Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 2

Судя по языку описания оппозиции, 1928–1930 годы можно назвать промежуточными во всем, что касается внутрипартийной борьбы. Оппозиционеров то прощали, то усугубляли их вину и преследовали. В это время термин «троцкизм» наполнялся конкретной историей и более или менее стабильным содержанием, все чаще ассоциируясь с контрреволюцией. Как бы ни менялись политические ярлыки и как бы расплывчато ни определялся внутренний враг, оппозиционеров перестали медикализировать и «лечить» – их третировали и исключали. Дискурсивные сдвиги происходили в контексте острых схваток в партийных верхах. Дискурс давал сторонам не только оружие, рычаг воздействия, но и метод осмысления политических событий.

Вслед за «землетрясением» декабря 1927 года и исключением сторонников Троцкого и Зиновьева из партии последовала целая серия добавочных «толчков», вносивших все больший разлад в ряды руководства ВКП(б). События разворачивалась на фоне серьезного кризиса, охватившего экономику страны сразу после окончания XV съезда. Курс на «сверхиндустриализацию» за счет выкачивания средств из деревни принудил крестьян массово придерживать хлеб, ожидая повышения цен; в партии начали говорить о так называемой «кулацкой хлебной стачке». Срыв хлебозаготовок привел к перебоям в снабжении городов, у продовольственных магазинов выстраивались длинные очереди, кое-где были введены продовольственные карточки. У партийных пропагандистов спрашивали на заводских собраниях: «Почему на одиннадцатом году революции не хватает хлеба? Почему кризис всех товаров первой необходимости?»1

Еще на съезде, в декабре 1927 года, дано было указание плановым органам исходить из «более быстрого, чем в капиталистических странах, темпа народнохозяйственного развития» и переноса центра тяжести в область производства средств производства, а не средств потребления2. Уже через восемнадцать дней после окончания работы съезда Сталин в письме Политбюро от 6 января 1928 года объявил о проведении в деревне ряда экстраординарных мер – вопреки решениям съезда и без ведома Центрального Комитета. Апрельский пленум ЦК и ЦКК одобрил новую политику задним числом, заявив в своем решении: «…мы можем с полным основанием констатировать, что указанные мероприятия в партии, в известной части носившие чрезвычайный характер, обеспечили крупнейшие успехи в деле усиления хлебозаготовок»3. Крестьян обязали продавать зерно государству по твердым, ниже рыночных, ценам. Тех, кто отказывался сдавать хлеб государству, привлекали к судебной ответственности по 107‑й статье Уголовного кодекса (лишение свободы до одного года с конфискацией всего или части имущества). «Мы хотим убить у середняка веру в перспективу в отношении повышения цен на хлеб», – разъяснил Сталин на закрытом бюро Сибкрайкома ВКП(б) в ходе своей командировки по Сибири для преодоления затруднений с хлебозаготовками в январе 1928 года4.

Споры внутри сталинско-бухаринского блока о желаемой экономической политике начались весной 1928 года, усиливаясь по мере углубления экономических проблем в стране и все более частого их решения путем голого администрирования. Апрельский пленум ЦК ВКП(б) обязался предотвратить угрозу общехозяйственного кризиса, обеспечить снабжение хлебом городов, отстоять взятый партией темп индустриализации страны5. Разногласия внутри Политбюро стали очевидны на июльском пленуме ЦК при обсуждении доклада Микояна о политике хлебозаготовок. «Мы не можем зарекаться, раз навсегда от применения чрезвычайных мер», – оправдывал свою политику Сталин, выдвинув тезис об «обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму»6. Придерживаясь другого мнения, Бухарин, Рыков и Томский выступили против «чрезвычайщины» в экономике, полагая, что она приведет к дисбалансу в промышленности и сельском хозяйстве. Бухарин возмутился положением о «сверхналоге» на крестьянство – временной «дани», принимающей форму «ножниц» между ценами на индустриальные и сельскохозяйственные продукты7. «Линия Бухарина – Рыкова» временно восторжествовала, и в резолюции пленума указывался «временный характер» чрезвычайных мер, которые «органически не вытекали из решений XV съезда партии об усилении наступления на капиталистические элементы деревни…»8.

30 сентября 1928 года «Правда» опубликовала статью Бухарина «Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года», предостерегавшую против чрезмерно высоких темпов индустриализации. Бухарин писал о необходимости обеспечения «экономического равновесия» между промышленностью и сельским хозяйством и критиковал идею форсированных капиталовложений в промышленный сектор. Орджоникидзе писал Ворошилову: «Зря он выскочил с такой статьей <…> Бухарчик в этой статье открыто не осмелился сказать, чего он хочет, а потому вышло и левым, и правым, в результате все недовольны»9. Политбюро констатировало 8 октября 1928 года, что редакция «Правды» не должна была публиковать статью без его ведома, в силу наличия в ней «ряда спорных положений», и Бухарина сняли с поста главного редактора газеты10. Аспирант Академии наук СССР Дмитрий Петрович Марецкий, человек правых убеждений, признáется потом на следствии, что

Бухаринские «Заметки экономиста» выражали позицию правых не целиком, а вполголоса или даже в четверть голоса. Чтобы «не дразнить гусей» (т. е. чтобы не вызвать резкого возмущения партийных масс), нам приходилось слегка «расшаркиваться» перед курсом на индустриализацию и коллективизацию; нам приходилось, как я иногда выражался, «ставить свечки перед иконами, перед ходячими догмами». Откровенные разговоры велись за спиной партии. Вот примеры такого рода разговоров. В связи с применением чрезвычайных мер против кулака мы говорили о «чрезвычайщине» в экономике и «чрезвычайщине» в политике (Бухарин). Мы утверждали, что страна «на всех парах» идет к кризису и к хозяйственному краху. Я говорил об «индустриализации на осадном положении». Центральный Комитет партии – «организатор голода» (Бухарин). Практика коллективизации – это режим «аракчеевщины» в деревне; новые фабрики – «голые кирпичные коробки»; в магазинах, де, нет ничего кроме «портретов вождей». А. И. Рыков даже закрытие «черной биржи» ставит партийному руководству в минус (срывается, де, рубль). Происходит, де, гибельный возврат к военному коммунизму. Ведется «политика пролетарского балбеса» (Бухарин). <…> Выражения вроде: «цезаристская социальная демагогия» Сталина, «автократическая система управления», «Сталин – Чан-Кай-Ши», «чингисхановское руководство» партией, – были в большом ходу у Бухарина и у нас11.

19 октября 1928 года Сталин делал доклад на пленуме Московского партийного комитета и Московской контрольной комиссии ВКП(б). «Есть ли в Политбюро какие-либо уклоны? – спрашивал он. – В Политбюро нет у нас ни правых, ни левых, ни примиренцев с ними». В то же время он анонсировал «правый уклон»: «Что касается правой опасности, которая существовала и раньше, и которая теперь выступает более выпукло в виду усиления мелкобуржуазной стихии в связи с заготовительным кризисом прошлого года, то она, я думаю, не так ясна для известных слоев нашей партии. Поэтому задача состоит в том, чтобы, не ослабляя ни на йоту борьбы с левой, троцкистской опасностью, сделать ударение на борьбе с правым уклоном и принять все меры к тому, чтобы опасность этого уклона стала для партии столь же ясной, как ясна для нее троцкистская опасность»12.

