Канатоходцы. Том II

Кромкин

Во сне он идёт к воротам, к которым никто не идёт добровольно… В этой древних времён темнице много народа отстрадало… Для новеньких только старт. И они пройдут путь от надежды до отчаяния. Адовы круги людей, заработавших наказание, – работа Кромкина.

Непонятная тревога. Усольцев, и у него тревога.

– Фигурант повесился?

– Нет. Но мог бы… Все трое могли бы. Утром звоню в тюрьму, мол, как там ребята?.. «Брали на допросы». Кто, куда?! Этот, – жест надо лбом, как шляпа, – хуже любого уголовника.

– …и сухенький?

– И он. Шеф и «герой революции» в кабинете. С видом не геройским: «Что делать, делать нечего»… Цитирую: «Допрос (такого-то) провёл следователь ГП Долгиков А. А..» «…Это ты убил Хамкиных?..» «Какие ещё Хамкины!..» Ответы один в один.

– Вот и планируй…

– Нет, каково! Берём, называя одну причину, а вопят о другой. Негодяев много… И не только в рядах негодяев. Нетерпеливые…

– …но из органов не уходящие.

Тюрьма – это феня. Однокоренное немецкого «турм», башня. В таковых и находились преступники давних времён. Данная «турма» рядом с прокуратурой. Какие-то пять минут – и ты в кабинете начальника «турмы»…

– Вот на Филякина. Колодникову дана ориентировка: нужен немолодой, кто знал Ферреру.

«…Вталкивают одного хмельного парня. Ударяет по нарам рукой: “Какую курву надо благодарить?!” Бакланит на нормальном языке, на фене, матом и на иностранном немного. Говорю: ты мне напоминаешь одного человека. У него такая-то кликуха… “Ты кукушка?“ Отрицаю. А он: „Меня путают с Ивановым. Мы тёзки”».

– Немного сообщает это сообщение. Ко мне его…

– Кого? Серебрянникова?

– Тёзку Иванова. А Серебру напомни: не болтать – золото.

– Да, немного не так…

Главный в тюрьме Тупохвостов не тупой, каким является его второй зам Колодников.

– Ну, где, когда милиционера в августе?

– Сон, блин! Как мы у дома отдыха в бору с Алёшкой! Первый гриб пацана! Белый…

– Ладно.

– Я не вру, Семён Гершевич!

Времени в холле на часах! Свои, как и портмоне, дома. Рулетка и лупа в кармане.

У кабинета майор:

– Меня хвалил Александр Александрович (имеет в виду Долгикова). – Звезды подполковника ближе. – Это доклад Слободина.

«Мы во дворе дома номер шесть. Наболдин идёт в дом разыгрывать пьяного. В одной из комнат москвичи. Они в доме отдыха. Чамаев предлагает наведаться в квартиру. На лыжном катании он был в свитере, без шапки, с шапкой волос, а тут надевает тёмные очки, бороду… Он даёт ориентировку: пары нет. Только „миленькая брюнетка“. Объект явно в квартире. Иду выманивать фигуранта. Объект выходит на крыльцо. Бойцы его – в автомобиль. Объекта увозят. Мы с Наболдиным идём в квартиру, где делаем обыск в комнате, кухне и ванной. Слободин В. И.».

– Чамаев убирает маскировку. И в квартиру на обыск. Протокол, да вот это…

Записка фигуранта – дополнительный материал для графолога.

– Рубильник…

«Дома, кроме объекта, женщина. Рубильник с двумя вёдрами в одной руке, идёт дорожкой ледяной на параллельную улицу, где водопроводная колонка. Мы – следом. Набрав воды, он идёт обратно. Мы – на захват…»

– Найдено?

– Ничего! И…

– Долгиков говорит: «Мой конёк».

Шуйков (пока майор) в недоумении:

– Он матрасы резал.

– ?

– Да вот и я думаю…

– Где дом отдыха «Металлист»? Филякин находился там. Его жену…

– Будет.

– И тех, кому в стену палят. Они контактируют с участковым.

– Как ты догадался?

– По запаху.

Майор уходит.

– Что делать! Как дела, Святоний Кондратьевич?

– Никак.

– Вот! – выкрикивает Сухненко. – Семён Григорьевич, вы, наверное, не тех…

– Да, «ТТ» Фили (его палец)! И он у Крыловых в стену, а у Хамкиных – в пол! Еду я мимо: шторы не тонкие. Никаких деталей не увидеть! А девица плетёт: и нос будто длинный (у Фили нормальный), и оружие в руке! – Вольгин вновь о деле, над которым не работает.

– А паренёк… Он из немцев и говорит немного неправильно, наверное, ему удобней говорить по-немецки: «Не уголовник я, а высокообразованный индивид!» Он где-то учится? – «Мудрый прищур» парторга.

– На фабрике ремонтирует оборудование, – ответ Кромкина.

Дол гиков долбит:

– Командировка к концу. И я не увижу, как вы будете их выпускать…

Чамаев довольно:

– Мы надеемся на хороший результат.

Благодаря «герою революции», как называет его Усольцев, никакой революции. «Парилку» покидают. Правда, не все:

– Так и не найдены убийцы студентки Голубевой! Ну, что делать!

У кабинета глава оперов.

– В подвале нарыть пальцев с тайника.

– И убрать наблюдение…

– О, нет!

– Не всех крутанули[1]?

– Вполне вероятно.

– Ладно, напомню капитану Мазурину, чтоб аккуратней.

– Да уж напомни.

Владельцами тайника налеплена на ящик нитка, которую капитан и его команда обрывают, не налепив обратно. Хотя могли и крысы… И те и другие не «идут в сознанку»[2].

– Любопытный факт: в том доме, где Крыловы, работник тюрьмы… Это он у тебя в холле, в форме контролёра?

– Ну да. Ему в стену…

– И ты был прав! Вонь от его дверей! Тюремный контролёр – свиновод! А Чурбаков бывает у него.

– …и тем вечером?

