встречи весом в неизвестное количество карат.

Если встреча происходила в пятницу, то мой путь лежал от «Маяковской» на «Пушкинскую»1, и там, осторожно поднимаясь на улицу, я держалась крепкой рукой за поручень, и никто не мог бы догадаться, что оставляла пусть не целое состояние, но некоторую его часть, в небольшом естественном тайнике. Если наши руки соприкасались в среду, то «работала» я неприятно далеко от центра – в тихом «Перово»2, а по понедельникам бегом поднималась из метро к Новому Арбату. И неизменно вечером в эти, или другие рабочие дни, ровно в 18–45 я забегала к постамату, вводила личный код и забирала небольшое вознаграждение, обыденно именуемое «зарплатой».

Как это случилось со мной? Я уже и не знаю. Помню, что несколько лет назад ко мне пришла близкая подруга, промокшая под дождём. Стояла хмурая осень, с неба лило третий день подряд без перерыва. Подруга, имя которой пришлось забыть, надрывно кашляла, пила горячий чай и кашляла снова, пытаясь высушить длинные пергидрольные волосы моим розовым полотенцем. Хотя моим оно было только потому, что досталось от предыдущих жильцов разбитой квартиры на самой окраине Москвы в получасе езды на автобусе до ближайшей станции метро.

Путаный рассказ гостьи сводился к одному: она больна, но не может бросить работу, не может прервать цепочку. Иногда её начинало трясти, и совершенно охрипшим голосом, будто бы разговаривая не со мной, она твердила, что больше не в состоянии зарабатывать и всё до копейки отдавать своему парню, подсадившему их на наркоту, но цепочка не должна прерваться, иначе всё будет плохо. Что будет плохо, какова её работа и почему цепочка не должна прерваться, – я так и не смогла ни выяснить, ни понять.

Потребовав листок бумаги и капая на него остатками дождя с волос, неверной рукой очерчивая кривые буквы, она изобразила подобие схемы, где написала дни недели, время входа, станцию метро, стрелочку к станции выхода и адреса постаматов. Все её дальнейшие слова я списала на бред сумасшедшего, плотно сидевшего на сильнейших наркотиках. Куда она пропала после этой встречи – я не знаю до сих пор, но с того самого времени одной безымянной подругой у меня стало меньше.

С неделю я поглядывала на смятый листок. Он одиноко валялся на столе, покрытом несмывающимися круглыми отпечатками кружек кофе, как свидетелями преступления против чистоты. У меня не было проблем с работой или деньгами, но в перспективе маячил отпуск, и вопросы о цепочке продолжали возникать в голове совершенно спонтанно и всё больше угнетали. Возможно, деятельность пергидрольной подруги была связана с наркотиками, возможно, она просто бредила. Но я никогда не отличалась рациональностью. Вернее – отличалась, но только на людях и при родных. А душа при этом настойчиво требовала безрассудных поступков, невразумительных решений, спонтанных действий, что выливалось в бессмысленные путешествия по первой попавшейся горячей путёвке; в случайные связи, обрывающиеся в номерах московских отелей, реже – в банальных туалетных кабинках баров; во встречи и расставания, в скандалы на пустом месте и дикие алкогольные угары с бывшими сокурсниками или с малознакомыми компаниями. Если существовал более мирный способ дать своей необузданной, немного сумасшедшей натуре то, чего она так рьяно требовала, я была готова попробовать, и даже рискнуть.

Хорошо помню, что это была действительно пятница. Ровно в 6-55 я уже стояла на станции «Маяковская», пытаясь рассмотреть в пробегающих мимо людях кого-нибудь интересного. Из рассказа подруги я запомнила, что нужно дождаться его – человека неизвестного пола – она упорно не называла ни имени, ни особенностей внешности. Простояв до семи часов и пропустив к тому моменту уже два поезда, я решила переместиться к центру – ведь там обычно назначаются встречи. Мимо бежали те, кому было плевать на меня, на время года и место действия жизни. Они торопились туда, где проведут треть дня, получат за это бонусы на вкусную еду и, может быть, даже на неплохой отдых где-нибудь в Турции. А я стояла. И ждала.

Всё произошло неожиданно – высокий мужчина просто прошёл мимо, погрузив меня в удушающую атмосферу резкого одеколона и внезапно коснувшись ладони. В ней я ощутила что-то очень лёгкое и твёрдое, маленькое, с острыми гранями. Крепко сжав неизвестное, я припомнила, куда следует ехать, и в точности повторила маршрут, который нарисовала подруга. Уже направляясь к выходу из метро и чувствуя слегка морозное дыхание улицы, я не удержалась и заглянула в ладонь: там лежал небольшой прозрачный камушек сложной огранки. Он не был похож на стекло, даже не тянул на качественную подделку – такой игры света на гранях, такой прозрачной чистоты невозможно добиться искусственным путём. Я снова спрятала его в ладонь и, держась за перила, двинулась наверх.

Почти на середине лестницы, когда в сердце закрался страх не обнаружить тайник, я почувствовала тёплое надавливающее прикосновение к своей руке, и тут же под пальцами словно открылась дверца – явно ощутилась небольшая ямка, в которую плотно вошёл камушек. Освободившись от драгоценного груза, я резко обернулась, но не увидела никого подозрительного – только спешащих мимо людей. Значило ли это, что теперь я – звено цепи? Пожалуй, именно тогда впервые меня посетила мысль, что случилась ошибка, что жажда приключений завела меня в опасные дебри. И, ведомая больным любопытством, вечером я оказалась рядом с постаматом, ввела код, поймала резко открывшуюся дверцу и достала оттуда книгу, завёрнутую в плёнку.

Уже дома, расположившись на кухне под тусклым светом лампы, я медленно листала пахнущие типографской краской страницы и нашла среди них банкноты номиналом в пять тысяч. Ровно шесть штук. А вдобавок странного вида записку на клочке тетрадного листка в клетку – перечёркнутый глаз. Сначала понять было трудно, и только спустя несколько минут, когда первые впечатления сменились горечью осознания, я сообразила, что значил этот рисунок.

Не смотри.

С того дня я больше ни разу не видела того, что оказывалось в руках. Конечно, меня посещали тревожные, иногда даже панические мысли – я ввязалась в нечто противозаконное и наверняка опасное, но не пойман – не вор. Слабое утешение, которое помогало не думать о бесконечной цепочке обезличенных взаимодействий. Кто-то передавал камни кому-то: кто знает, через какое количество рук они добирались до меня и куда уходили потом.

Но эта «подработка» не доставляла хлопот, кроме раннего подъёма. Как я узнавала, что сегодня тот самый день, когда состоится встреча? Никак. Просто в конкретное время, в конкретном месте по тем дням, которые написала мне подруга, всё и происходило. Единственный раз произошёл сбой, заставивший переосмыслить своё участие в этом странном ритуале.

