Забытые всеми

Глава первая

За год до своей смерти Великий правитель Монгольской империи Чингисхан получил от Тибетских князей в знак вечной дружбы подарок: ВЕЙ ДА ДЭ ЧЖЕН ФАН СИН – Великий Квадрат. Реликвия представляла собой четыре золотых треугольника с алмазами и выгравированными иероглифами на узорчатой поверхности. Каждая пластина имела свое географическое предназначение от северо-востока до северо-запада; от юго-востока до юго-запада. Уложенные в порядок треугольники образовывали квадрат. Оберег гарантировал владельцу благоденствие на многие-многие века. Внук правителя хан Батый прославился удачами в своих походах. Уверовал в собственную непогрешимость и считал себя чуть ли не повелителем Вселенной. Великий Квадрат хан Батый все время возил с собой, и в часы отдыха получал удовольствия от созерцания игры света на гранях реликвии.

В 1239 году после победы на реке Сыть, что на севере Руси, Батый вошел со своим войском в город Углич. До этого хан сжигал на своем пути города, села, деревни. Оставлял после себя пепелище. В Угличе подивился красоте храмов и теремов города. Хан Батый настолько проникся гармонией прекрасного города, что распорядился Углич не трогать. К удивлению своих воинов повелел один треугольник северо-западной стороны поместить в серебряный ларец и затопить в Волге там, где река образует угол.

Спустя двадцать лет после смерти Чингисхана монголы вломились в Тибет. Местные князья поспешили сдаться, не покорились только буддийские монахи. В их монастыри потянулись толпы простолюдинов и все те, кто не хотел оказаться под разъяренными монголами. Монахи во избежание кровопролития предложили победителям дань – своих ученых монахов, познавших истину мироздания. Ученые поразили монголов своими знаниями, предвидением и чудесами. Тибет оставили в покое, а много позже и сами попали в зависимость от Тибета. Великий Квадрат снова вернулся в монастырь, но без одной пластины.

Возможно, на том все и закончилось бы, кабы не верноподданнические чувства углицкого купца Кузьмы Воропаева. В 1767 году народу объявили о походе матушки Екатерины Великой по реке Волге. В состав городов для посещения был включен Углич. Новость взбудоражила жителей города от дворян и священников, до крестьян и нищих. Купец Кузьма Воропаев, поверивший в сказ про золотой треугольник, нанял ныряльщиков, и они целую седмицу ползали по дну реки. К удивлению многих горожан, ларец нашли. Кузьма принес находку домой, очистил от песка и водорослей, рассмотрел реликвию и передумал делать подарок царице. Составил грамоту с подробным описанием треугольника и все спрятал в заветном месте под замок. В грамоте по незнанию дал реликвии новое название – Батый-сак. Чем дальше уходили углицкие события мая 1767 года, тем больше рождалось свидетелей, видевших своими глазами Батый-сак, и даже были такие, кто держал его в руках. Неизменным оставалось одно: Батый-сак существовал и хранился в усадьбе Воропаевых. Молва о треугольнике сошла на нет, когда начались поиски золотой сабли Наполеона в брошенной усадьбе дворян Шубинских. На смену сабле пришли софолки царевны Софьи в усадьбе Супоневского дворца, потом еще что-то и еще.

Осень 1942 года радовала берлинцев сухой и теплой погодой. Деревья приобретали красочные оттенки, но листопад еще силы не набрал. Столичный пригород Грюнвальд жил своей умиротворенной жизнью. Тишину нарушали редкие легковые автомобили, проезжавшие транзитом по единственной в поселке Вишневой улице. Особняк погибшего штандартенфюрера Карла Вомберга недолго оставался необитаемым. Как собственность Главного управления Имперской безопасности, дом перевели в категорию конспиративной квартиры. По легенде новым хозяином стал профессор из Берлина Иозеф Шварцмюллер. После оборудования дома техническими средствами охраны и прослушивания, туда поселили только что привезенного из западной Белоруссии бывшего штабс-капитана бывшей Царской армии, зэка Волгостроя и бывшего замкомандира углицкого истребительного батальона Иволгина Ивана Алексеевича.

Душевные терзания мучали Иволгина с того момента, когда он отказался от предложения предателя Власова служить при его штабе. Русская освободительная армия находилась в стадии формирования, и Иволгин, как профессиональный военный со знанием немецкого языка, неминуемо получил бы доступ к особо важным сведениям. Но под воздействием непонятных ему самому эмоций, он отказался и влез в игру с поисками непонятного артефакта, оказавшись в малоизвестной ему организации Аненербе.