– Да какая разница?! Входи! Садись, – по-хозяйски Шуйков в кабинете Кромкина, – пока не посадили… У тебя дела с этим, – листает блокнот, – Брюхановым?

– Никак нет, товарищ майор!

– У некоторых прямо в центре города ферма… На твоей территории… Да ладно, не дрейфь. У свинодела был в конце января?

– Повестки ребятам, когда на улице Нагорной…

– А двадцать шестого? Брюханову в стену ба-бах!

– Как это «ба-бах»?

– Те ребята… Вот так ты ведёшь участок!

– У меня на контроле, товарищ майор.

Кромкин даёт бланк.

– Двадцать шестого января я был у Брюханова, и в двадцать тридцать… – диктует майор, – в квартире номер десять гремит выстрел… А теперь давай друга…

– Наверное, хватило бы и одного… «фермера»?

– …но с ментом железней. – У майора в улыбке пять «железных» коронок.

– Ну, ты, канатоходец…

Входят любители свинины.

– Чурбаков, ты пока в холл, мы тут с Александром Андреяно-вичем пару добрых фраз.

Кромкин видел этого дядьку из окна микроавтобуса…«Рафик» на краю «Осинового оврага», напоминает об осиновым коле в древние времена варваров. Пуля в лоб куда гуманнее.

Но того фигуранта и на кол нормально: с жертвами он обходился примерно также… «ТТ» в немолодой, крепкой руке… Хлопок! В прокуратуре «поправка нервов». Кромкин у кромки алкогольного падения. Но не падает, обивая плечами коридор в квартире на улице Декабристов, не терпимых к правлению царя. Вопль Людмилы: «Как ты мог так напиться!» Больше на расстрелы не ездит.

– Андреяныч, характерный хлопок был?

– Был, товарищ майор!

– Вы оба, и Чурбаков, и ты… Он любит отбивные твоего, Андреяныч, мясокомбината. Н-да, прикрыть бы это твоё дельце… У них много пушек?

– Ружьё для охоты. Как-то предлагают мне, мол, денег нет…

– А у тебя, Андреяныч, денег навалом, – со свинским намёком.

«…Выстрел был. У них умеют. Даже бабка. Но в квартире впервые. Крик! Не убит ли кто? В коридоре у открытой двери Крыловых соседка, говорит: никто не убит. Брюханов А. А.».

– Да баба моя! А я чё? Велят ликвидировать – ликвидирую, – ответ палача, кем и подрабатывает.

Подаёт бумагу: «Я, Брюханова А. А., двадцать шестого января услыхала выстрел… Мой муж любит стрелять, но только не в дому…»

– Из чего?

– Из пистолета… Могу идти?

– Давай.

– Там в коридоре Юрка. Он в техникуме совторговли, – уходя говорит отец.

– На этого совторговца кое-что не советское.

Отец в форме надзирателя, а сынок в таком же импортном плаще, как на его соседе Крылове.

– Где находился двадцать шестого января в одиннадцать?

– Дома.

– Говорят, контрабанду гоняешь. Выстрел у Крыловых?

– У меня нет с ними общей стенки.

– Может, будет. Давай информацию о них!

– Я бы рад, но нет у меня ничего!

– Но тогда ты их засёк, – напоминает Кромкин.

– Мы с ребятами бегаем, а Крыловы в дровянике пистолет прячут. Меня обещают утопить.

– И где он?

– У них, наверное.

– А марка?

– «Вальтер». Им пять лет дали.

«И тебе бы годик», – Юрка Брюханов не улавливает эту идею.

Торговцу музыкой велено уйти.

Отбыл и майор с видом ударно выполненной работы.

Руки Кромкина перебирают бумаги, будто ноты, по которым ему играть.

– Гляди-ка! – Усольцеву. В «Деле» фото. – Копия Эккерман.

– Кто такой?

– Биограф Гёте. Эрудиция Лолиты (ну, этой девушки из Риги), и правильно: на портрете в книге вылитый Генка-Рубильник.

– Напоминает бубнового короля. Все короли прямо и только один боком.

– Давай игру. Не в карты, но этот король будет козырным тузом. Его ответы: «…Ты убил пятерых?» – «Чтобы в таком обвинить, надо иметь немало козырей. А это неумственная клевета».

– Мощно выражается парень.

– Так и в протоколе, вёл друг Вольгина, ну, этот, как его, новенький…

– Мешковатых.

– Да? Такая фамилия?

– Его отец – директор торга.

– Я не контактирую. Не пользуемся блатами…

– …не дружим с Мешковатыми.

– «Кто твои друганы?» – «Мои друзья – музыканты. Я высокоумственный индивид».

– Да, «высокоумственный» протокол.

– Фамилия Мельде. Он – немец?

– Вывод Сухненко.

Агентурное сообщение (источник Берёза): «Нахожусь в камере с парнем (фамилия Мельде). Он арестован на ледяной дорожке от водопроводной колонки к дому с двумя вёдрами, полными воды. Говорит: “Я – высокородный субъект”. О том, по какому обвинению он тут, не даёт ответа».

Агентурное (источник Берёза): «…Родители Геннадия Мельде – немцы, дали ему имя Генрих. В ранние годы он кантовался в детдоме. “У меня тут плохая мелодия”. Якобы, чуть не убийство на улице Нагорной. “Ты – убийца?”– спрашивает Дундуков. “Такой, как я, никогда не признается”. – “И ты не признался, хотя грохнул кого-то?” Он готов не говорить “того, чего не надо”. “Яумею вырубать некоторые тумблеры головы и тела”. Дундуков в хохот. Я говорю: „Ты, Гена, видно, йог?“ – “Я, – говорит с намёком на меня, – не какой-то желторотый птенец”. Мельде рядится под бандита. Но и на щипача не тянет. Готов к откровениям, но мешает Дундуков».

«Рекомендация: перевести Дундукова И. В. в другую камеру».

– Молодец щипач! – хвалит агента Березина Кромкин.

Обговаривают план.

Звонок Тупохвостову:

– Юрий Иванович? Надо в кабинет номер пять…

«Крылова!»