Очередная пятница! Мрачная августовская пятница, задушенная наплывом горожан после отпусков. Москва стонала от сумасшедших мамочек с детьми школьного возраста, от гула машин вернувшихся дачников, пестрела яркими первосентябрьскими букетами. К семи утра в метро уже оказалось не протолкнуться. Я злилась, распихивая локтями тех, кто мешал свободно стоять и перемещаться: люди давно позабыли правила, не давали выйти из вагона, стремясь поскорее в него зайти3, игнорировали движение по правой стороне относительно направления, погружённые с головой в телефоны. Они слишком медленно двигались! Будто бы вовсе никуда не торопились и готовы были потратить полчаса-час своей драгоценной жизни на толкотню в метро.

Я выскочила из вагона за несколько минут до назначенного времени, вспотевшая, измотанная и дико злая. Сердце колотилось в груди словно набат, отдавая в виски тупой болью. Начиналась мигрень, настойчиво намекая на трудные выходные. Пытаясь отдышаться, я не заметила, что время убежало вперёд, оставив меня без привычного камушка в ладони. Напрасно я ждала почти час – ничего так и не произошло.

Крайне напуганная следовала я привычным маршрутом на работу, постоянно оглядываясь по сторонам в поиске того, кто мог бы за мной следить. Уровень адреналина в крови рос пропорционально страху и панике, толкая сердце к горлу и вызывая приступ удушья.

Выходные мне пришлось провести в постели, сломленной страшной мигренью, и вздрагивая от каждого шума. Спокойствие, с которым я благоговейно убеждала себя в невинной забаве по передаче камней, улетучилось тут же, стёртое головной болью, как наждачка стирает ржавчину. И если мой «напарник» пропал, то, возможно, мне тоже следовало сойти с дистанции? Только вот…

Цепочка не должна прерваться.

За измученную субботу и угнетённое воскресенье я тогда передумала столько всего, что уже не понимала: голова болит из-за мигрени, или от свинца мыслей. Существовала ли какая-то возможность выйти из цепочки? Я ведь ни с кем не заключала никаких договоров, да и вообще ввязалась в это дело по глупости. Внезапной грозовой вспышкой возникли воспоминания о подруге, и я побежала, как охотничья собака в лес, – в соцсети и мессенджеры. Но с размаху больно ударилась о стену тишины и нулевых упоминаний. Она исчезла, будто бы никогда её и не бывало: пустые страницы, удалённые аккаунты, несуществующие номера. И у меня случилась истерика. Первая в жизни неконтролируемая атака эмоций, заглушающих разум: они поглотили меня, накрыли безвоздушным куполом и душили, при этом не забывая выкручивать тело, дабы убедить его в том, что боль действительно существует. Я не хотела исчезнуть так же, как безымянная подруга, но не знала, что делать и можно ли кому-то рассказать о происходящем. Ведь если на камни даже нельзя смотреть, то наверняка не нужно о них и говорить.

Всё прочее помню смутно. Мне удалось уговорить себя продолжить цепочку, выйти из дома и спуститься в метро, чтобы убедиться в том, что я жива, что эта странная игра продолжается. Из размытого отражения в дверях вагона на меня смотрела я же со спутанными волосами, собранными в неаккуратный хвост, отёкшим от лекарств лицом и синяками под глазами. Возможно, это был понедельник, а может среда – теперь уже и не установить точно. Но ровно в семь часов и одну минуту я уже привычно шла по невидимой линии симметрии, разделяющей платформу.

Пассажиры иногда оборачивались, потому что двигалась я слишком медленно для спешащей толпы, но всем этим людям было невдомёк, что ноги еле держали тело, а голова снова гудела, пытаясь увести меня в сторону. Руки вспотели и чуть подрагивали. Такого страха, как тогда, я больше не испытывала ни разу. И надеялась, что больше не испытаю.

Его я узнала сразу. Сработала внутренняя чуйка. Теперь-то этот беглый взгляд привычен, почти как нечто родное, тогда же он вызвал у меня приступ паники и дикой радости одновременно. Цепочка не прервалась, можно было успокоиться. Хотя бы на время. Я не успела рассмотреть его подробно, заметила только непонятного цвета глаза и волосы, чёрную куртку и кофту с капюшоном под ней. Он уверенно прикоснулся к моей ладони, оставив гранёный камушек. Дальше меня несло облегчение – по лестницам и эскалаторам, сквозь толпу вперёд, к заветной цели и за горизонт, мимо работы, мимо дома, к постамату, в котором привычно покоилась какая-нибудь безделушка с вознаграждением и без сообщений. Обязательно без сообщений.

2

Вечер же сегодняшнего вторника я планировала провести вместе с немногочисленными друзьями в кафе. Мы давно не виделись, а прошедшие новогодние праздники напомнили о важности лицезреть друг друга не через экраны смартфонов. Договорились встретиться в любимом месте – «Бобры и утки» в Замоскворечье, на Пятницкой улице4, каждый раз привлекающем нас довольно непритязательной, почти домашней обстановкой. Старые бабушкины стулья, зачастую без мягкой сидушки, скатерти на столах и книги на полках, даже потёртое пианино – всё это напоминало не просто юность, но детство, такое далёкое, наполненное сокровенными воспоминаниями и мечтами о лучшем будущем, что мы не могли отказаться от возможности снова погрузиться в атмосферу тех лет. И заодно каждый раз превращались на несколько часов во вчерашних студентов, полных надежд и бурлящей крови.

Теперь-то нас сложно было назвать полными надежд. Это невероятно точное и расхожее клише оказалось неприменимо ни к нам вчерашним, ни к сегодняшним, и уже вряд ли пригодится в будущем. Жизнь никого не пожалела, и даже просто не была добра. Она играла с нами по-взрослому, тогда как мы думали, что это лишь иллюзия, и ещё будут шансы отыграться.

Я стряхнула снег с шапки, врываясь в тёплый и уютный зал, где для нас уже готовился столик. Первая. Заказав бокал сидра, я устроилась на мягком диване в ожидании друзей. Посетителей было немного, но они прибывали с каждой минутой. Конец рабочего дня, как ни крути. В Москве, особенно в центре, иногда сложно понять, какой день недели сегодня – рестораны почти не бывают пусты, в метро редко когда найдётся пять пустых мест подряд, да и улицы вечно заполнены праздношатающимися.

Глухо звякнул телефон, оповещая о входящем сообщении – Дима предупреждал, что находится в пяти минутах от Пятницкой. Я улыбнулась: мы были закадычными друзьями, пока учились, но потом наше близкое общение приуныло в тени его романтических отношений. Сейчас он занимал довольно приличную должность в фирме, торгующей погрузчиками, наел небольшой животик и воспитывал двоих сыновей, иногда получая нагоняй от чересчур требовательной жены. Всё это мы знали по редким перепискам в общем чате, который сохранился с первой глобальной встречи выпускников. Тогда идея поддерживать непринуждённое общение долгие годы большой компанией захватила наши умы настолько, что вылилась в обещание встречаться не реже раза в год и обязательно чатиться. Но, увы, затея оказалась ещё более утопичной, чем желание сделать всех людей счастливыми.