Откуда Иван Алексеевич мог знать насколько тесно переплетена судьба его сына Алекса Вернера с дочерью погибшего штандартенфюрера, бывшего владельца особняка на Вишневой улице. Не мог он знать, что из-за интриг Карла Вомберга его сын нелегально был заслан в Россию, где почувствовал связь со своей Родиной на уровне интуиции. И уж тем более невдомек оказались обстоятельства гибели бывшего хозяина дома.

Больше всего Ивана Алексеевича волновал вопрос напарника. Его одного на розыск сына Воропаева никто не отправит. Существовала надежда заполучить офицера связи Контратьева, которому он сдал дела по строительству лагеря. Если все так, как поведал поручик о своей службе в абвере, то надежнее соглядатая немцам не сыскать. Тут и расположение Иволгина к нему, и закрепленность Кондратьева в сотрудничестве с абвером. Откуда холеным немцам знать про боевое братство русских офицеров? Хотя порой жизнь меняет людей до неузнаваемости.

Первым признаком скорого приезда начальства оказывалась суета среди прислуги: охрана, в количестве двух младших офицеров, складировала пустые пивные бутылки и относила их в конец Вишневой улицы в контейнер для стекла; наводила блеск на бляхах поясных ремней и сапогах, не расставалась с головными уборами; домоуправительница вытаскивала из кладовки агрегат на четырех колесах со шлангами, щетками и проводом для электричества. Агрегат начинал нещадно рычать и воздушный поток засасывал в себя пыль и грязь с ковров и дорожек. Все так и случилось на другой день в полдень. На территорию въехал черный Майбах. На пороге дома появился офицер в звании штандартенфюрера СС, за ним в шинели без знаков различия маячил Кондратьев Дмитрий Григорьевич.

Иван Алексеевич вышел в переднюю и встал по стойке смирно.

– Вижу, Иоганн, вы в прекрасной форме, не раскисли от безделья? – бесцеремонно молвил немец.

– Прошу прощения, но не знаю, как к вам обращаться, – ответил Иволгин.

– Зовите меня по фамилии, герр Винклер. С моим попутчиком, думаю, вас знакомить не нужно, – немец указал на Кондратьева.

– Так точно, герр Винклер, это мой однополчанин, Кондратьев Дмитрий Григорьевич.

– Надеюсь, фрау уже накрыла на стол? Прошу, господа. После обеда приступим к работе.

За обедом никаких разговоров не вели, немец молча и с жадностью поглощал шницель, картофель фри, свежие овощи. От пива он отказался, пил только апельсиновый сок. Его подопечные следовали примеру и не позволяли вольности в разговорах. Обед завершился словами Винклера:

– Через пятнадцать минут жду вас в рабочем кабинете.

Оставшись наедине, первым заговорил Кондратьев.

– Зачем ты меня так подставил? Смертный грех на меня повесил.

– Понимаю, о чем идет речь. Но тут я не при чем, не переживай, делай, что тебе поручили, думаю до крайности дело не дойдет.

– Почему они выбор остановил в Германии на мне?

– Можно подумать, у меня широкий круг тех, кому я смогу доверять. После поговорим, не здесь, – Иволгин дотронулся рукой до своего уха.

– Моя задача, – начал разговор герр Винклер, – подготовить вас к работе в среде русских эмигрантов. Случилось так, что ваши соотечественники бежали преимущественно во Францию. Центром русской эмиграции считается Париж. Именно там пристанище нашел Андре Шьянсе, один из двух близнецов заводчика Воропаева. Сам Воропаев сгинул в Иране, куда он сбежал под фамилией Каварайщикова. Один сын с фамилией Фамин, хорошо вам, Иоганн, известный, погиб на Беломорканале. Шьянсе – единственный, который может нас навести на след золотого треугольника. Ваша первая задача, оказавшись среди русской эмиграции, подобрать двух-трех доверчивых лиц. Ваш статус уже определен. Будете представителями Швейцарского комитета Красного креста. Эта организация существует с конца прошлого века и хорошо известна вашим соотечественникам. От ее имени можно оправдать любые поиски любого человека. Вторая задача – найти с помощью доверенных лиц месье Шьянсе и осуществить знакомство с ним. Думаю, облегчающим моментом может стать осведомленность о последних днях жизни его отца. Такой посыл позволит перейти к вопросу наследства. Если в беседе не удастся получить нужные сведения, тогда месье займется местное отделение гестапо. Вопросы?