У каждого тут индивидуальный план работы по делу, которое ведут не они, а Кромкин.

Кабинет из двух комнат. В центре первой фигурант на табуретке лицом к свету и к Усольцеву. Дверь во вторую открыта, и там Кромкин (проглядывает бумаги). Этот молодой парень в рваной телогрейке. Дыры на коленях коротковатых штанов. Одет не на его уровне. В оперативном: «…пальто новое, дорогое», а на катании с гор: «…свитер фиолетового цвета с белым орнаментом». Вид фанатика. В таком-то состоянии он любые тумаки выдержит. «Молодая гвардия», Рахметов, который на гвоздях… Облик «высоко стоящего индивида». Внутри наивный мальчик.

– Предъявите мне верные примеры о моих делах. Только тогда буду говорить.

– Ну, да. – Тихое. И – крик: – Это ты убил Колпаковых! Это ты удушил милиционера Дружелюбова! Это ты ограбил не виноватых торговцев плохими цветами! Мы знаем о тебе давно. С малолетки вор и бандит!

Горделивой мины как не бывало. На данный момент он и не в тюрьме, а в ТЮЗе, удивлённый ребёнок, с которым общается Карабас Барабас.

– Ты утаиваешь имя! Правильно говори имя, отчество и фамилию! Генрихом называешь себя?

– На-зы-ва-ю.

– Генрихом Иоганновичем, так?

– Т-а-к…

– А национальность? В твоём паспорте как?

– Ру-русский.

– Именно! Враньё не поможет тебе! Прикинулся немцем, сколотил банду для нападений на мирных людей! Немец! Ну-ка переведи: ихь бин хойте кляссендинст. Какой ты немец, это школьная программа! Как руководитель банды, ты отнимаешь у народа еду, боты «Прощай молодость» и… водку!

Кромкин подавляет хохот:

– Это неправда…

– Ты в банде главный!

– Я не… Не могу быть каким-то главным… – Лепет мальчугана, таковой и в двадцать пять лет.

То, что «главный», ему льстит, но, не дай бог, пойти по какому-либо делу как организатор.

– А я утверждаю – ты главный! Фамилия как?

– Ме-ме-ме…

– Твоя банда – это «Банда Мельде». Как твоё имя?

– Ген-на-дий…

С мольбой глядит в комнату, где мирно работает Кромкин, готов кинутся к нему, как ребёнок, к доброму воспитателю детдома с жалобой на злого.

Наконец, Кромкин к ним выходит:

– Ну, как вы тут?

– Да вот, главарь. Его гаврики идут в сознанку.

Кромкин не успевает до конца выключить улыбку, для фигуранта – огонёк во тьме.

– Генрих…

– Генна, – блеет вымуштрованный.

– Да ладно, фамилия у тебя не Иванов, а Мельде. Имя Генрих тебе идёт.

– Я понял крик на немецком!

– Мой коллега строг. Но справедлив. Наверное, путаница. Ты не похож на убийцу и негодяя.

– Я – музыкант!

– Училище на пятёрки? (Для Кромкина не тайна его биография, в которой никаких пятёрок нет.)

– Мне и школу не удалось…

– Но природных данных, наверное, довольно?

– Нет! Ноты кое-как. Хотя могу играть и без нот. Я на трубе… Я трубач.

– В музыкальную я, например, ходил бес толку. А какой у тебя репертуар?

– Моцарт, Верди… Армстронг, Эдди Розен…

Пальцы будто давят кнопки на трубе. Голову в профиль «рубильником». Кромкин немало играет без нот, но не так бегло, как во сне накануне дела о трагедии в доме Хамкиных.

– Видимо, Генрих, не ты убийца и грабитель, а твой однофамилец. Повторите, как того бандита?..

– Мельдов Иван Геннадиевич. – Ответ коллеги, который, купируя хохот, глядит в окно.

Там троллейбус мимо стадиона, далее улица Нагорная…

– А я Геннадий Иванович (в русской конфигурации). А в немецкой – Генрих Иоганн. Какой-то неразумный орангутанг болтает, а вы меня – с ног (падают вёдра с водой, одно на ногу), пытаете в подвале…

– Выходит, Генрих, о «банде Мельде» неправда? Так?

– Неумная клевета! – Ухмылка. – Мельдов! Вот его и ловите! Музыкант поймёт музыканта! – надменно глядит на поверженного Карабаса Барабаса.

Тот в борьбе с хохотом. Обнаглевший фигурант этого не видит.

– И какое время будет тянуться эта проверка о том, что я никакой не бандит, а индивид, который и мухи не убьёт?

– Ну, дня два, Генрих.

– Два дня! – брезгливо оглядывает телогрейку (в дырах вата) и наглеет ещё на октаву. – Я не требую белый концертный пиджак, который у меня есть, но одежду другой конфигурации хотел бы иметь.

– Да-да, Генрих. На тебе бумагу. Пиши: начальнику следственного изолятора Тупохвостову Ю. И. от Мельде Г. И. Прошу разрешить мне посылку…

Болтлив, как тот, кому удалось миновать беду:

– Не бандит, но я тот, кто укрепляет волю. Умру под пытками, но не выдам вредных для меня вариаций. – И без перехода: – А колбасы? Сестра купит, она работает на главпочтамте оператором в отделе ценной корреспонденции. – Горд и собой, и роднёй: – У неё имя правильное – Эльза Иоганновна. Я ведь тоже Иоганнович. Но в детдоме каким-то Ивановичем…

– Дополни про колбасу…

Дополняет.

– Генрих, кто твои друзья? Мы должны опровергнуть неверную информацию.

– A-а… У меня музыканты! Фредди, Гарри… Мы играем для комсомольцев, пионеров и других ребят… Э-э… мелодии советские… – И называет русские фамилии этих Фредди и Гарри.

Когда его уводят, Усольцев:

– Мало дел по делу, так ещё и переделывать! В театральном эта скороговорка пригодилась бы.

– А ты бы пригодился в театре для детей. Надо же: «У народа водку отнимал!»