Пока я вспоминала, когда видела друзей в последний раз, к столику подсела Ида. Пожалуй, она одна из немногих умудрилась сохранить свежесть и бодрость, будто только вчера выпустилась из школы. Да в общем-то, эта высокая, худая брюнетка всегда выглядела лет на пять младше всех нас и объясняла это наследственностью: мол, отец – выходец с Кавказских гор, а мать всю жизнь жила на Крайнем Севере. Как по мне, так всё это глупости – хорошая, качественная косметология, включая довольно радикальные методы, в сочетании с мужниным толстым кошельком и тяжеленным счётом в банке – вот что могло сделать свежей и привлекательной любую женщину в любом возрасте.

– Привет! – весело поздоровалась она, улыбаясь так старательно, что мне стало чуточку тошно. Вроде бы никогда мы не были с Идой близкими подругами, но и неприязни я к ней не испытывала – человек вполне хороший, даже добрый. И именно эта заминка стоила мне половины спокойного вечера. Мысли о собственном изменившемся отношении к друзьям позвякивали с каждой новой фразой, взглядом и даже воспоминанием.

– Привет, – суховато отозвалась я, всё ещё пытаясь подавить в себе тошноту.

– Мальчишки в этот раз совершенно непунктуальны! – рассмеялась Ида, принимая из моих рук меню. – У нас ведь что-то заказано?

– Не-а, я взяла себе сидр, чтобы ждать было веселее.

– И как?

– Вполне себе, пить можно, – я неловко пожала плечами и чуть скривила рот, тут же представив, как некрасиво при этом поплыло лицо.

– Тогда тоже себе возьму! И давай закажем что-нибудь для всех в качестве аперитива, – тараторила Ида, а я пропускала половину слов мимо, иногда согласно кивая.

Моё внимание привлекли её ухоженные руки: могли бы они принимать из чужих ладоней красивые драгоценные камушки, чтобы потом прятать их в тайник? Нет, конечно. Такие пальцы созданы для того, чтобы эти камни носить, что, собственно, Ида и делала. Я могла представить себя на её месте: при обеспеченном муже, необременённой вообще никакими заботами, кроме рядовых женских типа «приготовить вкусный ужин, купить новое платье, провести вечер с любимым за бутылочкой вина, отправив детей к бабушкам». Хотя я со своей неброской внешностью, вечно непослушными волосами, нелюбовью к косметике и ведению хозяйства, давно оказалась бы на улице с чемоданами, даже умудрившись поймать в свои дырявые сети такого мужчину, какой оказался в лапках этой простодушной женщины.

Женщина.

Странно и непривычно звучало это слово в моей голове: оно никак не вязалось с ощущением собственного возраста. Мы обе пока не перешагнули тридцатилетний порог, но и называться девушками было уже не всегда приемлемо, особенно некоторым: у Иды подрастала маленькая дочь. Может быть, у меня тоже когда-нибудь появится дочь, или даже сын, а, может, двое. Но это будет ещё не скоро.

– Эй! – хлопнул меня по плечу Дима, улыбаясь так широко, что только из противоположного конца зала его улыбки не было видно. – Не спать!

– О-о-о… – протянула я, заметив, что все опаздывающие уже на месте, шумно переговариваются и, перебивая друг друга, делают заказ.

– Устала на работе? – продолжал как ни в чём не бывало мой старый друг, усаживаясь рядом.

– Немного. Завтра вставать рано.

– Значит, не пьёшь сегодня?

– За встречу как не выпить? – попыталась я улыбнуться, хотя внутри чувствовала необъяснимую тревогу. Что-то в обстановке мне не нравилось, но что именно – вопрос слишком трудный, а, может, вообще риторический.

Симпатичный мальчик-официант принёс часть заказа: рюмки с настойками, бокалы с пивом, вином и обычную воду. Стол резко оживился – все они, хорошо мне знакомые люди: Ида, Дима, Вадик, неожиданно снова отрастивший шевелюру после того, как несколько лет назад побрился налысо, пышногрудая Анюта, Игорь, всё такой же худой, как и десять лет назад, только обзавёдшийся очками, – разом подняли бокалы и столкнули их под громкие радостные возгласы.

– За нас! За встречу! Ура!

Я тоже вклинилась в общее веселье и попыталась дотянуться до каждого своим полупустым стаканом сидра.

Нескончаемой чередой потянулись закуски, разговоры, шуточные и не очень споры, будто внезапно рухнули книжные стеллажи в библиотеке, и книги одномоментно заголосили. С одной стороны слышались нотки триллера, с другой – настоящий детектив, а рядом с ним звучала мелодрама. Я внимательно слушала, стараясь ухватить суть хотя бы одной беседы, и попытаться вставить пару фраз, но никак не могла подобрать слов. Эта неловкость рождала во мне чувство одиночества, я словно была лишней в компании довольно близких людей.

– Дарьяна! – окликнул меня Дима, протягивая вновь наполненный бокал вина.

– Спасибо, – кивнула я ему благодарно и улыбнулась. Наверное, вышло не очень натурально.

– У тебя-то как? Сколько сидим, а ты так ничего и не рассказываешь.

– Да как-то нечем поделиться. Всё стабильно. Работаю, живу.

– На тебя непохоже, – хохотнул Игорь. – Неужели настолько повзрослела, что после работы дома книжки читаешь?

– Не настолько… Просто теперь у меня немного другие интересы…

– О! Это какие же?

Я судорожно пыталась придумать какую-нибудь удобоваримую ложь, которая бы всех удивила и озадачила.

– Занимаюсь ювелирным делом, – выдала я, испугавшись своих слов.

– Ничего себе! – выдохнула Ида, легонько ткнув локтём Анюту в бок. – Вот к кому надо обращаться, оказывается, за украшениями.

– Ну… Я пока только учусь…

– Да ладно тебе! – рассмеялась Аня. – Когда это у нашей Дарьяны что-то не получалось?

– Никогда! – подхватил Вадик, вечно лохматый и безнадёжно-добрый.

«Никогда», – отозвалось эхом в моей голове. Вот именно поэтому система и дала сбой, выпихнула меня на неизвестную колею, по которой поезда не ходят вообще. Снова погрузившись в этот туманный мир, пронизанный утренним холодом и наполненный только лишь взглядом светло-карих глаз моего единственного известного коллеги по несчастью, я отстранилась от друзей, их возгласов и всего того, что происходило за столом. Интуитивно отвечая на вопросы, бросая короткие реплики в разговоры, я продолжала думать о завтрашнем утре, пить, есть и всё больше ловить себя на неприятном, колком чувстве страха.

Из «Бобров и уток» мы вышли за полночь и тут же взбодрились на январском морозце. Фонари тускло освещали улицу, всё ещё довольно людную, и наша весёлая компания направилась в сторону метро. Ида что-то серьёзно втолковывала Анюте с поддержкой Вадика, и мне вдруг стало смешно. Выглядели они как студенты-второгодники, решающие школьную задачу.