У левой оппозиции были свои объяснения причин кризиса и свой набор мер для его преодоления: «Зигзаг Сталина влево» и его борьба с правыми проходят при продолжении и усилении курса на строительство социализма в одной стране, при продолжении и усилении репрессий в отношении левой оппозиции, члены которой содержатся в тюрьмах и ссылках. Индустриализация, говорили далее в этих кругах, сопровождается резким снижением уровня жизни рабочего класса, снижением его доли в национальном доходе, подавлением активности масс, зажимом внутрипартийной демократии. В деревне проводится неплановая и непродуманная политика, «экстраординарные меры приводят к затруднениям при заготовках хлеба, а коллективизация проводится путем усиленного административного нажима»13. В пику заявлениям сталинской группы «левые оппозиционеры» утверждали, что экономическое обострение выросло вследствие обострения экономических диспропорций, связанного со слишком медленными темпами индустриального роста. Е. А. Преображенский не соглашался с Бухариным, винившим во всем «слабое развитие сельского хозяйства». В его программной статье от ноября 1928 года под ироническим заглавием «Заметки экономиста на „Заметки экономиста“» Преображенский утверждал, что главная проблема, провоцирующая хозяйственный дисбаланс, «заключается в том, что промышленность систематически не покрывает товарного спроса деревни, закупоривает процесс развития и товаризации сельского хозяйства». При недостаточном предложении промтоваров «не получается не только социалистической смычки с кооперированными середняками и бедняками, но и капиталистической смычки с кулаком», объяснял Троцкий VI конгрессу Коминтерна в июле 1928 года. Центральной составляющей альтернативной программы преодоления экономических трудностей являлся тезис о необходимости ускорения индустриализации. По мнению Преображенского, крупная промышленность нуждалась в периоде «первоначального социалистического накопления», в ходе которого средства для развития индустрии должны были изыматься из деревни. На первых этапах индустриализации требовалось безвозмездное перемещение какой-то доли прибавочного продукта из сельского хозяйства на заводы. Желаемого результата можно было добиться через регулирование цен, обеспечивающее индустрии прибыли, достаточные для ее неуклонного развития, и гибкую систему налогообложения, позволяющую систематически отчуждать в распоряжение государства часть излишка, производимого в зажиточных крестьянских хозяйствах14.

На ноябрьском пленуме ЦК 1928 года сталинцы все еще продолжали отстаивать центристские позиции. Развитие тяжелой промышленности возможно лишь при более быстром обороте легкой индустрии, соглашались они с правыми. Но переход к уничтожению остатков экономических свобод и жесткому администрированию был явным сдвигом влево. В одиннадцатую годовщину Октябрьской революции на партсобраниях можно было услышать официальные лозунги, ранее ассоциировавшиеся с Троцким и Зиновьевым: «Опасность справа!», «Ударим по кулаку!», «Согнем нэпмана!», «Ускорим индустриализацию!»15

Хотя юридически нэп был прекращен только 11 октября 1931 года, с принятием постановления о полном запрете частной торговли в СССР, апрельский пленум партии 1929 года сломал экономический и социальный строй, провозглашенный Лениным после окончания Гражданской войны. На пленуме Бухарина обвинили в «недооценке новых форм смычки социалистической промышленности с сельским хозяйством, недооценке роли совхозов и колхозов при явной переоценке возможностей развития мелкого крестьянского хозяйства». Сталин сказал о нем: «Вчера еще личные друзья, теперь расходимся с ним в политике»16.

Повредило правым разглашение попытки Бухарина в июле 1928 года обсудить возможность блока с умеренным крылом левой оппозиции17. При встрече с Каменевым, которая держалась в секрете, Бухарин предостерегал левых против соглашения со Сталиным и предлагал объединить для борьбы с ним усилия всех внутрипартийных течений: «Он нас перехитрит. Он – новый Чингис-хан, он нас уничтожит. <…> Если Сталин победит, не останется и помину о свободе. Корень зла в том, что партия и государство слились. <…> Старые деления стали недействительными… Сейчас речь идет не о нормальном различии в политике, но о сохранении партии и государства и о самосохранении противников Сталина. <…> Для него важны не идеи, он беспринципный политикан, жаждущий власти, он знает только месть и удар в спину. Надо объединиться для самозащиты»18.

Содержание переговоров Бухарина с Каменевым известно было Зиновьеву из подробного письма Каменева к нему в Воронеж, написанного в тот же день, и он тоже был не прочь прозондировать почву. Во время VI конгресса Коминтерна Бухарин увез его к себе. «Вместе ночевали и проговорили до самого утра, – вспоминал Зиновьев. – Прежняя личная близость еще больше развязала языки. Вражда к Сталину объединяла нас обоих, и беседа лилась совершенно непринужденно. Мы изливали друг перед другом эту вражду к Сталину наперебой. Бухарин, чтобы показать мне, какие он и его единомышленники „хорошие“ оппозиционеры, с места в карьер сообщил мне, что они (правые) иначе не называют Сталина, как такой-то ультрабранной кличкой (по сути – черносотенной). И в этом бухаринцы не отставали теперь от зиновьевцев!»19

Присутствовавший при встрече заведующий отделом агитации и пропаганды в Белоруссии С. М. Гессен помнил примерно то же: «Зиновьев и Бухарин сравнивали роль Сталина для партии с ролью Столыпина и Плеве для царского режима. Бухарин давал Сталину ряд эпитетов, проникнутых жесточайшей личной ненавистью и выдержанных в уголовном жаргоне. <…> Подозревая у Зиновьева „иллюзии“ о возможности „договориться“ с ЦК, Бухарин всячески старался их рассеять. Он рассказывал, что правые в Политбюро стояли за досрочное (т. е. раньше установленных XV съездом 6 месяцев) восстановление зиновьевцев в партии, но что это „сорвал“ Сталин. О Сталине Бухарин говорил: „Он вам ходу не даст“. О Молотове: „Он физически ненавидит тебя и Каменева“. Нащупывая возможность блока с Зиновьевым, Бухарин оговаривался, что с Троцким сейчас дело не выйдет. К Троцкому в ЦК общая ненависть всех – „без различия пола и возраста“». По воспоминаниям Гессена, беседа коснулась также прошлых разногласий: «Бухарин признавал свою „роковую ошибку“ в том, что он поддержал Сталина. Отвечая на упреки Зиновьева по поводу теории о возможности построения социализма в одной стране, Бухарин говорил ему: да это не моя теория, это Сталин выдумал. Я был против вас только потому, что вы очень уж упирали на техническую отсталость России, а надо исходить не из этого»20.