Хохот…

– Вы мама Крыловых?

Старовата. Хотя не первое уголовное дело деток ненаглядных. Воруют винтовки, идут на большую дорогу, грабят (отнятый бумажник фигурирует в деле). Клиенты милиции и в более ранние годы. На вокзале оба карманники. Уличаются в мордобое. Неудивительно: из колонии выходят бандитами. Удивительно другое: более пяти лет тихо. Правда, процент раскрытых дел невелик…

– Бабушка.

…«Гера, умоляю! Отдадим ребёнка на стадион пионеров! С этим Филей он мог утонуть в ледяной воде!» – «Мама! Он мне помог вылезти!» В поликлинике дают добро, но в таком деле необходимо авторитетное мнение. «У Яши друг».

В кабинете фолианты. Натёртый паркет. Песочные часы. Одни огромные. У них дома маленькие, и он любит наблюдать, как песок утекает в нижнюю воронку. Дяденька с бородой рекомендует бег на коньках. Многовато денег берёт, но мнение «настоящего доктора»… «А эти реально, в принципе (так говорит папа) перевернуть?» У доктора улыбка: «Какой умный пациент! Да, «в принципе», реально». Но ни одни не перевернул. Мама делает большие глаза ещё больше, не одобряя любопытного «пациента».

В той квартире доктора, вернее, не доктора, а его внуков никаких таких часов. Да и время в ином ритме. У Кромкина каждая минута на счету, пока старушка и ребёнок вне дома. На кону карьера. И не догадывается: он в квартире «настоящего доктора», тем более что кабинет, в котором они были с мамой, за другой дверью, откуда (ну, и ну!) кукарекает петух, пахнет скотным двором.

Фамилию доктора не упоминают дома. Вот баснописец, о волке, у которого неплохой аппетит… В голове кликухи[3] фигурантов, фигурирующих в агентурных, оперативных докладных как негодяи, вероятно – убийцы, а не интеллигенты в пенсне. Доктор Крылов. И эти Крыловы. Прямые потомки. Тот им родной дедушка.

А это… докторша.

Февраль – враль: капель, а на другой день лёд, на который хитро падает снег, друг грабителя и враг сыщика (мало сыщет на нетронутой белизне). И эта дама двойная. Недаром её день рождения второго февраля. То гордая и бойкая, то болтливая и невменяемая…

…В квартире идёт нормальная работа. Пуля, «иголка», крупица драгметалла в горе дурной породы, но вынута и в кармане кителя. Далее книжки… Молодая, идеально прекрасная девушка и ребёнок за перегородкой. Но не бабка. Монолог: «Верующих хватаете!» Ну, какие гады, думает он, им плевать на матерей.

Наконец, закончен обыск. Бабка идёт к двери. «Пьера арестовали». – «Когда?» – «Летом». А тот визит в марте… Мир тесен. И тесен иногда нелепо. «У вашего прадеда фамилия с буквой “д”: Кромкинд». – «У меня без “д”». – «А какая должность?» – «Прокурор-криминалист». – «В такое время!» – «А, какое… время?» – «Тридцать седьмой год…» Глядит в бинокль с обратной стороны, находясь далеко. «Вы племянник Яши Строкмана. Он погиб на войне. А Евгения с дочкой в новой квартире. А дед ваш Соломон Кромкинд – управляющий на руднике, на Строгановском. Я Строганова в девичестве. А тогда кабинет Пьера в квартире Брюханов, пардон, Брюхановых. Из Вятки они».

Неверный вывод – будет болтать. У неё двойственность натуры.

– Никакого выстрела в квартире.

Приводят Мельде.

– Вы его знаете?

– Пардон, где моё пенсне? – Рытьё в древнем ридикюле.

Очки, какие в аптеках. Одной дужки нет. Внуки удивляют: могли бы новые купить.

Надев окуляры:

– Незнакомый мне джентльмен.

– Внимательней: он одет не так.

– Впервые вижу.

– Мельде…

– Я… не…

– Генрих, ты нам говоришь правду, а мы проверяем твои правдивые слова. Мы ведь найдём (такая работа) и давние твои контакты…

– Ладно, это бабушка Крыловых.

– Дурачок ты, батюшка! Они тебя впутывают в заговор. Пятьдесят восьмая…

– Наталья Дионисовна, вот эту бумагу предъявите на выходе.

– Она думает… другой год?

– Генрих, ты на нервах, но твои товарищи не только музыканты, а Крылов, например, и он, как ты, деятель культуры…

– Да, этот… Но я с ним не так…

– Ладно, выдам тебе как умному индивиду новую информацию: ты не причастен к Мельдову и его банде, но в другом деле мы никак не найдём оружие, а один товарищ (кто – не могу выдать) находился рядом с братьями Крыловыми, когда они про тебя говорили: «Мельде у нас бабахнул!»

– Я в тот вечер дома!

– Двадцать шестого января?

– Ну, да… – нехотя.

– Генрих, верю тебе, правдивому индивиду! Изложи правду об этом инциденте…

– Ладно, в полной конфигурации этого юридического дела… И могу домой?

– Немного проверим.

– С чего начать?

– С Крылова младшего. Где вы познакомились?

– В одном неприятном месте.

– В учреждении номер 1317. Так?

– Давно и нет охоты об этом говорить. А на воле в «Гамлете» он Гамлета играет, я флейту, но на трубе… А инцидент был в понедельник, в кафе дэка Дэзэ. Там я пиво пью, вдруг Крыловы. Ну, и говорят, улыбаясь, что мой друг Мишель…

– …улыбаясь?

– Ну, да, мол, такой он гусар…

– Револьвер какой марки?

– Не револьвер… Не имею понятия!

На бумаге: «Двадцать седьмого января я пил пиво в кафе ДК имени Дзержинского. И вдруг подходят братья Крыловы. И говорят о том, как у них в квартире М. С. Крылов произвёл выстрел из какого-то оружия. И с того дня я с братьями не виделся».

Мельде отправлен в камеру.