– Чего смеёшься? – тут же возник рядом Дима, подхватывая меня под руку.

– Да вон, ребята забавно смотрятся вместе, – я кивнула вперёд, позволяя волосам свободно упасть на плечи.

– Столько лет, а ничего не меняется, – меланхолично изрёк Игорь, закуривая на ходу.

– Вот когда лет пятьдесят пройдет, тогда и узнаем, меняется или нет, – философски парировала я. – Хороший вечер, да?

– Ага… Аж домой не хочется…

– Чего так?

– У жены очередной пунктик с ремонтом, живём как в походе, – грустно пожал плечами Игорь.

– Нет жены, нет проблем, – хохотнул Дима неприлично громко.

– Да кто бы говорил!

– Забавные вы, – ухватила я их обоих и потрепала по головам. – На метро-то успеете добраться?

– Вполне, – откликнулись оба. – А ты?

– Выйду пораньше, возьму такси.

– Может, сразу? Давай, я закажу, – Дима уже достал телефон, намереваясь загрузить приложение.

– Не надо. Я сама.

– Димон, погоди! Вдруг нашу Дарьяну встречает какой-нибудь ухажёр! А ты тут со своим такси лезешь, – пришёл мне на помощь Игорь. Но благодарности я не испытывала. Наоборот, хотелось сказать что-нибудь резкое и гадкое, чтобы он не думал, будто женщина обязательно должна иметь рядом мужчину.

– Давайте скорее! – подтолкнула я их в спины и сама же двинулась резко вперёд, заприметив в десятке шагов вход в метро5.

После долгого прощания в центре зала мы разошлись в разные стороны. Но одиночество мне не светило: Диме было по дороге, поэтому я зашла в вагон следом за ним и остановилась рядом с дверьми, надеясь скоро выйти. В этот самый момент алкоголь так смело разошёлся по моему уставшему организму, что я пожалела о лишнем выпитом бокале.

– Дим, – дотянулась я до уха друга, – выйду. Дальше на такси. В метро укачивает!

– Я провожу! – отозвался он, снова подхватывая меня под руку.

Не обратив внимания на название станции, мы выскочили на свежий воздух в таком безрассудном ажиотаже, будто бы вернулись лет на десять назад в пору вольного студенчества. И как тогда, Дима вдруг решил поухаживать за мной. Правда, выходило смешно и местами отвратительно пошло, что мне стало немного стыдно за его поведение. Но чем чёрт не шутит? Всем шутит! Особенно если дать ему в руки поводья, которые только имеются в повозке под названием «Пьяная Дарьяна».

Неожиданным образом, за развязными шутками и идиотским смехом, мы добрались до гостиницы, блеснувшей тремя звёздами на вывеске. Зачем? Похоже, гордый отец семейства решил, что если уж и изменять жене, то с хорошо знакомой подругой: просто и безопасно. И я бы, может, даже согласилась с таким раскладом, если бы не испытывала странного чувства отвращения при мысли о том, как выглядит его тело без одежды. Да и лечь в постель с человеком, в принципе позволяющим себе безразличное и унизительное отношение к женщине, с которой завёл детей, – мерзко. Кто знает, возможно, я уже раз десять переспала с женатыми, но незнание этого факта из их жизни лишило меня любой ответственности, кроме ответственности перед собой за хороший или не очень выбор партнёра для ночи удовольствий.

И пока Дима, прикрыв дверь номера, пытался добраться до моих губ с поцелуями, а руками залезть туда, куда я его пускать не собиралась, мне в голову пришла шальная мысль.

– Димасик, – томно шепнула я ему на ухо. – А есть ли у нас горячительное в номере? А?

– Надо уточнить, – серьёзно отозвался он, явно рассчитывая на исполнение самых непристойных своих желаний со мной.

– Спустись, возьми чего-нибудь… И заодно прихвати с собой ещё кого-нибудь, – я провела пальчиком по его шее и таинственно улыбнулась.

Вспомнилось, как я репетировала эту улыбку перед зеркалом лет в двадцать: чуть приподнять уголок рта, прищурить глаза, чтобы взгляд получился хитрым и многообещающим, немного прикусить губу и едва заметно вздохнуть. Идеально. Хоть и топорно. Давно уже такого приёма ни с кем не использовала. Скучно, неинтересно, не по-взрослому. Но Дима купился: ретировался из номера, оставив верхнюю одежду и даже свитер.

Прекрасно.

Я выглянула в коридор, убедилась, что он пуст, и спустилась по запасной лестнице к чёрному входу. Пусть этот идиот позорится дальше – всё моё уважение к нему моментально пропало, растворилось как лак в ацетоне, и запашок остался соответствующий. Ехать домой никакого желания не было, да и бродить по ночным московским улицам – тоже не хотелось. Спрятавшись в первой попавшейся подворотне, я достала телефон и нашла близлежащую гостиницу, на сайте которой светились свободные номера. Да и собственно, почему бы им не быть свободными, если время праздников закончилось, день будний и стоимость ночи вовсе не бюджетная. Я-то себе могла такое позволить – стоило бы горько усмехнуться при этих мыслях, но я запретила себе жалеть потраченные деньги, полученные сомнительным способом. Как получены, так и потрачены.

Идти было недалеко, но я торопилась, постоянно оглядываясь. Не хотелось бы столкнуться с отвергнутым Димой. И имя-то какое… Детское. Дмитрий – звучало бы куда лучше. Но для меня он так навсегда теперь и останется не первой свежести мужчиной, с интеллектом студента, спрятанным вовсе не в голове. Жутко чесались руки написать его несчастной жене и рассказать о нелепой попытке переспать со мной, но что-то внутри подсказывало – не сработает. Друга я так и так уже потеряла, а вот портить жизнь его семье из-за этого? Я не настолько эмпатична, чтобы в полную силу сочувствовать женщине, выбравшей Дмитрия в мужья.

Гостиничный номер оказался вполне приличным для своей стоимости: небольшой, но чистый. Во всяком случае потом, утром, мне не надо будет ничего делать – только встать, собраться и уйти. Пока я пыталась уснуть, разгорячённая душем, в мессенджер сыпались сообщения: фотографии с посиделок, какие-то длинные объяснения с вопросами от Димы, но я честным образом их игнорировала. Что-то внутри настоятельно требовало пообещать, что больше с этими людьми я никогда не увижусь, слишком чужими они мне стали с момента последней встречи. Или я стала не такой, какой была раньше и внезапно потеряла интерес и к дружбе, и к простому общению.

Да, моя связь с передачей камней сделала из меня человека нелюдимого, нервного и скрытного. Раньше я частенько навещала друзей и родственников, зависала в клубах или на чужих квартирах. И просто была более свободной, чем сейчас. Теперь же появились негласные рамки, выходить за которые я опасалась: в алкогольном угаре можно сболтнуть лишнего, после бурной ночи всегда есть риск проспать работу, а находя радость в постели какого-нибудь случайного паренька, я не переставая думала о другом. О том, чтобы мой «коллега» со светлыми карими глазами никуда не исчез. И вовсе не потому, что он мне нравился, а потому, что я боялась остаться без соседнего звена. Единственного, кого я видела в лицо.