Письмо Каменева, дословно излагавшее разговор с Бухариным, попало в копии к Троцкому и было им опубликовано в виде нелегальной листовки. Общее недовольство тоном переговоров выразил Менжинский: «Никто не обязан любить Сталина и пр. Но, во всяком случае, обращаться к людям, против которых наравне с троцкистами вчера велась ожесточеннейшая борьба тем же Бухариным, – это никуда не годится. По-видимому, он чувствует себя к ним ближе, чем к членам Политбюро»21.

17 марта 1929 года Сталин писал Орджоникидзе о Каменеве:

Нет оснований сомневаться, что в лице Каменева и его друзей мы имеем беспринципную группу, подменивающую принципиальную политику беспринципной «политикой» верхушечных комбинаций. Это не политика, а политиканство. Факты последнего периода: 1) сначала «каменевцы» пробовали зондировать почву для блока с троцкистами (после разрыва с ними!). Об этом прямо говорит Троцкий в своем октябрьском письме. Подумай только: объявить троцкистов контрреволюционерами и вместе с тем искать блока с ними. 2) Потом они зондируют почву для блока с «бухаринцами» (после объявления их «правыми»!), – против кого? Против большинства, с которым они на словах солидаризируются. Блок «левых» («каменевцев») с «правыми» («бухаринцами») против «левых» (т. е. большинства ЦК), – подумай только. 3) А теперь, после того, как они («каменевцы») добились оклеветания (устами Бухарина) руководства партии: и ЦК («запись» Каменева, «украденная» троцкистами, которая была известна всей троцкистской братии еще в октябре 1928 г., но о которой ничего не было известно ЦК, – по милости подозрительной «конспирации» Кам. и Зин., – до ее опубликования троцкистами), они предлагают нам по сути дела блок («готовы помочь партии») против вчерашних своих союзников. И это после того, как они же распространяют слухи о том, что мы (большинство) являемся представителями «грядущей керенщины» <…>.

Вместо принципиальной политики – «политика» верхушечных комбинаций, вместо честной большевистской работы – закулисные махинации по организации блока с любым течением, лишь бы пробраться к руководству – вот тебе вся физиономия «каменевцев». Я думаю, что мы должны так или иначе отмежеваться от этой группы, отмежеваться официально, отмежеваться без оговорок, чтобы все знали, что мы не имеем (и не хотим иметь) ничего общего с политиканством, с беспринципными верхушечными комбинациями22.

Так или иначе формальный блок между левыми и правыми не был тогда заключен. «Но в душу друг другу обе стороны в этих беседах (между Зиновьевым и Бухариным) взглянули внимательно, – комментировал Зиновьев. – И убедились: общий язык найти можем. <…> Заключение прямого блока обе стороны считали еще преждевременным. Бухарин предложил нам согласиться пока на заключение чего-то вроде „договора о ненападении“: мы не должны помогать Сталину бить правых, а они не будут теперь помогать Сталину бить нас»23. «Разгром группы Бухарина» был завершен, а сам Николай Иванович снят с занимаемых постов и 17 ноября 1929 года выведен из Политбюро24. К Каменеву и Зиновьеву тоже никто не прислушивался – они то отправлялись в ссылку, то возвращались из нее, важных должностей не занимали. Сталинское единоначалие заменило коллективное руководство в партии и правительстве. В народе шутили:

– Во что любят играть в Кремле: Сталин играет в «короля» (варианты: в «красного короля» / в «свои козыри»), Рыков – в «пьяницу», Крупская – в «акульку» (вариант: «ведьму»), Калинин – в подкидного «дурака» (вариант: а Ленин уже сыграл в ящик).

– «Почему Ленин носил ботинки, а Сталин – сапоги?» – «Потому что Ленин избегал болота оппозиции, а Сталин прет через него».

– Льва (Троцкого) переименовать в овцу (поскольку уступил Сталину без сопротивления). Иосифа (Сталина) переименовать в Иосифа Прекрасного (за целомудренную чистоту генеральной линии, которую он отстаивает)25.

Жребий был брошен. Логика сохранения и упрочения политической власти партийно-государственного аппарата заставила Сталина взять линию на немедленный разгром частного сельскохозяйственного сектора и скорейшее создание крупной промышленности, вопреки советам как «левых», так и «правых». Политическая победа его группировки означала утверждение курса на форсированную индустриализацию и принудительную коллективизацию. В своей статье «Год великого перелома: к XII годовщине Октября» Сталин назвал 1929 год решающим: в области производительности труда, что выразилось в «развертывании творческой инициативы и могучего трудового подъема миллионных масс рабочего класса на фронте социалистического строительства»; в области разрешения в основном проблемы накопления для капитального строительства тяжелой промышленности, ускоренного развития производства средств производства и создания предпосылок для «превращения нашей страны в страну металлическую»; в переходе земледелия «от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию, к совместной обработке земли, к машинно-тракторным станциям, к артелям, колхозам, опирающимся на новую технику, наконец, к гигантам-совхозам, вооруженным сотнями тракторов и комбайнов». Сталин назвал коллективизацию «революцией сверху», которая была поддержана «снизу со стороны миллионных масс крестьян»26.

В понятиях сталинской мифологемы внутрипартийная оппозиция продолжала мешать проведению правильной политики. Оппозицию эту нужно было распознавать в ее конкретных проявлениях. Выражая те или иные чужие интересы, критики генеральной линии партии всегда имели определенную направленность – так было с самого начала существования РКП. На партсобраниях и в партийной прессе много говорилось о «левом» и «правом» уклонах, еще до того, как в партии появились четко артикулированные платформы, связанные с этими ярлыками (программы Троцкого и Бухарина соответственно). Уклон «влево» понимался как уклон к люмпен-пролетариату, уклон «вправо» – как уклон к мелкой буржуазии. В партии шутили: «мы не гуси», у которых обязательно должно быть правое и левое крыло, – но без этих маркеров большевистской космологии было не обойтись27.

Оказаться левым было, конечно, предпочтительней. Продолжатели дела якобинцев, большевики изначально позиционировали себя как левая политическая сила. Отречься от «левизны» как от безусловного блага было психологически трудно. На X партийном съезде Ивар Смилга предостерегал против «всяческой оппозиции справа», уточняя: «Я, безусловно „Рабочую оппозицию“ и „Демократический централизм“ считаю не левыми, а правыми крыльями и утверждаю, что они являются рупором мелкобуржуазной стихии в нашей партии»28. Но левизна вскоре утеряла сакральный статус. 13 ноября 1922 года Сталин выразил свое недоумение по поводу интервью, где Ленин освящал существование левого коммунизма «как партийно-законного явления. Практики считают, что теперь, когда левый коммунизм во всех его формах (не исключая рабочей оппозиции) ликвидирован, опасно и нецелесообразно говорить о левом коммунизме как о законном явлении, могущем конкурировать с коммунизмом официально-партийным <…>»29. Тут было самое подходящее время вспомнить, что и сам Ленин любил поговаривать о болезни «левизны», предупреждать об инфантильном радикализме некоторых своих товарищей.