Другой фигурант «делает заявление»… Форма – монолог. Эмоций – одуреть! Ну, будто находишься не в кабинете тюрьмы, а в первом ряду партера. Кромкин повидал гадов. Этот немного удивляет.

Громко, не глядя на публику. Наверное, репетировал… на нарах:

– Как меня могли в таком обвинить! Бабушка, Сержик (это дорогие мне люди), недочитанный Кант… Там мальчик! А у меня племянник… Вы думаете, я могу ребёнка убить?!

«Можешь», – готов ответить зритель (этот актёр, не как Усольцев, – дилетант).

– Кровавый пир! Ха-ха-ха! Я не могу убивать! – Энергия ударяет в галёрку (тут её нет). – Я – интеллигент! Мой дед врач. Грандмаман говорит на двух иностранных языках! И на каких фактах вы обвиняете меня в кровопролитии?

Антракт.

– А никто в этом не обвиняет.

Будто вырублен водопроводный кран с горячей водой. Удивление, недоумение…

– В квартире выстрел. Участковый милиционер на тот момент у Брюхановых. Ищем «ТТ». И мы с того дня ведём наблюдение…

Гладит шрам на горле, оттянув ворот «водолазки». И у Кромкина такая, надевает в гости. Не в мундире же идти к родным и товарищам, не говоря о любовнице, которой нет? Этого прямо от любовницы в «воронок»…

– Девятого февраля вы входите в дом в переулке Шнайдера. В подвале в клети находим «ТТ» убитого милиционера, а пулю в квартире.

– Великолепно работаете, – хрипит. Вылитый самурай. Немного – и харакири.

– Миронова ты?

– Я купил!

– Портрет продавца…

– Где теперь его… Что мне будет?

– До одного года или штраф. – (И Филя лелеял этот вариант.) – Фотографии понадобятся у тайника, чтоб дело отправить в суд.

– Будьте добры, ваше имя и должность?

– Советник юстиции прокурор-криминалист Кромкин Семён Григорьевич…

– Ого, какие люди, а дело вроде маленькое.

– Табельный милиционера. Убитого.

– Ах да, продавец наверняка его убийца!

– Вы стрелялись?

– О, нет! Чистил, думая идти в милицию для оформления… Но был напуган, ну, и убрал в тайник от греха… – Доволен.

Довольным бывает иной пленник в тюрьме!

Кромкин добавляет:

– Никто не убит из него… Но так хранить не имели права! – грозит пальцем и велит отправить в камеру.

– До скорой встречи! – Михаил Крылов уверен: публику одурманил.

– Да, много дел, так ещё и переделывать…

Филя

По утрянке[4] в кандее[5] братва занята делами. Уголовными. Он тоже. Контролёру брякает. Мол, вспомнил кое-чё…

…Они с ребёнком в тихом бору. Впервые пацан видит гриб. «Папаня! Это кто?» Там грибы на кухне кухарки готовят. Но первый свой гриб не отдаёт пацан. Папаня обещает: найдём таких много!

Ведут… Кромкин рад: у Фили с памятью нормалёк. Алёшкой отец гордится:

– Утром тянет: айда, а то другие найдут! А у тебя кто?

– В смысле?

– Ну, сын, дочь, дети?

– Никого. На Злоказовке шампиньоны у бани…

– …и на сковородку! Пока дядя Гера и тётя Раня на работе…

Бакланят, как два другана. В тюрьме, которая отвратная баня, не будет долго парить! Воля, бля!

Время тикает. В камеру наталкивают жориков[6], утомлённых на исповедях[7]. Труба не утихает. Эту музыку[8] блатную выдумал башковитый мужик (кликуха Морзе), кент он браткам. Отбить «Фил» не проблема, но плоховато отгадывает, один тут легко:

– «Я – Пётр Крылов». У кого друган Пётр Крылов?

Никто не идёт в сознанку. Филя дёрнулся, будто в бубен[9]дали. Что теперь с ним, ведь этот в допре! А второй брательник? Будут гонять по делам с ними. Он так ответит: «Доверие ко мне Крыловых из-за Генки. Жизнь парню спас. И они дали пушку на хранение, мол, с давнего их дела. О милиционере трёпа не было».

В родовом доме контора мертвецкая. Над дверью в камне: «Купец третьей гильдии Филякин». Буквы видно плоховато, но эти хвалят… Именно с болтовни о родовом доме и начались его дела с Крыловыми.

Мельде

Будто он не в камере, а на воле, в дэка строителей перед фильмом, в котором неприятный японский гамадрил проявляет насилие к миленькой японке. «А ты напомнил Артуру о катании с гор?» Ответ неверный: «Да-да!» Инструкция Петра: выведать, где обитает, – и никаких напоминаний! Мишель не уточняет о вариации, о том диалоге, которого не было в задании, расписанном по нотам во дворе ресторана с ударом под дых. И узнай об этой вольной интерпретации братья, Мельде мог бы схлопотать на лыжной прогулке и в голову (минимум – лыжной палкой). «Ладно, давай в кино, барон». Как ему надоело их кино, оно не в лад с его музыкой!

Или «операция», когда ездил с ними туда, откуда мог и не вернуться. На окраину к Артуру, как на смерть. Не на свою, на чужую, но и о личной думка в темени. И… никого. Парни не верят. Пинают в дверь, молотят в окна. Какой-то мужик говорит: «Наверное, нет их». – «Его нет! – У Петра гляделки – два тонких сверла фирмы “Золинген”. Тык – в череп, и – боль. – Барон, ты предупредил друга?» И тут бабулька: «Обоих на “скорой”!» – «В больницу?» – выдаёт малоумное его брат. «А куды ещё на “скорой”?» – «Дурак ты!» – шипит Пётр на брата. Мельде благодарен этой бабульке. «Надо найти больницу», – вывод Петра. Мельде отговаривает: «Не надо, Артур поправится…» – «А с передачкой навестить?» – хохоток актёра. Да, братья найдут Артура! Тот ответит правдиво. Но не найден вёрткий индивид! Наверное, далеко от города!