3

Будильник слишком быстро возвестил о наступлении утра. За окном темнела зима, сосредоточенная в сером центре города. Благо, что ехать мне отсюда до работы было не так далеко, гораздо ближе, чем от собственной квартиры. Вернее, от съёмной. Давно стоило бы сменить место жительства на более приличное: район почище, жилище поприятнее… Но отчего-то такой вариант казался циничным и мерзким, будто бы я собиралась это сделать за счёт ворованных денег. Хотя они такими и были, нечего кривить душой. Во всяком случае, о честном пути их получения речи не шло.

Смыв навязчивые мысли, всё чаще посещавшие мою голову, под прохладными струями воды в чистенькой ванной, я схватила телефон, сумку и выбралась на улицу. Морозно. С некоторой дрожью засунула руки в карманы куртки и поспешила к метро. Голова гудела и стучала в такт колёсам, толпа раздражала, ладони вспотели и продолжали подрагивать. То ли выпила я вчера слишком много, то ли спала слишком мало. Но, тем не менее, ровно в одну минуту восьмого уже стояла посреди платформы и старалась не всматриваться в лица пассажиров, ожидая его.

И он пришёл. Появился неожиданно, замкнутый с двух сторон непримиримыми потоками спешащих людей. Привычный беглый взгляд сегодня заставил меня тревожно прервать вдох и задержать дыхание. Что-то было не так: едва заметное отклонение от оси, но настолько важное и явно совершённое для того, чтобы я поняла, не просто бросалось в глаза. Оно вспыхивало передо мной ярким светом маяка.

Лёгкое касание ладоней, неожиданно горячих, – чуть более долгое, чем всегда. Доля секунды, но… В руке остался не только камень. Ещё кое-что. Что-то мягкое и шершавое, похожее на комочек бумаги, какие лепили в школе мальчишки, чтобы стрелять через пустую ручку.

Меня разбирало желание оглянуться. Но я заставляла себя всё быстрее и быстрее идти давно проложенным маршрутом. Сердце заходилось в сумасшедшей гонке с самим собой, каждое движение головы отдавалось в висках и заставляло плясать всё вокруг. Воздуха предательски не хватало. Кое-как добравшись до выхода на улицу, я тяжело поднималась по ступенькам, держась за поручень, как престарелая женщина лет так ста, не меньше. Пытаясь не думать о том, что покоилось в моей мокрой, ледяной ладони, я повторяла только одну фразу: «цепочка не должна прерваться». Подобно мантре, она настраивала меня на ожидание, на молчаливое согласие с той ситуацией, в которой я находилась. Нужно было просто потерпеть: пройдёт чуть меньше часа, как я окажусь на работе и смогу узнать, что прячу. Если только это принадлежит мне.

Дорога до офиса напрочь стёрлась из памяти: передвигалась я на автомате всё с той же фразой в мыслях, оставив небольшой камушек в тайнике и с абсолютно безразличным видом выбравшись на заснеженную улицу.

Рабочий день уже начался, но начался так вяло, что у меня была возможность скрыться в туалете, чтобы разобраться с неизвестным объектом, который я до сих пор сжимала в кулаке.

Бумажка оказалась размером не больше четырёх квадратных сантиметров, причём довольно аккуратно вырванных из тетрадного листа. Только вместо слов я увидела там корявые рисунки. И рядом с ними знаки, похожие на те, что встречаются в египетских пирамидах.

Много человечков, у которых вместо головы – круг, вместо туловища – палочки; рядом с ними лицо и стрелочка сверху; на обороте два сердца, наложенных одно на другое так, что части их пересекаются; дальше непонятные символы, наполовину стёртые из-за того, что бумага промокла в моих руках; и в самом углу перечёркнутый шприц или что-то очень его напоминающее. Я крепко задумалась, поворачивая бумажку перед глазами. Это какая-то шутка? Или шифр? Не слишком ли примитивно? Хотя… Человек со стороны наверняка не догадается, к чему эти детские каляка-маляки относятся. Да, в общем-то, я тоже пока ничего не понимала.

Половину рабочего дня я провела в поисках разгадки: перерисовала на чистый листок и человечков, и лицо, и прочую ерунду. Попробовала собрать из этого смысловую цепочку, но она никак не желала складываться, как бы я не переставляла изображения. С чего следовало начать? С той стороны, где сердца, или где люди? В итоге на обед я ушла с такими догадками:

Человечки – люди, много, толпа, они.

Лицо со стрелкой – человек, макушка, голова, мысли, разум, мозг.

Два сердца – любовь, контакт, взаимность, пересечение, вместе.

Перечёркнутый шприц – нет наркотикам, против чего-либо, зависимости, например.

Из этого можно было сложить что угодно, но я принялась рассуждать исходя из самого очевидного факта – оба мы – звенья одной цепи. Поэтому вполне логично, что два сплетённых сердца нас и обозначали, тогда шприц мог представлять избавление от этой связи-зависимости. Люди – наверняка те, кто стоял за всей нашей деятельностью или другие звенья-исполнители, а вот лицо со стрелкой…

Кофе остывал в бумажном стаканчике в ожидании, когда я до него доберусь. Салат на вкус казался пресным, как и мясо. Поддавшись желанию отвлечься, я решила прочитать ворох сообщений, собравшихся в мессенджерах после вечера и ночи. Бегло просмотрев фотографии со своим улыбающимся лицом, я разом удалила их и принялась изучать неимоверно сопливые, вопрошающие опусы Димы. Похоже, он в самом деле не понимал, почему я так некрасиво с ним поступила, сбежав от его всепоглощающей любви и желания сделать меня счастливой хотя бы на одну ночь. От этих слов захотелось выплюнуть еду изо рта и выкинуть телефон в помойку.

Прочитав ещё несколько строк, я написала ему в ответ: «попробуй сделать счастливой свою жену», и отправила контакт в чёрный список. Туда ему и дорога. Вроде бы мужику не сорок лет, чтобы страдать кризисом среднего возраста и гулять направо и налево. Когда он успел стать таким глупым? Что за дикая деградация произошла несмотря на вполне благополучную жизнь и перспективную карьеру? Любил меня всю жизнь! О Боже…

Что может твориться у людей в голове? Всё что угодно. Как хорошо, что мы не умеем читать мысли друг друга, иначе человечество давно было бы истреблено. Кто бы мог подумать… По-ду-мать…

Точно!

Вся фраза, нарисованная в записке, вдруг сложилась: «Они думают, что мы соскочим!»

Я встала, выбросила остатки обеда в ведро, захватила стаканчик с кофе и вернулась на рабочее место.

Кто это «они»? Видимо, те, кто главнее. Не может быть иначе. Откуда он знает, что они думают? Что-то произошло? Для чего мне эта информация? И как теперь себя вести? Разве я собиралась бросать функцию «почтальона», чтобы попасть под подозрение? Вроде бы нет. Или у них так заведено: через определённое количество времени сливать звенья цепи, чтобы не примелькались?