И все-таки «большевики-ленинцы» в пику большинству ЦК продолжали называть себя левыми и в конце 1920‑х годов, причем так делали не только децисты, но и многие троцкисты. «Правые» же было чисто внешним определением. Ни один большевик не назвал бы себя так – это не была да и не могла быть большевистская идентичность. Никто не выбирал для себя такой идентичности, никто не говорил о «правой» позиции как о чем-то, с чем он солидаризировался. «Правый» – это был критический, а позже уничтожающий ярлык, изобретенный сталинским руководством для обозначения ложной враждебной позиции: «правых» обвиняли в умеренности, склонности к компромиссу, страхе перед быстротекущим социалистическим строительством. Когда Зиновьев писал о «правых и „левых“ опасностях в партии» в 1930‑е годы, он брал в кавычки только понятие «левые». Этим он хотел сказать, что речь шла об узурпаторах, симулянтах, что существовал зазор между словом «левый» и стоящей за ним действительностью. «Лжекоммунисты» в его понимании не заслуживали описания как истинно «левые»30.

А вот правым в этой системе координат нужно было называть себя именно «правыми». Если бы Бухарин пришел к этому самоназванию вовремя, вероятно, он осознал бы, что заблуждается. На допросе 1937 года Бухарин заговорит о «нас, правых». 10 марта того же года его ученик Марецкий тоже скажет: «платформа для нас, правых». Наконец, Макс Людвигович Левин признается следователю 14 марта 1937 года: «Я заявил ему (Бухарину), что в основном разделяю взгляды правых. <…> В этой же беседе Бухарин сообщил мне, что <…> кадры правых целы», – но все это говорилось уже тогда, когда оппозиционеры полностью потеряли контроль над своим языком, когда им пришлось говорить языком следователя31.

Несмотря на то что разные политические группировки внутри партии еще не были полностью унифицированы, трудно было уйти от ощущения, что «оппозиция» – это некая сущность, нечто постоянно возникающее, бросающее все новые и новые вызовы партийной линии, иногда под очень странной маскировкой. Никаких послаблений в отношении Троцкого и Зиновьева и их последователей не предполагалось. Изменилась правовая оценка деятельности нераскаявшейся оппозиции, чьи группы были признаны антисоветскими. Суровым чисткам подверглись учрежденческие и вузовские ячейки, а также ячейки в Красной армии. Те, кто однажды приобрел ярлык оппозиционера, оставались в проскрипционных списках навсегда.

Некоторые оппозиционеры, особенно страстные «демократические централисты», призывали к стачкам и новой революции. Те же, кто чуждался столь экстремальных мер, пребывали в раздумьях. Оппозиционеры были на перепутье: многие стремились обратно в партию, чтобы хоть как-то поучаствовать в исторических преобразованиях, другие занимали выжидательную позицию. Партия, в свою очередь, призывала левых оппозиционеров опомниться. Да, от них требовали отречения от прежних взглядов, но почти всем раскаявшимся и попросившимся назад возвращали партийные билеты. Невозможно представить себе первую пятилетку (тем более вторую) без управленцев из рядов бывшей оппозиции.

1. Оппозиционеры на перепутье

Феномен оппозиции все время переосмыслялся. Создавались новые смыслы и новые аффекты. Архивы свидетельствуют о непрерывной обработке материалов дискуссии с Троцким и Зиновьевым, переоценке партийных качеств ее участников. Вырабатывались как новые стратегии переоценки инакомыслия, так и методы выслушивания, записывания и оценки признаний. Да и сами оппозиционеры нередко были не прочь покопаться в своем прошлом, переоценить свое прежнее поведение. Было бы ошибочным игнорировать их стратегии выживания и самообеления, но в то же время нельзя забывать, что зачастую они сами были очень требовательны к своему прошлому.

В 1928 году сигналы, шедшие сверху в адрес оппозиционеров, были противоречивыми. В какой-то мере партийная риторика оставалась флюидной. К такому выводу подталкивают судьбы студентов, отчисленных из Томского технологического института. Иногда исключение из партии не было формально утверждено райкомом: это случай Филатова, Горбатых, Николаева. Другие оппозиционеры были исключены, но сумели вернуться в партию после полугодичного перерыва: Колмаков, Андриевский, Таскаев и, не в последнюю очередь, Кутузов32. Были и те, которых партия не согласилась принять обратно в свои ряды, – например, Пахомов. Но в тюрьму на этом этапе никто из них еще не попал. Далее мы встретим наших героев далеко от Томска – на производстве, а не на институтской скамье. На заводах и шахтах к ним относились по большей части толерантно, но начальство всегда опасалось рецидивов. Исключенные из партии оппозиционеры чаще всего трудились как простые рабочие, но «красных директоров» все равно волновала возможность распространения инакомыслия.

Один из наиболее активных оппозиционеров Томска, И. Е. Голяков, был исключен из партии и направлен в феврале 1928 года на завод «Уралмет» (Нижнесергинский район, окрестности Свердловска). Заводоуправление не отказало Голякову в трудоустройстве, но уже 16 марта 1928 года просило Томск сообщить, «по встретившейся надобности <…> о поведении Голякова <…> во время пребывания у Вас». Томскому технологическому институту требовалось составить характеристику на своего студента, объяснить, «почему выбыл». Сведения нужны были, так как «гр[ажданин] Голяков поступил к нам на завод в качестве техника и работает все время среди масс рабочих, где некоторые поступки последнего вводят нас в сомнительность, а потому просим ответ не задерживать, а выслать в самый короткий срок». Дело было серьезное, и с ответом в институте не мешкали:

Гражданин Голяков Иван Елизарович, с 1922 по январь 1928 го[да] был студентом Сибирского технологического института, в партии состоял членом с 1920 г. В предсъездовскую дискуссию гр. Голяков занялся активной фракционной работой, [из‑за] чего в январе 11 1928 постановлением президиума томской окружной контрольной комиссии был исключен из партии и института, после чего в феврале с/г гр. Голяков покинул Томск. Обращаем ваше внимание на неисправимость гр. Голякова как фракционера и его злостное поведение во время дискуссии по отношению к партии. Тот факт, что гр. Голяков в данное время вращается среди рабочих говорит не за то, что он хочет исправиться, а за то, что он, видимо, хочет продолжать свою гнусную работу. Сам по себе гр. Голяков человек недалекий, учился в университете скверно (с 1922 г. по 1928, 6 лет еле прошел 2.5–3 курса), но он может быть, в силу своей беспринципности и злостности, опасен33.

Стоит обратить внимание на лексику ответственного секретаря ячейки ВКП(б) СТИ: Голяков – «гражданин», а не «товарищ» – характеризовался не только как «беспринципный», но и как «злостный» и «неисправимый».