Пётр выведывает в ментовке: «Дело отправят в архив» «Когда?» – мажорная нотка. «Ну, две недели… Как в октябре». В октябре грибов много, но не берут, так, для видимости. В корзине трёхлитровая банка с пивом. А в тюрьме теперь по какому делу? Надо Азбуку Морзе. Два тире буква «м», а буква «е» как?

Дундуков дундит:

– Не для себя! Напарник мой в цехе: «Кувалда нужна»! Дачный забор городить. Зайцы обдирают малину, деревья. У друга пальто короткое. А мне прикрепляют к ремню. Подхватывают (этот друг и его товарищ) и охране говорят: «Больного ведём». Я делаю вид: умираю, да и кувалда тяжёлая. На нашу беду охранник новенький, внимательно оглядывает. Милиция.

Ну, и дело! Кувалду упёр! Глупый субъект! Ему и года не дадут. Кувалда и так на родном заводе, его вернут туда же. Этим людишкам далеко до благородного индивида. Водят его в наручниках. А ребята делают вид, что не видят супермена, болтая о мелких делах.

– Много лет с твоей ходки? – Направляет взгляд, как магнит, бывалый Генрих на этого, с кувалдой. Интонация Андрея.

– Немало!

– А срок?

– Полтора… Драка. Превышение самообороны. Не превысишь – мертвец.

– Курорт?[10]

– Воркута.

– Ивдельлаг! – Опять, как Андрей.

– Ты прямо студент, – говорит робко паренёк. – Термины научные.

– Мои извилины имеют немалый объём.

…двадцать девятого января он идёт с вёдрами, а у студентов-медиков (Алла и её муж, резальщик мертвецов) умишка не хватает печку растопить!

– Школьник! – Гамадрил пенсионного возраста говорит о нём, как о желторотым птенце.

– Прощай, молодость! – Ответ бывалого Генриха. – Не о ботах, о немалых годах.

– Да тебе лет двадцать пять! Моим детям и то…

– Некоторые немолодые индивиды имеют мало ума в лобных долях!

Парень – в хохот. Да, глупый этот работяга…

Камеру отворяют.

– Дундуков, на выход!

– С вещами?

– Нет.

Дверь опять, ключ: блямк-блямк-блямк – три оборота.

– Дундуков! Кувалда!

– Да, такая у него фамилия… Моя – Березин. Мамка моя употребляет, – щёлкает по горлу, – и меня маленького – на интернат. А теперь с этим портмоне влип… В очереди я, купить билет, и – вдруг бац, менты! И ко мне в карман! Будто я! Как мог дед с котомкой иметь дорогой гуманок[11]?

– Для процента раскрытых дел. – Юридические знания. – А я не Геннадий, а Генрих… С трёх лет в детдоме, в отдельном доме – с тринадцати.

Приятный для тюрьмы диалог. У парня бойкое лицо, ловкие руки, которыми он вертит новую колоду. Не предлагает играть, а только тасует. И когда выводят Дундукова, не прячет от охраны. Это немного удивило. Общаются в конфигурации двух друзей, но опять Дундуков. И опять кувалда… Обед Генрих глотает, как истинный йог. Гремит дверь, будто обвешана кандалами, одна пара щёлкает на его руках.

Ведут, но мимо лестницы, которая ведёт в подвал! Лифт вверх. Удивительно: идти вверх неприятно, к такому не готов.

Никаких ламп в морду. Окно нормальное. Решётка фигурная, белая. Как бухгалтерия, где трудятся сотрудники, а не пытальщики для пытки. Но какой-то бред: «Ты «убил дружелюбного мента и кавказцев за торговлю плохими цветами». А семья убита не еврейская, а русская. Фамилия то ли Петровы, то ли Кулаковы, но не Хамкины. Этот немолодой орангутанг (голова седоватая) орёт: в городе орудует банда Мельде! Неплохое название. Однофамилец? Второй Мельде в полуторамиллионном городе? Но выясняется, что у того фамилия Мельдов. Путаница! «Ты не немец, ты не Генрих, ты Геннадий». – «Я дежурный в классе». Что-что, а это с детдома помнит.

Выходит из другой комнаты, видимо, немалый чин. И этот музыкальный мент (Семён Григорьевич) играет по нотам Генриха!

В камере ни Березина, ни Дундукова… Но никакого отдыха, опять куда-то. Вроде договорились: два дня – и домой!

Наталья Дионисовна! Не узнаёт его! Мол, ты дурак… Удивительно – бабушка? Не чёртова она бабушка, чтоб её в тюрьму! Неужели братья о Генрихе плетут, будто он стрелок у них квартире?

Семён Григорьевич (неплохой ментяра) проверил: он не бандит, не Мельдов. Ему и вещи, и еда вот-вот, имя уважительно: Генрих! Вытерпит и вторую маленькую проверку о пальбе в квартире Крыловых. Эх, трубу бы! И он бы поиграл из «Серенады солнечной долины» в этом кабинете с видом на Центральный стадион. Далее улица Нагорная…

В тюрьме перестук. Не определить ему, какая буква точка, а какая тире.

Мишель

Во время пытки крик: «За убийства!» Но хоть убей, в момент ареста такого не говорили!

Он выходит от Ривы, а следом – «друг»… Пинок в голень, падает… «Ты арестован… за ранение и хуже…» Экая абракадабра! Но ни о каких убиениях, о которых ор на пытке! Это «…ранение и хуже…» – обрывок.

То обвинение внятное – «воровство…».

…Мишутка стреляет в клубе ДОСААФ. Винтовки новые. Ну, что ж, «берём винтовки новые»… Электропроводок к оконцу легко вырвать клещами… Ого, «Вальтер» с боевыми патронами! И боевой паренёк, уходя с винтовкой, хвать ручонкой! Пётр ругает: «Болван! Пистолет оформлен в милиции!» На суде выявилось: у владельца нет документа. Не нашли бы! Но желание надавить курок! В дровянике как-то… А тут пацан Юрка Брюханов! Пётр ему по голове натренированной рукой. Ябеда ябедает. Его отец – в тюрьме в то время не контролёр, а портной: мундиры для начальников. «Дядя Саша».