– Какие у нас будут документы, подтверждающие принадлежность к Швейцарскому комитету Красного креста?

– спросил Иволгин.

– У вас будут удостоверения инспекторов организации и сопровождающий из французского Красного креста.

Герр Винклер выждал пару минут, убедился, что вопросов более нет, продолжил:

– Русская эмиграция в Париже делится на две непримиримые группировки: одна осуждает Германию за поход на восток и радеет за свою бывшую Родину; другая – ратует за поражение большевизма. Вторые представители с удовольствием идут на сотрудничество с нами. К сожалению, должен констатировать, что в Париже мы выявили около тысячи неблагонадежных и направили их в концлагерь Компьен. Триста человек выявили в южной Франции в городе Виши, тех отправили в лагерь Вернэ. Ваша задача – в разговорах не поддерживать ни тех, ни других. Подойдет любая другая основа, только не компания на востоке. Необдуманное слово повлечет попытки приобщить вас к отрядам Сопротивления или наоборот, в Русскую освободительную армию.

– Как будем обходиться без переводчика? – спросил Кондратьев.

– Имеете в виду ваше общение среди французов? Немецкий язык вас до Киева доведет. Так говорят в России? Запомните, немецкий язык – первый государственный язык в Швейцарии. Те французы, которые будут с вами общаться, хорошо знают немецкий. Если вопросов более нет, проводите меня до автомобиля и на том расстанемся. Завтра к вам пожалует профессор.

– Герр Винклер, мы с вами еще увидимся? Вопросы могут появиться позже.

– Еще не раз, Иоганн, – ответил немец, сел в свой автомобиль и уехал.

Иволгин и Кондратьев долго стояли на улице возле дома, слишком много вопросов накопилось в обеих сторон.

– Не надо, Дмитрий, на меня обижаться. Наша дружба проверена той, прошлой войной. А если вспомнить, как мы оказались под расстрелом, как бежали, как благодаря стараниям твоей матушки и отца Мифодия вернулись к жизни.

– Теперь мы с тобой имеем принадлежность к Аненербе. Ты не знаешь, что такое Аненербе? От них в другие места не переводят, только на тот свет.

– Пока мы нужны им, с нами ничего не случится. Если только между собой не заискрим. Мне Власов предлагал служить при его штабе. Считаешь, надо было соглашаться?

– Нет, Иван. Я в Гореносово остался, не пошел с вами, потому что для меня все одно: белые, красные, зеленые, синие. Для меня есть русские люди и внешние враги.

– Чего же тогда немцам служишь?

– А ты?

– Я уже говорил. Хотел разыскать сына. Ладно, скажи, дорогой друг, что такое Аненербе. А то название все произносят шепотом, да ты еще напугал.

– Строго засекреченная государственная структура. Главный куратор – рейхсминистр Гиммлер. С января текущего 1942 года вполне официальная структура. Она наполовину состоит из научных кадров, наполовину из проверенных офицеров СС, с боку припеку такие, как мы – разовые исполнители. По исполнению разовых задач от привлеченных просто избавляются, их убивают.

– Неожиданно! Но чем они все-таки занимаются?

– На научных, мистических, религиозных и древних знаниях создают систему доказательств Богоизбранности и первородства немецкого народа, его превосходства над всеми другими расами и этносами. Еще много всего другого.

– Мы с тобой уже долго торчим на улице, микрофоны все в доме. Придется тебе, Дмитрий Григорьевич, подробно описать, о чем мы тут болтали.

– Я найду, о чем написать. Как ты обо всем догадался?

– Тут особой смекалки не требуется. В случае моего отклонения от задания, ты должен будешь меня убить.

– Еще раньше, когда ты добудешь нужные сведения.

– Скажи, каким способом убьешь? Просто из пистолета или яд выдали, шприц, порошок?

– Пойдем, Иван Алексеевич, выпьем пива, а то холодно на улице.

У тром приехал еще один офицер в званииштурмбанфюрера. Прибыл на черном БМВ, представился как герр Хартманн. Сразу расположился в рабочем кабинете и часа два вещал Иволгину и Кондратьеву про государственное устройство Швейцарии, про три столицы, про кантоны, Гельвитическую республику, про немецкий, французский, итальянский языки и какой-то ретороманский язык. Несколько раз возвращался к 1866 году – времени создания Международного Красного креста и Красного полумесяца. Подивился, что его слушатели не задали ни одного вопроса. Сел в свой автомобиль и уехал.