Голяков имел другое мнение о своей деятельности на Урале:

Нахожу необходимым довести до вашего сведения, – писал он в Томскую контрольную комиссию 28 марта, – что, находясь в рабочем районе, соприкасаюсь непосредственно с рабочими на производстве. Я воочию убедился, насколько мы, небольшая кучка так называемых оппозиционеров, укатились от самой действительности. В то время, как рабочий класс, напрягая все силы на восстановление Социалистического государства, мы же, «защитники» его интересов, объективно, актом фракционной работы и мелкобуржуазной теорией «оппозиционности», срывали все [его] труды. <…> Я должен принести большую благодарность рабочим нижнесергинского завода, которые во многом помогли мне вылезть из идейного болота. Может быть, здешняя партийная организация найдет во мне элементы оппозиционности в беседе с рабочими, но для меня эти беседы послужили стимулом безвозвратного идейного отхода от оппозиции. Только из простых слов рабочих, которые мне нередко говорили: «Вас оппозиционизм [сделал] пособником третьей силы, а мы [строители] хозяйства рабочего государства» – я понял, куда попал. Я сам работаю, и вышел из рабочего класса, не могу сознательно быть помощником третьей силы. То нарушенное доверие партии, я его восстановлю34.

Сибирская контрольная комиссия вернула Голякову партийный билет, и он устроился теплотехником на Калатинском комбинате (все еще на Урале). На заводе он был редактором газеты, членом бюро партячейки и ряда других организаций. «Никакой фракционной работы не вел в то время, действительно влился в ряды большевиков и работал, как на производстве, так и на общественной работе, активно. Отношение в целом с ячейкой было крайне хорошее, и я пользовался доверием как член партии но со стороны партийного бюро коллектива была крайняя настороженность, и в каждом моем выступлении хотели усмотреть троцкизм, что ставило меня в крайне трудное положение, несмотря на то, что я без каких-либо обиняков проводил политику партии, но и в практической работе, и в общественной все усматривалось как маскировка, в то же время я действительно был согласен со всеми вопросами партии». За автором этих строк «никаких замечаний не было, кроме одного шутейного разговора с членом партии, он же секретарь ячейки Кожевников Николай, о том, что много берем денег с рабочего, а управлять государством как следует не научились, и за этот разговор мне дали выговор». Все же во время генеральной чистки партии Голякова исключили из ее рядов «как не вполне разоружившегося троцкиста». Он признал: «Явно была допущена с моей стороны ошибка, о которой я официально не заявил и не отмежевался от своего выступления, как в корне неверного», – и вернулся в Томск, где делал шаги к повторному восстановлению в партии35.

Отношение к троцкистам сразу после завершения работы XV партийного съезда заметно ужесточилось, и они стали подпадать под обвинения в контрреволюции. Постановление XVIII пленума Верховного суда СССР от 2 января 1928 года «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционных преступлениях» инструктировало органы суда и прокуратуры, что лицо, совершившее политически недопустимые действия, не ставя при этом перед собой контрреволюционной цели, подпадало под такое описание. Отныне судебные органы получили возможность привлекать к уголовной ответственности лиц даже при недоказанности факта контрреволюционного умысла36. С оппозиционерами как с «контрреволюционерами» начали разбираться не партийные органы, как прежде, а государственные: не комиссии партийного контроля, а ОГПУ. Отныне на нераскаявшихся фракционеров распространялась 58‑я статья УК РСФСР. «58 статья?! Вы издеваетесь над нами», – восклицали ссыльные оппозиционеры37. «В распоряжении ОГПУ нет и не может быть фактов о нашей антисоветской работе, – протестовал децист В. М. Смирнов перед Президиумом ЦИК СССР. – Наша работа в последнее время состояла в защите внутри партии наших взглядов, изложенных в платформе 15-ти <…>»38. Видный троцкист И. Н. Смирнов писал Радеку на фоне трудностей с хлебозаготовками осени 1928 года: «Можно бы выровнять левый фланг. Но для этого не с нашей стороны должны быть какие-то шаги (наш прогноз, в основном, оказался правильным). А они, пока еще у власти, должны облегчить нам вхождение в партию. Отмена 58 статьи – это 50%, а, может быть, 58% на благополучный выход. Но они ослеплены своими орг[анизационными] успехами и думают, что в них все дело. Тем тяжелее будет похмелье. Какой может быть с ними блок <…> при 58 статье? Это ведь и физически невозможно». Использование 58‑й статьи только углубило отчуждение между сталинцами и оппозиционерами: «Старые знакомые держатся так, как будто они у меня украли что-то (партбилет). Я твердо решил первый руки не подавать. Но даже самые лучшие из них ужасно далеки. Совсем на другом берегу. „Вы“ и „мы“. Я спросил одного из вождей: „Вы что же, черти, произвели нас в контрреволюционеры по 58 ст. <…>“ А он: „Ну, какие вы контрреволюционеры, об этом только дуракам говорят, но чем вы лучше, тем опаснее“. – „Да мы с вами представляем один класс или разные?“ – „Один, но вас погубил Троцкий“. Вообще, сейчас культивируется ненависть к Л. Д.», – суммировал Смирнов39.

ОГПУ подозревало оппозиционеров систематически, не верило их покаяниям. В отчете о «состоянии и перспективах оппозиционного движения» 1928 года заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода и заместитель начальника секретного управления ОГПУ Я. С. Агранов констатировали, что «политический центр» оппозиции не разоружился. Он продолжал обсуждать вопросы, стоявшие на повестке ЦК ВКП(б), утверждать тезисы для выступлений, намечать тактическую линию оппозиции – одним словом, функционировать как теневая партия40. Ввиду новых попыток «оживления» оппозиции циркуляр секретаря ЦК ВКП(б) В. М. Молотова требовал усилить идейно-политическую борьбу с оставшимися на свободе «троцкистскими элементами». Делать это следовало путем «настойчивого индивидуального разъяснения соответствующих вопросов отдельным товарищам, в особенности рабочим» и путем решительного «отпора на собраниях всяким антипартийным выступлениям»41. Рядовые оппозиционеры, даже те, кто отказался порвать связи с оппозицией после XV съезда, репрессиям в большинстве случаев не подвергались. Голякова, Кутузова, а также Таскаева и Пархомова, о которых речь пойдет ниже, местные партийные комитеты после исключения из партии командировали в отдаленные районы на рядовую работу. Это делалось таким образом, чтобы оппозиционеры не имели возможности возобновить фракционную деятельность и поддерживать связь друг с другом. В каждом городе административную высылку отбывало не более 10 троцкистов – все под негласным надзором ОГПУ. Их корреспонденция контролировалась чекистами42.