Наверняка. Я давно в деле, это действительно может быть слишком подозрительно, особенно для тех, кто ищет и присматривается. Может быть, «бизнес» попал под прицел надзорных и карающих органов?

Ужас.

Я опустила голову, схватившись за неё руками. Что вообще происходило? Эта записка – предупреждение, понятно. Только как быть дальше? Как? Передать кому-то свою ношу, заменить звено цепи? И если моя теперь уже безымянная подруга сделала это и исчезла, то не произойдёт ли со мной то же самое? Какой тогда смысл в записке? Он хочет меня спасти? Зачем?

За-чем?

Вокруг кипела работа: кто-то приходил и уходил, приносили документы, уносили документы, раздавались телефонные звонки и слышались разговоры коллег, падали ручки, щёлкали степлеры, открывались и закрывались ящики, шуршали бумаги, шумел принтер, шлёпались на столы папки, поскрипывали стулья и кресла на колёсиках, гудели компьютеры, вибрировали и тренькали смартфоны, шелестели шоколадки в обёртках. Я собирала эти звуки просто так, чтобы задержаться в том месте, где была.

К вечеру на столе скопилась гора бумаг, которые я каким-то немыслимым образом успела обработать. Оставив их коллеге, ровно в пять часов я собралась и ушла домой. Нужно было заехать к постамату прежде, чем остаться наедине со своими размышлениями. Конечно, мне не помешал бы дельный совет. Только обратиться за ним было не к кому.

В ячейке лежал белый замотанный скотчем пакет размером с ладонь, внутри прощупывалась небольшая коробка, упакованная во что-то мягкое. Я вышла на улицу, завернула за угол и разорвала пакет. В посылке оказался мармелад в виде червяков, а купюры вместе с пупырчатой плёнкой обмотали пластиковую баночку. Вид длинных красно-белых желейных уродцев пробудил во мне мертвенный ужас, тошнотой подкравшийся к горлу. Хотелось выкинуть всё, что было в руках, но я боялась, поэтому нервно запихнула червяков с деньгами в сумку и помчалась домой. В спасительное тепло старой, убитой квартиры. Чужой.

Не с первой попытки мне удалось ввести код от домофона, потому что ключи никак не находились в сумке, да я особо и не искала, боясь наткнуться на упаковку мармелада. Скрипнули двери лифта, который поднимал меня на этаж так долго, будто бы кто-то делал это вручную. Наконец, я оказалась на лестничной площадке, вздохнув не то чтобы облегчённо, но с надеждой. Теперь-то пришлось доставать ключи. Из-за этого я не сразу обратила внимание на коврик перед дверью.

Вообще, он был чёрного цвета. Собственно, и сейчас оставался таким же. С одним лишь отличием: вместо приветственной надписи «Welcome»6 лежала огромная дохлая крыса.

Почему дохлая? Вокруг неё красовалась лужа крови, почти художественно разлитая на коврик, но не попавшая на пол. Живот крысы был вспорот, а рядом аккуратно лежали отрезанные лапки. Все четыре. Это то, что я увидела сразу, словно сфотографировав в памяти. Перед носом несчастного животного сиротливо пристроилась бессовестно белая бумажка с нарисованным дорожным знаком, на котором был изображён перечёркнутый шагающий человечек.

Угроза?

Предупреждение?

Не знаю, что заставляло меня смотреть первую минуту на этот ужас перед дверью почти хладнокровно, но потом горло сдавило рвотным позывом, сумка вырвалась из рук с грохотом рухнув на старый грязный кафель, а сама я поспешно отвернулась к лестнице, сбежала на пролёт вниз не замечая ступеней и, открыв мусоропровод, уткнулась лицом в вонючий ковш, извергая скромные остатки непереваренного обеда, желудочного сока и слюны. Из глаз брызнули слёзы, издевательски щиплющие глаза. Внутренности агонизировали долго – во всяком случае, мне так показалось.

Плюнув на всё, в полнейшем бессилии, униженная и напуганная до смерти, я плюхнулась на пол, прислонившись к холодной стене. Нужно было что-то делать. И самым верным мне показалось желание уйти. Убежать. Спрятаться где-то там, где меня никто не найдёт. Разорвать цепочку. Всё. Я больше не звено. Меня вычеркнули, хоть я и не была к этому окончательно готова. Зато теперь понимала, что живой выйти будет не просто трудно. Скорее всего – невозможно.

По лестнице за сумкой я поднималась ползком, только чтобы не видеть крысы. Странно, что никто не вышел на шум. Хотя не стоило и надеяться. В этом захолустном районе люди до сих пор боялись прийти кому-то на помощь, в подъездах постоянно шарились наркоманы и пьянчуги, а половина квартир в доме сдавалась. Подтащив к себе сумку за ручку, я опрометью бросилась вниз и бежала до автобусной остановки без передышки.

Там, забравшись на дальнее сиденье, прижала к себе пожитки и просто ехала. Куда-то. На конечной остановке вышла и уселась на лавку. Руки сами потянулись к телефону. Я набрала номер Анюты, надеясь, что она не откажет мне в ночёвке.

– Дарьян? Привет! – откликнулась подруга.

– Привет, Ань, – сипло поздоровалась я в ответ. – Можно я приеду? Нужно переночевать где-то, не хочу ехать в гостиницу.

– Что-то случилось? – насторожилась она.

– Да… Дома небольшая катастрофа. Соседи залили капитально, оставаться на ночь в квартире никак нельзя. Только с работы вернулась, а там вот такой сюрприз, – самозабвенно врала я, хотя дрожь ужаса ещё не отпускала.

– Ого! Вот беда! Приезжай, конечно. Благо я недалеко.

Стоило бы поехать на такси, но я боялась оставаться один на один с незнакомцем, так что дождалась очередного автобуса, пересела на другой и спустя минут сорок оказалась перед дверью Ани. Видок у меня, наверное, был более чем пугающий, поэтому вечер я провела как под маминым крылом: была вкусно накормлена, напоена чаем с ликёром, сопровождена в душ и уложена в мягкую постель посреди большой гостиной. Конечно, вместо трёх рюмок ликёра я бы с удовольствием выпила три литра коньяка – доза нереальная – но уровень страха и тревоги диктовал абсолютно бредовые мысли, которые я хотела бы считать истиной.

Была ли я здесь в безопасности?

Стоило ли искать встречи с соседним звеном?

Может, нужно было написать заявление в полицию? Прийти с повинной?

Господи! Да почему же я влезла во всё это? Что со мной было? Помутнение рассудка длиной в несколько лет? Что?

Уткнувшись в подушку, я лила горькие слёзы, виня себя в том, что оказалась здесь и сейчас. Выхода не было. Вместо дверей и окон – тёмные стены ужаса и страха за собственную жизнь, куда ни повернись, везде шипы, острые лезвия и дула пистолетов, готовые уничтожить меня в один момент. Я как крыса в ловушке, повелась на угощение, на сладкий приз, и попалась. Таких глупых животных никогда не щадят, пускают на опыты или отравляют, выбрасывая на помойку.