Через день рано утром пожаловал сам профессор Иозеф Шварцмюллер. Его сопровождал все тот же герр Винклер. Все собрались в кабинете.

– Мы добыли дневник Ершовой, точнее Воропаева, – начал профессор.

– Значит племянник вертухайки не обманул! – воскликнул Иволгин.

– Племянник не обманул. Только обнаруженная находка нас нисколько не приблизила к решению задачи, – Шварцмюллер открыл портфель и вынул из него общую тетрадь. Подобные до революции продавались во всех книжных магазинах Петербурга.

– Сначала я прочитал дневник сам, насколько мне позволяли мои знания русского. Потом отдал лучшим нашим переводчикам. Но в немецком переводе в дневнике не оказалось ни одного упоминания про золотой треугольник, Батый-сак и вообще про какую-либо реликвию.

Может быть добытая тетрадь вовсе не дневник Воропаева? – предположил Иволгин.

– Молодой человек, – с вызовом отреагировал профессор, люди Канариса, его лучшие агенты проникли в дом Ершовой, исследовали обстановку и в стене обнаружили тайник. Из него извлекли тетрадь и икону какого-то святого. Ведь советы – власть безбожная, значит, было чего бояться сотруднице ГУЛАГа.

– Ее дома не было? – спросил Иволгин.

– Она ушла на войну.

– А ее племянник? – вырвалось у Ивана Алексеевича.

– Если вы про его здоровье, он пока жив, – грубо ответил профессор.

– Понимаю так, вас интересует мое мнение о содержании дневника, или что-то изменилось и мои услуги вам не интересны, – запустил Иволгин пробный шар.

– Вот пленка с негативами текста, – профессор вынул пенал и положил его на стол, – в комнате охраны имеется проектор и экран. Хочу чтобы вы изучили дневник и высказали свое мнение. Очень надеюсь, что от моего внимания ускользнуло главное. Там много непонятного для человека из другого мира.

Профессор и штандартенфюрер уехали, не удостоив присутствующих знаками внимания. Тут же из кабинета охраны принесли проектор, повесили экран и опустили шторы. Видимо от безделья офицеры надеялись присоединиться к просмотру. Иволгину пришлось напомнить о секретности материалов, и охрану будто сдуло ветром. Кондратьев сел рядом с Иволгиным, но на долго его не хватило. Конечно почерк белым по черному с ходу прочитать очень сложно. Ко всему пришлось привыкать к неразборчивому почерку автора. В конце концов Иван Алексеевич взял лист бумаги и переписывал слова своей рукой. Дневник начинался с 13 марта 1917 года. В первой записи Воропаев отметил события, случившиеся после отречения Государя от престола. Он писал про истинные безобразия после того, как убрали с улиц городовых. Сетовал, что теперь не знают кому жаловаться и куда идти со своими проблемами. Углицкие чиновники не знали, как угодить новым властителям, и творили бесчинства.

«Вчера вывезли с моего склада грузовик готовой продукции. Куда повезли и зачем не ведаю. Говорили про какой-то налог»;

«30 марта 1917 года разгромили винные склады Померанцева. Сперва приехали на грузовике, точь-в-точь, как ко мне. Загрузили и уехали, ворота оставили открытыми. Следом двинул народ. Когда приехал Померанцев, на складах осталась только сельтерская»;

«4 апреля 1917 года. Дал приют пяти солдатам с фронта. То ли их отпустили, то ли они сбежали, не мое дело. Все только радовались, что живы и все закончилось. Надеялись, получить много земли»;

«6 апреля 1917 года. Происходящее не понимаю. Словно играют какой-то спектакль. Вроде все не настоящее. На улицах грабят, убивают, уродуют и каждый за себя».