Таскаев после своего выдворения из института приехал по распределению на инженерную должность в Кемеровские шахты. Первым делом Борис Александрович направился к секретарю партийной организации, объяснил ему, «кто и каков я есть. Мне, правда, сначала никакой общественной работы не давали, но потом все же загрузили и я, по силе возможностей, выполнял». Таскаев томился в ожидании: исключенным за фракционность положен полугодичный срок испытания, «этот срок истекает для меня 3‑го августа – [я] был исключен 3 февраля. <…> За время пребывания на руднике, и вы могли убедиться, что я не только на словах, но и на деле действительно отошел от оппозиции, поэтому я прошу ячейку РКП(б) Центральной шахты возбудить ходатайство перед Сибирской Краевой комиссией <…> о восстановлении меня членом ВКП(б), ибо для меня, как для человека, вышедшего из пролетарской среды, <…> быть вне рядов позорно»43.

На заседании бюро коллектива ВКП(б) при Центральной шахте 31 июля 1928 года Таскаев подчеркивал: «Нелегальной работы мы не вели, правда, пользовались оппозиционным материалом, который получали из Москвы». Когда XV съезд вынес решение по неправильным взглядам оппозиции, «тогда я убедился, что мои взгляды неверны, и убедился в том, что рабочий класс отвергает [их] как вредный уклон в развертывании строительства, я все это учел и проверил, проработал и отказался от взглядов оппозиции». Таскаев сожалел, что год назад неверно «обобщил условия жизни рабочих всего СССР» на основании ущемления рабочих, замеченного им в Донбассе. Теперь он узнал много нового, понял, что тяжелые условия труда «сложились под влиянием известных причин, именно вредительства, о котором тогда еще никто не знал. Но и тогда, уже там чувствовалось, что есть вредитель, например, в то время был арестован какой-то инженер по подозрению в том, что хотел взорвать электростанцию». (Здесь речь шла о Штеровской государственной районной электростанции имени Ф. Дзержинского – первой тепловой электростанции, построенной в Миусинске по плану ГОЭЛРО44.)

Таскаева спросили о социальном происхождении, а также когда он отказался принимать участие в оппозиционной работе: «до или после исключения?» Его ответы были удовлетворительными в обоих отношениях. Последующие оживленные прения тем не менее говорят о подозрении к оппозиционерам в низах. «Наши рабочие партийцы, посланные в учебные заведения <…>, оторвались от правильной линии рабочего класса, – отметил неизвестный нам тов. Кадашников. – Какими же вы можете быть коммунистами, когда не различаете слона от быка? Вас принимать в партию нельзя, а нужно отмахиваться. Вы слушаете первопопавшую на дороге бабу, и Вам места в партии быть не может». Тон этого выступления не получил одобрения. «Мне думается, так подходить нельзя, как тов. Кадашников, – отметил тов. Хананов. – Таскаев признал свои ошибки, он парень из рабочих и не такой большой марксист. В оппозицию попадали [люди] еще больше его». В том же духе выступал тов. Гаврильчук: «Люди высокого звания как Каменев, Зиновьев и др., заблудились, а таким, как Таскаев, всегда можно блудить и принять [обратно в партию] можно». Благожелательное выступление тов. Гилева склонило чашу весов окончательно в пользу ответчика: «Таскаев много положил трудов по первости, когда начали организовываться ячейки в 1920 г., он был первым застрельщиком в партработе, но что же, парень свернулся, теперь он осознал и его можно принять. <…> Будем принимать снова, с восстановлением старого стажа?»45

Щеголевская районная контрольная комиссия вернула партбилет Таскаеву, на то время технику рудкома союза горняков, с указанием перерыва с 3 февраля 1928 года по 10 октября 1928 года46. На вопрос «Какую работу в настоящее время ведет оппозиционная группировка, в которой вы состояли?» Таскаев ответил: «В настоящее время – октябрь 1928 – я никакой связи не имею с товарищами, которые были исключены, только знаю, что Тарасов уехал в Ленинград. Я в „Правде“ читал, что он отходит от оппозиции и просит ЦКК о восстановлении его в партии. Кутузов и Голяков из Томска уехали на Урал и где-то там работают на заводе. Остальные находились в Томске, но переписки я ни с кем не имею»47.

Явно координируя свои действия с другом Голяковым, Кутузов тоже двинулся на Урал, вскоре нашел работу на текстильной фабрике в селе Арамиль. Находясь в Свердловской области, он установил связи с общественными организациями и с райкомом партии, «имея намерение в процессе повседневной работы под партийным руководством изжить оппозиционные ошибки и перевооружиться на основе съездовских решений». От райкома Иван Иванович получил ряд поручений: редактирование фабричной стенгазеты, организация рабочих курсов, преподавание политграмоты на них – и все эти поручения добросовестно исполнял под руководством райкома. Партия Кутузову, как казалось, доверяла, и он подал заявление о восстановлении 13 февраля 1928 года48. Но время шло, а долгожданный день так и не наступал. «Оповестите меня о решении», – просил он Сибирскую контрольную комиссию 16 августа 1928 года. Неужели все «запутано до такой степени, что уже прошел срок, установленный ЦКК для апелляций. Если это результат канцелярской волокиты, то прошу распутать ее. Если же моя апелляция до сих пор не рассмотрена, то сообщите причину задержки и также порядок, по какому можно апеллировать в ЦКК»49. В итоге все разрешилось наилучшим образом. Оказалось, что задержка была связана с почтовой волокитой: «Принимая во внимание, что тов. Кутузов отказался от оппозиционных взглядов», его восстановили в правах члена ВКП(б) еще 26 июля 1928 года50.

В каком-то смысле исключение оппозиционеров из партии можно сравнить со снижением статуса члена партии до кандидата, что давно уже не практиковалось. Оппозиционеры, особенно из рабочей среды, оставались на партийной орбите и все еще считались членами партийной семьи. Следуя постановлению XV партсъезда, их возвращали в партию на «индивидуальной основе», по истечении срока испытания и при условии подачи заявления об отходе с должными формулировками. Обычно перерыв в членстве обозначался в партбилете, как в случае Кутузова, но также известны случаи восстановления без перерыва стажа. 19 октября 1928 года Образов уведомлял партбюро Сибирского технологического института: «По имеющимся сведениям, почти все наши ребята, исключенные из ВКП(б) за оппозиционные настроения <…>, сейчас восстанавливаются в правах членов партии, и некоторые из них уже подают заявления о восстановлении в правах студентов. Нам на этот счет необходимо иметь установку вообще, будем ли мы принимать или нет? Мое личное мнение: принять их следует». Амнистия была полной, постановили «считать возможным восстановление в правах студентов»51. Прощенные зиновьевцы писали вождям: «К нам относятся хорошо. Упреков, что потеряли лицо и т. п., нет. Внимательно присматриваются. Где возможно, стараются выдвигать наших ребят в бюро ячеек, бюро коллективов. <…> Вместе с этим нужно отметить, что когда выступает наш парень, то сейчас же водворяется тишина, и аудитория слушает весьма с большим вниманием»52.

Случай Пархомова из СТИ показывает, что не все так просто было в партии в это время. Идеологическое брожение продолжалось. До сих пор мы упоминали Ивана Сафроновича только мимоходом. Из крестьян, член РКП(б) с 1921 года, он во время дискуссии не очень-то лез на трибуны. В Томской контрольной комиссии вспоминали, каким магическим влиянием он при этом пользовался в кулуарах. Пархомов ходил к студентам домой, показывал им «Завещание Ленина», агитировал за оппозицию и был выслан из Томска одним из первых.