«Возьмём винтовки новые, на – штык флажки и с песнею в стрелковые пойдём кружки». Они берут винтовки, но идут не туда… Врут дома: мы к другу в деревню. Уходят через дровяник на тёмную дорогу. Суд и дело. Грандмаман как адвокат: «Они совершили глупую выходку!» Но не совершили ни единого выстрела! Этих глупарей – в ад колонии!

В тюрьму отправляют так… Рано утром, когда оба братика в кроватках, наглое бряканье. «Кто там?» – удивлена бабулька. – Ребята, тут люди из присутствия» – «Какие люди?» – крутят братики головами на тёплых подушечках. «Милиция… – грубое. – Вы с нами для беседы». И не выпрыгнуть в окно удалыми зайками! Их ведут до воронка, вталкивают. Далёкий август, ужас сентября. Но арестовывают именно так, тихо: «Вы с нами, поговорить…» А тут оборотень выманивает. А улик нет (тогда две винтовки), да и телега о хранении в дровянике «настоящего пистолета».

Мог кому-то наболтать Ильин? О монологах… «В тот понедельник роковой, без меры жалко откровенный»… И во вторник, и в другие дни… Он принят не только в Строгановском доме, но и у тёти Алекс. Много лет она – квартирантка в домике её бывшего кучера. Ему с женой и детьми дают квартиру, а ей – в тихой коммуналке комнату с эркером. Дальняя родня миллионеров Второвых рада. Пенсия за многолетнюю работу в инфекционной больнице. Архангельский, друг юности… Эти милые люди – индикатор. Ильин им нравится. И на их доме теперь антенна, неприметная, но эффективная, как на Строгановском. Нет, Ильин не мог. Абракадабра: «За ранение и хуже».

Отрепетирует некий спич. Войдёт в роль. Он далёк от дела, которое ему хотят вменить. «Ты убил Хамкиных?» Добропорядочного гражданина обвиняют в невероятном! Да, побойтесь бога! Он с преклонением пред грандмаман, любит племянника, штудирует Канта… В итоге рука, а тем более нога не поднимутся для ударов! Взор неподкупного дворянина над головами сокамерников в даль неба, увы, непонятного дня. Когда наконец выводят, он готов для игры!

Ба! Не вниз идут (спич для подвала), а вверх. В коридоре на полу плитка. Деревянные двери. На стене часы. Как на телевидении… Не мелькнёт ли в коридоре прямая гордая фигура Ильина?

Граф Мишель и его рабы входят в нормальный кабинет. У главного стола кто-то главный. Удаляют наручники. Не теряя времени, говорит… «Сыграй эту роль…» – немного глупо в голове брат, но в целом великолепно! Зритель перебирает бумаги и явно в тупике: пред ним юноша-романтик, которого ругают убийцей! Провоцируют падения, и он обдирает о бетон пола руки! Тут крепкий табурет, не хрустко-хрясткое орудие пыток! И лампы нет.

Наконец-то! Ха-ха-ха! «За ранение и хуже» – это «за хранение оружия»!

Горностаева колотит в дверь! Её отца, дядю Ваню, радовал маленький Мишутка: «Тебе только в цирк!» Она злая, но не будет сообщать, «куда надо», о каком-то громком хлопке!

Участковый. Этот мог. У него работа: найти «ТТ». А участковые чурбаки и чурбаковые… Деликатен: тук-тук, отворите-отоприте, вам повестки… В доме не тайна: Брюханы «кое-кого» одаривают. Приходит за мясом, уходит с информацией. Варька тоже могла: «Миша чуть не убил себя, а это грех…» Ну, и далее наблюдение За Мишей. И выследили, так как следят внимательно. И тридцатого января, когда с большой торопится к Артуру? Пусть ищут, пусть снежной равниной идут… Метель заметёт, запорошит твой след… Но, видимо, не до конца запорошила. «Сыграй эту роль…» Выдумка Петра: для Артура метроном, коробка с которым тикает в кармане миной. Но мина и эти визиты. Первый – к Мельде. «ТТ» рядом с книгой Ларошфуко, дар братьев Генриху, хранит как тайную литературу. Второй – на улицу Вайнера. В ноги – лай. «Фу, Муму!» – хрипит оборотень. Роль, которую велит отыграть Петя, режиссёр. Им принят Артур в ряды борцов, из которых выпадает в пьяном виде алкоголика. «Умелец!» В водопроводном деле у него умения, как у гамадрила. Но с крыши гололёдной не рухнул! А надо было подтолкнуть!

Артём Горцев в печали:

– Колония для меня жуть. А ты не впервой?

Делится опытом: берут они с братом винтовки… А главное, пистолет.

– Мой первый настоящий…

В малолетке он двигает головой «по-индиански», танцуя танцы народов мира, ходит на руках (по полу – бегом, по канату – медленно). Воспитатель Зверь Рваный (порвана ноздря) определяет талантливого в клуб. И не работать ему в цехе на клейке коробок для электроприборов, которых не хватает тёмной родине, которая тебе мать, но никак не родная.

Артёмка внемлет, открыв рот. Комедия из быта уголовного контингента. Поэт Франсуа Вийон творил в тюрьме…

Горцев ворует… Недавно раритеты в университетской библиотеке.

– Это будет гимном клептоманов! – валится от хохота Артём.

Чтоб в тюряге, да хохотать…

Пётр

Овсянка на молоке с маслом (дома), перловка на воде с маргарином (в тюрьме). Нет чая «цвета дёгтя», как говорит грандмаман, тут «байкал»[12]. И обед отвратный в той же камере и с теми же сокамерниками.