Иволгин уже через два часа научился читать написанное и мог отделять зерна от плевел. Наконец, он увидел первое, что заинтересовало. «27 октября. Снова перемены, сказывают, правительство разбежалось. В Ярославль приехали из Петрограда люди еще одной новой власти. Вышла замятия. Большевики сцепились с меньшевиками, а меньшевики с эсерами. В пяти километрах от Ярославля в лесах свою власть установила банда Черепа. Грабили деревни, наводили ужас на крестьян»; «10 ноября 1917 года в Рыбинске победили или эсеры, или меньшевики, только большевиков прогнали. Те откатились в центр и прибыли с вооруженным отрядом». Иволгин чувствовал, что вот-вот купец начнет беспокоиться о себе и близких. «7 февраля 1918 года. Вы, щенки, за мной ступайте, будет вам по калачу. И смотрите не болтайте, а не то поколочу. По-другому никак, был настрой, да весь вышел. Только так и никак иначе. После отблагодарят».

Четверостишье Пушкина относится к стихотворению «Утопленник». Батый-сак пролежал на дне Волги почти пять веков. Скорее всего Воропаев показал реликвию своим детям, так называемого утопленника, и они впечатлились. Отец вынужден был проинструктировать их, чтобы молчали. «11 февраля 1918 года. Снова ходил к Огневой горе. Кереметъ сжигали, перекапывали, засыпали, а все бесполезно. Знали предки места. Почему, но мне тут спокойно и умиротворенно. Кажись сделал благое дело».

Иволгин знал, что на Огневой горе еще в XIV веке поставили Алексеевский монастырь. До революции он считался главным в Угличе. После революции здание отдали под общежитие, а при строительстве плотины, находившееся тут старинное кладбище разобрали по камушку. Стройка нуждалась в природных камнях и на месте кладбища не оставили ни одного памятника. Но что такое кереметь, осталось загадкой. Понятно, что 7 февраля Воропаев озаботился будущим своих детей. 11 февраля снова ходил к Огневой горе. Видимо, соорудил тайник и спрятал реликвию.

Дальше опять ужасы становления новой власти. Перечисление безнаказанных налетов Черепа. С 8 июля пошли упоминания о мятеже в Ярославле. Во главе вооруженных мятежников находился полковник Перхуров Александр Петрович. Иволгин помнил про его подвиг времен войны, когда у деревни Суха противник открыл огонь по нашим порядкам и выпустил удушливый газ. Перхуров взял командование артиллерией на себя и разгромил позиции противника. Стоял до последнего, до подхода наших резервов. Упоминался отряд Перхурова, как подразделение Северной Добровольческой армии.

«23 июля 1918 года. Как бы мне не хотелось, но придется принимать новый порядок. Большевики не остановятся ни перед чем. Мятеж давили артиллерией. По гражданским, солдатам и зданиям наносились удары из пушек. Конечно, восстание подавили, и в первый же день расстреляли четыре сотни человек. Десятки тысяч ярославцев убежали неизвестно куда. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Надобно торопиться, а то неровен час или Белые, или Красные, или Череп».

«13 августа 1918 года. Идет Гражданская война. В газетах только об этом и пишут. Может забыли, война идет с 1914 года. Мне все равно какая она: Мировая или Отечественная, или Гражданская. Похоже война будет без конца и без края. Озаботился своими свернувшимися ежиками».

«14 августа 1918 года. Ходил к Юрасику. Он взялся помочь. А по-другому как? Только на родовом знаке. Стану долдонить каждый день, может чего останется в головах».

«20 сентября 1918 года. Надобно идти вниз по Волге. Может до самой Астрахани. Нынче все ходят на парусах. Мои три парохода отняли за просто так. Надеюсь, на нижней Волге попроще, да и граница рядом».

Дальше Иволгин читать не стал, он все понял. По древнерусскому гороскопу люди делились по годам рождения на животных и насекомых. Его матушка любила, открыв старый, писаный от руки фолиант, читать про то, какие люди живут на свете. Иволгин хорошо запомнил про дикого вепря, шипящего ужа, крадущегося лиса, кусающего шершня, белого филина, свернувшегося ежа. Какой год, под какой знак подходит, Иволгин не помнил. Он запомнил, что матушка считала 1914 год, годом свернувшегося ежа, кровавым знаком. Ежели прибавить 5508 к текущему году, получится год от сотворения мира, то есть 7422. И когда две двойки находятся рядом, то грядет великое кровопролитие. Все это Иволгин готов был доложить профессору. Рассуждение Воропаева про Огневу гору и кереметь оставить в тайне.

Полковник Перхуров Александр Петрович засел в голове Иволгина, как немой укор в его жизненном пути. Офицер остался до конца верен своему долгу, данной присяге.

– С другой стороны, – рассуждал Иван Алексеевич, – четыреста расстрелянных в первый день после подавления мятежа. Кто подвел их под расстрел? Мог ли сам Иволгин стать палачом?