Задохнувшись от кошмарных видений, я резко села и уставилась в светлый прямоугольник окна, освещённого огнями ночного города. Где-то под подушкой надрывно вибрировал телефон, но я боялась взять его в руки. За стеной раздалось недовольное бормотание, сначала едва слышный, а потом более громкий разговор с возбуждёнными интонациями. Всё стихло, и из коридора послышались шаркающие тапочками шаги. В дверь не постучались, а скорее поскреблись.

– Да, заходи, – еле выговорила я. На пороге появилась Анюта, завёрнутая в бордовый халат.

– Беда, Дарьян… – с надрывом человека, готового зарыдать, отозвалась она. – Звонила жена Димы… Очень просит утром съездить с ней в морг, на опознание.

– Не поняла, – сердце почти остановилось. Неужели?

– Дима! Его нашли на улице без признаков жизни. Одна она не может… Ну ты понимаешь. А мы близкие друзья. Она и тебе звонила, но ты не ответила. Спала, наверное. Господи… – Анюта опустилась на стул, удачно оказавшийся рядом. – Как же это…

– И ты поедешь?

– Конечно. Нужно же её поддержать.

– Страшно.

– Очень.

– Тогда, может, не надо?

– Дарьяна! Ну как же…

– Я не поеду. Нет, – я натянула на себя одеяло по самый подбородок, спасаясь от страшной дрожи, которая внезапно начала колотить по каждой частичке тела.

– Ты же самая его близкая подруга! Пожалуйста…

– Нет! Нет-нет-нет! – замотала я головой. – Не хочу видеть труп, не могу. Не надо!

– Бедняжка… Вы же были с ним так дружны, милая…

Анюта добралась до меня и крепко обняла. Тут-то я и разрыдалась в голос. Пусть она думала, что это из-за Димы, на самом деле я пыталась выплакать весь ужас сегодняшнего дня. Горячие слёзы впитывались в бордовый, кровавого цвета халат уютной и домашней Ани, вечной утешительницы и спасительницы всех сирых и убогих. Ещё вчера я отказывалась от дружбы с ней, а теперь пыталась спрятаться на её большой и мягкой груди. Лицемерно рыдала, оплакивая не друга, а свою возможную участь.

– Тише-тише… Не убивайся так. Я лучше действительно одна поеду, может, кто-нибудь из ребят присоединится, Игорёк или Вадик. С мужчинами надёжней. Да.

Часов до шести утра мы просидели на кухне, допивая ликёр и чай из большого белого чайника. Единственным моим желанием было исчезнуть, вернуться в прошлое лет на пять и пустить свою жизнь по другому руслу. Возможно, вернуться в семью, из лона которой я бежала не разбирая дороги, полуголая, со скромной папочкой документов в руках, прижатой к слабой груди. Там мне было плохо, но сейчас – в сотню раз хуже.

– Получается, что мы последние, кто видел Диму живым, – выдала вдруг Анюта после некоторого молчания.

– С чего ты взяла?

– Ну… Разошлись мы вечером, так ведь? Жена его сказала, что домой он не приходил с утра, написал, будто сразу поедет на работу, но так туда и не добрался. Ты разве не читала наш чат? – она подняла на меня удивлённый взгляд.

– Сложный день был, очень много работы, не читала…

– Да ты что? Ну как же…

– Не знаю.

Надо же, сколько всего я пропустила. Значит, Дима или остался в той гостинице, где я его бросила, или всё же отправился куда-то ещё сражаться с несоизмеримой обидой. Смешно. Внезапно я поняла, что непрочь последний раз взглянуть на «друга», на его ставшее неприятным лицо, на чуть расплывшуюся фигуру, теперь-то наверняка ужасающую, может, даже покрытую трупными пятнами или что там появляется у не самых свежих мертвецов? Смешно. Его будто бы настигла кара за в целом-то не очень уж и кошмарный поступок. Так, обыкновенная шалость мужчины, уставшего от жизни, ненагулявшегося или просто глупого.

– Я поеду с вами.

– Уверена? Дарьян?

– Абсолютно. Он был и моим другом. Довольно близким другом.

4

Перед моргом нас ждали заспанный Игорёк и угрюмый Вадик, поддерживающий под руку жену Димы. На ней было надето старенькое чёрное пальто с серым мехом, на голове – большой пятнистый платок. Когда-то она была красивой девушкой, но материнство и замужняя жизнь превратили её в подобие женщины трудной судьбы, а, может, дело в горе, о котором я переставала думать, как только вспоминала о своих заботах, при этом краем глаза улавливая какое-то мельтешение около мусорных баков. Только бы не крысы.

В сопровождении полицейского в форме и ещё сотрудника в штатском мы прошли внутрь небольшого приземистого здания, предъявили документы для проверки и записи. Удивительно, но нам даже выделили одноразовые халаты – странный мрачный сервис. Процедуру опознания до этого я видела только в кино, да и то бегло, ибо никогда не интересовалась фильмами с горами трупов и детективами.

От специфического, сладковатого и резкого запаха, мне стало тошно. Ясно, что пахло вовсе не мёртвыми телами, но я никак не могла отделаться от ощущения, будто нахожусь не в склепе, а на помойке, куда выбросили догнивать отходы. Анюта вцепилась в мою руку и не дышала. Ребята встали по обе стороны от жены Димы, чтобы предупредить возможное падение в обморок или что там обычно случается с особо впечатлительными натурами?

Вчера от вида выпотрошенной и изуродованной крысы меня вывернуло, сегодня же, от взгляда на бледное опухшее лицо Димы, лишённое признаков жизни, не стало ни страшно, ни плохо. Я не почувствовала ничего, кроме злорадства. На столе определённо лежал он, мой бывший друг и одногруппник. Вдоль его шеи с левой стороны виднелся длинный надрез, могло ли это повреждение стать причиной смерти?

– От чего он умер? – тихо спросил Игорёк, отводя в сторону Димину супругу.

– Заключение будет чуть позже, но пока могу сказать, что смерть однозначно насильственная. Множественные ушибы и порезы по всему телу, и… – медик замолчал, взглянув на полицейского. Тот спокойно кивнул. – Пальцы на ногах отсутствуют. Маньяку какому-то попался, не иначе.

– Довольно! – крикнула жена Димы, захлёбываясь рыданиями, и мы все спешно покинули помещение.

На улице дышалось легко. Я стояла недалеко от крыльца, задрав голову к серому небу. Совершенно забыла написать начальнику, что задержусь или не приду вовсе, а он и не звонил. Может, меня везде списали со счетов? Может, здесь, у помойки рядом с моргом мне самое место? Тьфу… В голове зашумело, я ощутила противную слабость в ногах и резко опустилась на ступеньку. Нужно было вернуться в квартиру, взять документы и переодеться, а потом… Сменить место жительства. Снять жильё в другом районе, вообще на другом конце Москвы. Вот только от мысли о возвращении сводило желудок.