…На экзаменах по математике он решает билет и для другого абитуриента… Их ловят. Грандмаман идёт в деканат… Там преподаватель Ванька, вернее, Иван, сын дворника Касьяна: «На другой год примут». Целый год терпеть! Революционный огонь пылает в груди. Глашка в стильной компашке, тоже абитуриентка. До рокового (для Петра) экзамена они в квартире её родителей, но без них. Пётр ночует. Любовь навек, думает он, но не думает так она. Угрюмо он идёт не мимо (как надо бы): попытка вырвать её из компашки. Стиляги в атаку, убегают, девица с ними. С мостовой Петра поднимает лютая злоба на белый свет, для него – цвета гудрона.

Брата нет в тюрьме? Отбивает: «Я Пётр Крылов». И – более прицельно: «Мишель, я Пьер, ответь». Французские имена. Они не какие-то плебеи… «Метрономос»… Мимо мелькают круглые головы Пулемётовых. Кривой недоволен маятниковым движением Петра от окна до дверей и обратно.

…Уроки труда давались легко. Учитель, видя его умение колотить табуретки не так криво, как другие колотят, устраивает в Дом быта выпиливать рамочки для фотографий. Уходит с этой работёнки с презрением абитуриента, а деньги тратит до копейки: ботинки, куртка. И опять на рамочки? У брата стипендия в техникуме, а летом – ни рубля. Дома неплохо кормят, в деревне полно овощей, куры, Фёка прёт оттуда. Но им, нетерпеливым, этого мало. Будем охотниками – идея легкоумного Мишки. В ДОСААФ направлены от военкомата. Но армия им не светит. Отключён свет, повреждена охранная проводка. Винтовок много, берут две.

Пётр ненавидит богатую девицу. Дома у неё картины, канделябры, скульптуры… На некоторых названия на немецком. «А кто у неё отец?» – «Военный. Во время войны в Германии». – «Мародёр», – определяет грандмаман. Глашка – дочка мародёра! У дверей два рыцаря. В головах фонарики. «Надо их в музей! – Идея брата. – Денег дадут!» Выкрав винтовки, обернут их одеялом, но оголят их перед домработницей, которая будет на тот момент в квартире одна. Хватают рыцарей и наутёк! Но Мишель хватает пистолет… Юрка Брюханов видит их в дровянике в момент разглядывания оружия и ябедает отцу. «Вальтер» не выдают дяде Саше (с той поры Брюхан), который докладывает в милицию:

– Такая история… – Тут вкратце.

В одинаковых лицах юных Пулемётовых почтение. Глаз кривого непонятный, но кивок кривой головой.

Его ведут под конвоем… Грандмаман в дореволюционном пальто: «Держись, Пьер!» Ей и в голову не приходит, – отправят на пять лет за винтовки, из которых ни единого выстрела! В суде ей аплодирует кто-то, кого хотят удалить в коридор: «У мальчиков любовь к оружию…» И о том, как она, младая дева, в тире наравне «с господами».

Благородно навредить мародёру и передать государству реликвии… Хотя вряд ли выполнимо. Дядька-охранник, а тут два паренька с непонятными предметами в детском одеяле… Другой план. Опробовать винтовки на большой дороге… Но эта тема не для откровения того, кто неправедно угодил в тюрягу.

Поймав миг, когда только начат новый ход:

– Волнуетесь, Пётр Сергеевич? Бывает…

– Я не волнуюсь. Неприятно, будто и я криминальный индивид, ведь я их ловлю! – Взмах руки, мол, и не помню много.

На деле не так, но тянет (метрономос) на гиперболу, которую не квалифицирует как обыкновенную ложь.

– Как-то ловим ихнего брата целую банду. Я ранен.

И это немного не так. Фингал. Но «ранен» – солидней.

– На дружине на этой?

– Да, во время патрулирования.

– Вроде идут толпой, где фонари на людной улице, и не заглядывают в тёмные углы. – Выдаёт напрямую кривой.

– Смотря, кто патрулирует.

Оба Пулемётовых кивают.

– У автовокзала хулиганов отдаём в милицию! А оттуда их тут же на волю! И, на тебе, кто-то убивает милиционера! – Вдруг умолк: ну их, примеры отваги. – А я люблю доводить дело до конца.

– Упорный вы, – поддакивает Вадька.

– Правильно! Я и упорный, и… праведный! И вера в бога у меня! Такого другим, ох, как не хватает! – Оглядывает, будто не только тюрьму, – город, не говоря о Пулемётовых и об этом Кокшарове (Кошмаров для него идеальная фамилия). – Я тут за веру страдаю.

Давление на религию, гонения. Так говорят американцы, англичане. Ха-хи-и-ха! В это Пётр не верит, как и в бога. Кого эта религия волнует! Но образ выгоден. К тому же верует иногда так, как никто другой. Не дают молиться, мать твою, Петру! А «Голос Америки» голосит много вранья. Уломает пытателей и на аудиенции одну фразу выпалит дяде Аристарху. Тот – в Ригу… И далее выход в эфир свободных голосов. Органам не в кон адепт (только о погромах проорали), которого пытают в тюрьме. Правда, секту прихлопнут. Жертва дядьки ради «брата Петра», вернувшего органеллу, минуя печать милиции на двери, вытащившего в окно и втащившего в квартиру.

Ходит и ходит. Маятник, метроном. Сидеть в тюрьме куда удобней, чем стоять в ней, а тем более бегать от окна до дверей и обратно. Но напротив другого, сидящего, невольно ты в диалоге, будто в коварном омуте.

– Вы вроде директор, Пётр Сергеевич. – Уверенность опытного агента.

– Зам.

– Начальник, партийный. И верите в бога. Как терпят по партийной линии вашу веру?

Не намерен докладывать: беспартийный, завхоз.

– Никто об этом не догадывается на работе. – «Невольное» откровение с «товарищами».

– Так вы в церковь не ходите?

– Верить можно и так.

– А вот моя бабка в храм…

Опять от двери до окна: метрономос, метрономос.

– …религия удивляет индивида умного. Не тёмную бабку. – Кивок на Вадьку Кокшарова, внука таковой. – Например, нет второго пришествия. Что там, на небе? Наверное, бог-отец уговорил бога-сына на Землю ни ногой? Итог для божественной родни непредвиденный. Ради кого парень муки терп