«Хождения по мукам» Пархомова освещают не только перепады в отношении аппарата к бывшим оппозиционерам, но и восприятие этих процессов самими оппозиционерами. Пархомов от своих воззрений отказываться не спешил. На протяжении 1928 года он не столько просил партию принять его обратно, сколько раздумывал, достойна ли партия его. Был ли Пархомов оппозиционером – вопрос спорный, но все соглашались, что он бунтарь, человек крутого нрава. Коммунисту, заявлял он во всеуслышание в январе 1928 года, можно думать и говорить за себя. Решения съезда он принимал, но они, по его мнению, не ставили крест на ошибках ЦК за последние два-три года. Небезынтересен тот факт, что Пархомов ощущал необходимость в проработке политической ситуации, но предпочитал делать это самостоятельно. Он не столько продумывал решения съезда, хоть и признавал их авторитетность, сколько устраивал себе ликбез. Враг начетничества, он не собирался зубрить решения ЦК, повышал свой теоретический уровень собственными усилиями.

Пархомов был сам себе судья. Он проговаривал этические принципы большевизма, как бы ища политический компас. Институтские догматики и даже партийные органы не являлись для него непререкаемым авторитетом: Ленин учил партийцев думать за себя, настаивал он. Голосовать полагалось в соответствии со своими убеждениями: с большевистской совестью компромиссов быть не могло.

Окружная контрольная комиссия причислила Пархомова к лагерю оппозиционеров, поскольку он голосовал за резолюцию Кутузова и контртезисы оппозиции. Но если бы спросили его самого, то он ответил бы, что ни к какому лагерю не принадлежал. Во многом, по мнению Пархомова, виноват был ЦК, но этого и следовало ожидать: кто не руководит, тот не ошибается. В какой-то мере также была виновата оппозиция. Отвечая 16 января 1928 года на вопросы, заданные окружной контрольной комиссией, Пархомов занял принципиальную позицию:

Каждому члену партии вольготно голосовать за резолюцию, предлагаемую всяким членом ВКП(б), тем более по вопросам спорного характера, да еще во время дискуссии. Глупо и вредно рассуждать вслепую, что, мол, это резолюция оппозиционера, а поэтому голосовать против, надо смотреть здраво – хотя она и оппозиционера, но что в ней написано. Конечно, сказанное относится к моменту дискуссии, и после съезда отпадает, т. к. взгляды оппозиции осуждены большинством партии <…>. С оппозицией организационной связи не имел. Но всегда был и впредь буду далек от той мысли, которая гласит, это мне можно читать, а вот это запрещено свыше. Ибо политически развитому большевику невредно читать литературу, написанную, кем бы то ни было, и тем более истинных и фиктивных вождей рабочего класса. Оговариваюсь, что не претендую на размах политразвития Сталина, Бухарина и т. д., но азбуку политграмоты знаю крепко.

Когда записывались эти строки, на дворе стоял январь 1928 года. Соратники Пархомова каялись и отходили от оппозиции, но Пархомов все еще рассматривал ЦК и объединенную оппозицию как две стороны в равном противоборстве. «Кроме того, для разрешения вопросов дискуссионного характера необходимо ясно знать мнение и взгляды двух спорящих сторон и обязательно по документам или при свидетелях устно. Тот безнадежный идиот, подхалим, или, в крайнем случае, нетвердый борец, кто верит на слово любой стороне в крупных спорах. Это применимо к оппозиции во главе с Троцким и Зиновьевым, но не к группе Сапронова и Смирнова». «Всем решениям с XV съезда, – писал Пархомов, – подчиняюсь и выполняю безоговорочно». Но все-таки, задавался он вопросом: что дальше, каковы «дальнейшие тактические соображения»? За исключением авторитета Ленина, Пархомов полагался на себя: «Ленинизм плюс личная ориентация на повседневные вопросы жизни (в рамках устава партии и программы) по-прежнему будут служить вехами моей тактики в вопросах текущего момента. По-моему, тактика это есть кривая линия – маневрирования, а принципиальность – это прямая линия. А поэтому не [по-]коммунистически будет кричать лозунг пионера при виде Сталина и Бухарина „Всегда готов“, то же самое как нельзя было делать это по отношению Троцкого, как нельзя было делать этого по отношении буфера – Бухарина и всего ЦК ВКП(б). Речь Ленина на съезде о профсоюзной дискуссии 1921 г. Материал „Ленин о Троцком и Троцкизме“». Пархомов отрицал право аппарата классифицировать его воззрения. «Мне кажется, – отмечал он в своем письме-воззвании от 16 января 1928 года, – что окружная контрольная комиссия перегнула палку в сторону оппозиции, что сочла меня оппозиционером. Я им никогда не был, да и вообще против всяких группировок внутри ВКП(б), ибо они прямым или косвенным путем ослабляют дисциплину, расшатывают ленинское единство партии, чем несомненно подрывают авторитет и влияние среди главной нашей опоры – рабочего класса». Это не значило, однако, что Пархомов был против «самокритики» внутри партии – «без нее наша партия закостенеет и обюрократится»53.

Не в меньшей мере ослабляла ряды ВКП(б) и понижала «авторитет среди рабочего класса такая бюрократическая и бессмысленная трусливая борьба против оппозиции, которая велась и ведется по настоящее время нашей партией». Борьба такого рода «еще больше оформит раскол нашей партии, – опасался Пархомов. – Путем обмана низовой партийной массы можно лишь частично ослабить ряды оппозиции и на время иметь победу. Но надо помнить одно, что Ленин нас учил не вести борьбу буржуазными методами и с течениями среди рабочего класса одними только репрессивными мерами, и „внушением-гипнозом“ оппозиции не уничтожишь, а наоборот – [это] лишь обостряет борьбу и ослабляет ряды той стороны, которая пересаливает в репрессиях». Пархомов был не против борьбы против оппозиции, но против методов, которыми эта борьба осуществлялась. Он считал, что партия обращается к паллиативным мерам – с одной стороны, скрывает от рядовых партийцев масштаб проблемы, а с другой – прибегает к репрессиям. Как хороший марксист, Пархомов считал, что оппозиция появляется из‑за объективных проблем в развитии советского общества, что наличие конфликта само по себе – симптом этих проблем и что проблемы могут быть решены только с помощью искоренения самой причины раскола, коренящейся в экономическом базисе общества. Важно и то, что Пархомов считал некоторую меру репрессий необходимой и допустимой, силовые действия были ему понятны, не устраивала же его общая картина партийной и общественной жизни.