– Какой-то ужас, – присела рядом со мной Анюта. – Я поговорила со следователем – похоже, дело раскрыть не удастся. Обычный висяк – так он выразился. А всех нас ждут на допрос. Но я что-то сомневаюсь…

– В чём?

– Что нас позовут. Сколько таких случаев происходит? Полно! Думаешь, полиция станет серьёзно заниматься убийством Димы?

– Мне всё равно, Ань.

– Ты чего?

– Не хочу знать за что, как и почему его убили. Не хочу участвовать в допросах, изматывать себя ожиданием судебных решений. Человека это не вернёт, а превратить нашу жизнь в кошмар – может. У меня проблемы с квартирой, если ты ещё помнишь. Их нужно решать в первую очередь. Остальное – проблемы жены Димы… Он мне уже никто.

– У тебя просто шок, – участливо потянулась ко мне Анюта в попытке приобнять, но я отодвинулась. – Для нас всех это шок, правда.

– В тот вечер, после «Бобров и уток», вы все поехали по домам, а Дима затащил меня в какую-то гостиницу с настойчивым предложением переспать. Но я его там и оставила. Противно. Думаешь, я могу теперь полноценно сопереживать горю его семьи?

– Как? – выдохнула она, бессильно опуская руки и глядя на меня как побитая собака. – Не может быть.

– Может, – ухмыльнулась я. – Так что он явно получил по заслугам. Да, мне жаль его жену и детей, но, может, лучше без такого отца, чем с ним?

Не дожидаясь ответа, я поднялась и побрела подальше от этого места. От него веяло бессмысленностью существования. Любая жизнь, хорошая или не очень, заканчивается здесь, на столе у судмедэксперта, если чуть не повезёт. Мёртвые люди все одинаковы: внутренности, конечности, бледная кожа, пустой остекленевший взгляд. Оболочка. Ничто. Куда исчезает то, что составляет человека, что делает его живым? Почему одни люди – нормальные, а другие – изверги, отрезающие лапки крысам, а прочие – готовы переспать со старой подругой просто так, потому что. Где пролегает грань? Почему я так не похожа на Анюту, а она – на Иду? Что с нами всеми не так?

И почему, в конце концов, роль звена в цепи досталась мне?

Объездными путями, чтобы не попадать на знакомые станции метро, я добралась до дома. Поднималась пешком, дабы оттянуть момент возвращения. Где-то на задворках разума теплилась мысль, что приходящая утренняя уборщица уже всё давно уничтожила, и меня не встретит разложившаяся крыса, но избыток слюны во рту указывал на совершенно обратные подсознательные ожидания. За один лестничный пролёт до цели я остановилась и принюхалась. Пахло обычной безнадёгой спального района, недавно выкуренной кем-то сигаретой и зимней свежестью из приоткрытого окна.

Перед дверью оказалось пусто. Я увидела это задолго до того, как ступени под ногами кончились. Пропала и крыса, и коврик, будто никогда не бывало. Среди бела дня не так жутко было переступать белёсое пятно, обозначавшее законное место вчерашнего преступления, и проворачивать ключи. Закрывшись на все существующие замки – а их было ровно три – я бросилась в комнату, спешно запихивая документы в рюкзак, а потом вдруг остановилась, поражённая одной-единственной мыслью. Зачем?

Мне, по сути, нужен только паспорт, медицинский полис, права, которых не было, может, ещё старый загранник со сроком действия до середины этого года. Вытряхнув всё из рюкзака на постель, я вернулась к шкафу, сбросила с себя одежду и влезла в свободные джинсы, футболку и свежий свитер. Стоило бы сходить в душ или просто вымыть голову, но я боялась не услышать того, что могло происходить за дверью квартиры.

Из холодильника продукты полетели в мусорный пакет. Зарядка, запасные наушники, таблетки из коробки с лекарствами – оказались в сумке вместе со сменой нижнего белья. На дряхлом комоде в коридоре я оставила плату за следующий месяц и деньги на коммуналку, попутно отписавшись владелице квартиры, что уезжаю.

Стоя перед дверью, я пыталась собраться с мыслями, наметить хотя бы минимальный план. Где сегодня ночевать? Продолжать ли свою незаметную работу по передаче драгоценных камней? И куда идти сейчас? Резко выдохнув, с пустыми лёгкими и головой, заполненной липким ужасом, я вышла на лестницу, спустилась в подъезд и рванула на себя тяжёлую металлическую дверь.

Что бы там ни было – впереди – стоит попытаться выжить. Не пропасть, как, видимо, делали все, кто до меня служил неизвестной цели.

5

Пока брела к метро, выключила телефон, чтобы побыть в тишине. Нет, я понимала, с самого первого дня понимала, что ничем хорошим эта моя «невинная забава ради любопытства» не закончится. Но прямых угроз я не ожидала никак, надеялась, что каким-то волшебным образом смогу вырваться из замкнутого круга. И всё же внутри теплилась надежда, что убивать меня никто не станет. Хотя, если жуткие сюрпризы вроде крысы продолжатся, я и сама запросто лишу себя самого ценного. Ни один разум не выдержит бесконечного, адского, жестокого давления. Но сойти с ума – слишком лёгкий выход. Даже если мне на тот момент будет всё равно.

И Дима. Случайна ли его смерть? Пальцы. У него отрезаны пальцы. У крысы не было лапок. У Димы… Ну нет! Нет!

От дикой догадки, которую я не хотела никаким образом подтверждать, руки вмиг замёрзли. Дышать стало так трудно, что я остановилась, опершись на дерево, удачно попавшееся на пути. Перед глазами темнело. Да нет… Не могло это всё быть правдой. Кому надо убивать среднестатистического мужичонку, чтобы припугнуть среднестатистическую меня? Я ведь даже всерьёз не собиралась бросать работу звена… Не собиралась?

Медленно отстранившись от дерева, я продолжила свой путь, но уже гораздо тяжелее, чем раньше. Ноги еле передвигались, лёгкие и вовсе будто схлопнулись в тряпочки, в груди что-то поднывало.

В метро я спускалась по-старушечьи, крепко держась за поручень и глядя под ноги. Теперь мысль о временном возвращении в семью казалась дикой, безумной! Какими бы сложными и гадкими ни были наши отношения, я не собиралась становиться причиной смерти даже таких родных, как мои.

Гул поездов оглушал и мешал ориентироваться. В московском метро можно и заблудиться, если не смотреть, куда идёшь и на какие ветки пересаживаешься. Я и не смотрела, шла туда, куда получалось, но, похоже, ноги и память решили поиздеваться.

«Маяковская».

Арочные своды с круглыми окнами-вставками в другой мир, собранный из мозаичных кусочков7. Мир, который больше не существовал: самолёты, облака, цветущие розовым ветви не то сакуры, не то родной яблони, люди, сочные плоды, снова люди. Всё стремилось ввысь, к свободе, победе, радости, счастью и благополучию. Наверное, поэтому н