Пархомов не принимал простое игнорирование инакомыслия – у оппозиции была бόльшая поддержка, чем аппарат готов был признать: «Я уже не говорю о том, как были скомканы вопросы дискуссионного характера [секретарем райкома] Зимовым. У нас на ячейке вопросы, безусловно, [были] такие, на которых надо было дать ответ. <…> Эта масса „мелочей“ в нашей повседневной жизни» не могла не повлиять «на низовую партийную массу» – состоя в партии всего шесть лет, Пархомов причислял себя к партийной «низовке». – И если я голосовал за резолюцию Кутузова, то исключительно лишь потому, что считал своим партийным долгом подметить те ошибки и влекущие за ними опасности, которые были сделаны партией за последнее время, а не противопоставлял другую линию неоменьшевизма». Автор не называл себя оппозиционером: кое-где был в полном согласии с ЦК. В вопросе «построения социализма в нашей стране» он соглашался, «ясно и резко», со взглядами Бухарина, которые тот изложил в брошюре «Три речи». Но он считал, «что Бухарин говорит и определяет форму построения социализма в нашей стране, сидя на буферах, т. е. кое-что умалчивает. Зато оппозиция в этом вопросе горло перекричала». Итак, обе стороны были виноваты: одна умалчивала, другая не умела себя контролировать. «Вот на этой почве и особенностях ее, я считаю, построены наши разногласия в партии. Вот это и есть та искра, от которой произошел оппозиционный пожар». Постоянные дискуссии отрывали от работы, и ЦК не умел направить их в правильное русло: «Целых два года наши руководители партии увлекались этим пожаром, отрываясь от выполнения повседневной нашей „будничной“ работы, и, как результат, – уйма ошибок в международном масштабе и внутри СССР. В первую голову здесь виновато Политбюро, позволившее себе такую роскошь, как, например, на XIV съезде открыть острую дискуссию». Дискуссия была нужна, но ей надо было отталкиваться от азов марксистского понимания политики: «В данное время надо тщательно изучать разногласия, на какой почве выросли, и что надо изменить, какие рычаги придержать, а какие двинуть покрепче дальше. А не только вести борьбу одними репрессиями да толчками. Этим только загоняешь больные вопросы, эту язву вглубь организма партии, опасно их концентрировать»54.

В материале можно найти не только позицию Пархомова, но и толкование ее Тюлькиным. Следователь комиссии партийного контроля компоновал сказанное, подгоняя под психологический портрет неразоружившегося троцкиста: «16 января 1928 г. т. Пархомов подал объяснение, в котором ни тени раскаяния. Начал он с жалобы, что его обвинили в „твердом отстаивании взглядов <…> троцкистской оппозиции“». Тюлькин не мог уяснить себе, что же здесь удивительного: ведь в момент предсъездовской дискуссии «т. Пархомов выступал в защиту взглядов оппозиции, и подал свой голос за оппозицию против тезисов ЦК. На вопрос о мотивах голосования за оппозицию, т. Пархомов дает объяснение: „каждому члену партии вольготно голосовать за резолюцию, предложенную всяким членом ВКП(б)“. „Глупо и вредно рассуждать вслепую“, „надо смотреть здраво, хотя она резолюция и оппозиционная, но что в ней написано“».

Тюлькин был готов разбирать оппозиционную резолюцию по существу, но в первую очередь его интересовала не суть воззрений, а упорство Пархомова, его отказ считать себя фракционером: «Вместо раскаяния в своей ошибке т. Пархомов еще раз утверждает правильность взглядов оппозиции». Все, что написано в резолюции Кутузова, «и до настоящего времени Пархомов считает правильным»55. «Об организационной связи с оппозицией Пархомов [не] заявляет, обходя <…> поставленный са[мим] же вопрос». Отрицая фракционность, возмущался Тюлькин, обвиняемый добавил: «Но всегда и впредь буду далек от той мысли, которая гласит, что можно читать, а вот что запрещено свыше». «Комментарии излишни», – заключил Тюлькин и припомнил, что, кстати, 25 мая 1925 года Пархомов уже получил выговор за «недисциплинированность» и «анархические наклонности», намекая тем самым, что речь идет о рецидивисте. «Неправда это, товарищи, – отрицал обвинения Пархомов, – никогда я не был анархистом и недисциплинированным. Кучка кулацких сынков на Рабфаке мне умышленно приписала эту черту, и послала без моего ведома и согласия в Томск такую характеристику. Пусть любой автор этой характеристики или Томской окружной контрольной комиссии хоть один приведет ФАКТ моей анархической или против дисциплинарной выходки»56.

Но его нынешний индивидуализм как раз доказывал, что обвинения были обоснованными. Тюлькин не жалел слов: «О решении XV съезда Пархомов подделывается просто. „Всем решениям XV съезда подчиняюсь и выполняю безоговорочно“». Это была, конечно, по мнению Тюлькина, формальная отписка: «Признает ли т. Пархомов решения съезда правильными – об этом ни слова». Готовность оппозиционера подчиняться без одобрения партийных решений была подозрительной. Но вопрос, считал Тюлькин, разрешался ответом Пархомова о дальнейшей тактике, что «планом ориентации на повседневные вопросы жизни» является «Ленинизм <…> Устав и программа, по-прежнему, будут служить вехами в моей тактике в вопросах текущего момента». Пархомов умен, комментировал Тюлькин, «и будет шуметь в защиту оппозиции». Вот о чем говорит «личная ориентация в рамках устава и программы», – предполагалось, что оппозиционера характеризует в первую очередь попытка сохранить в рамках принятых постановлений «личную ориентацию»57. «Дорогие товарищи, мне кажется, окружная контрольная комиссия перегнула палку в сторону оппозиции, что сочла меня оппозиционером, – далее иронически цитировал Тюлькин. – Оказывается, оппозиционер поддерживал взгляды оппозиции и считает их более верными, чем политику целой партии, он [про]тив раскола, но не прочь пок[ри]тиковать партию, иначе она „за[кос]тенеет и обюрократится“».

Но Пархомов аппаратных репрессий не боялся: «Такие бюрократические выкрутасы не ослабляют ряды оппозиции, а усиливают их. И кроме того увеличивают пропасть между оппозицией и партией, что опасно». Поведение исключенного на Урале как будто иллюстрировало эту мысль. Уехав работать на механический завод в Златоусте, Пархомов активно вел полемику с разными «апонентами», и его ссылка словно подтверждала его правоту.

Пархомова, как и всех левых оппозиционеров, продолжало волновать положение рабочих. Индустриализация сопровождалась резким снижением доли рабочего класса в национальном доходе, зажимом заводской демократии. Среди леваков бытовал анекдот:

– Какого рода пролетариат? – Вообще-то мужского, но с тех пор, как грузин к власти пришел, играет роль женского: пролетариат дает, а Сталин его использует58.

Оставшиеся на воле оппозиционеры выступали на фабриках и заводах, обращались прямо к рабочим, излагали свою социально-экономическую альтернативу. ЦК все время возвращался к опасности «контрреволюционного троцкизма», связанной с агитацией и распространением листовок на заводах. Осенью 1928 года Политбюро ЦК ВКП(б) заявило о необходимости усилить меры в отношении «подпольны