Его убеждения сводились к противостоянию с внешним врагом, а воевать со своими он совершенно был не готов.

Мысли прервал зашедший в кабинет Кондратьев:

– Который день бьешься с негативами. Есть хоть какая-нибудь польза?

– Не только польза есть. Я знаю на чем нанесено место хранения реликвии. Дети Воропаева 1914 года рождения. В 1918 году им около пяти лет. Как объяснить им, где зарыто их будущее финансовое благополучие. Надобно нанести место схрона на нательные крестики, и сотворить подобное мог только один углицкий ювелир – Юрасик Блюм. Его называли второй Фаберже.

Глава вторая

Профессор Шварцмюллер выслушал Иволгина и потребовал разъяснений четверостишья Пушкина. После дословного перевода на немецкий язык до немца не дошло, о чем идет речь. Долго пришлось разъяснять значение названия «Утопленник». С древнерусским гороскопом разобрались быстро, хотя профессор сделал оговорки, намекая на обычные придумки знаков. Потом долго возились с расшифровкой знака свернувшийся еж.

– При чем тут лапки, мордочка и хвост ежа, – не понимал профессор.

– Да потому, что, – в голосе Иволгина слышалось раздражение, – животное развернется, ему нужно двигаться, принимать пищу и еще кое-что делать.

– Какое отношение распрямление ежа имеет к нашей теме? – не унимался Шварцмюллер.

– Опять двадцать пять! – не выдержал Иволгин, – потому что детям Воропаева нужно бежать, высунув мордочку и хвостом заметать следы. Нельзя чтобы кто-то узнал куда делись дети Воропаева.

– Теперь понятно. Но учтите, Иоганн, ваши выводы будут иметь значение, ежели мои люди добудут древнерусский гороскоп и через разведку подтвердят сведения об Юрасике Блюме.

Шварцмюллер забрал пленку с негативами, распорядился убрать экран и проектор, не прощаясь, сел в автомобиль и уехал.

– Ты что с ним сделал? – спросил Кондратьев, – ему будто кипятка на пятки плеснули.

– Думаю, ежели приданные ему помощники сработают быстро, то мы с тобой в скором времени отправимся во Францию.

В поезде Берлин-Париж возможно имелись вагоны со спальными местами, но герр Хартманн купил билеты в сидячий вагон. Вход в купе осуществлялся с улицы, имелась также дверь в коридор вагона. Вместо допустимых шести пассажиров в одном купе в путь отправились трое: штурмбанфюрер в гражданской одежде, Иволгин и Кондратьев. На вокзал их привезли на автобусе с занавешенными окнами. К вагону вышли за минуту до отправления. В 19–45 поезд начал движение и, отойдя от перрона, быстро набрал скорость. По расписанию продолжительность поездки пятнадцать часов. На парижский Восточный вокзал прибыли вовремя. Хартманна встречал господин в цивильном костюме, сорочке с бабочкой, в котелке и с портфелем в руках. Сухо поздоровались. Встречающий назвался именем месье Бертран, хотя говорил на чисто немецком языке. Француз шел впереди, следом вышагивал штурмбанфюрер, далее Иволгин и Кондратьев. Как на любом вокзале в военное время пространство заполняла разношерстная толпа. Сосредоточенные лица, может быть даже злые, но не изможденные и уставшие, какие приходилось наблюдать в Угличе и особенно среди беженцев под Тверью. Попадались группки из двух-трех человек с пришитыми на верхнюю одежду шестигранными звездами из материи желтого цвета.

– Евреи, – кивнул в их сторону Кондратьев.

Впечатление производили патрули из офицеров и солдат вермахта. Почему-то отдельно от них стояли французские полицейские. Они никак не вписывались в орнамент немецкой оккупации. Иволгину вспомнилась солдатская частушка времен прежней войны: «Клином вышибают клин. Вильгельм в Париж, а мы в Берлин». Выходит, на этот раз немцы учли ошибки и не допустили военного союза французов с Россией. Сначала оккупировали Францию и прочие страны, и потом пошли на Россию.

На привокзальной площади сели на автомобиль БМВ черного цвета.

– Ехать недолго, – заговорил Бертран, – здание на углу улицы Четвертого сентября и проспекта Оперы принадлежит комендатуре. Там же находится Красный крест, там же будут ваши апартаменты.

Больше месье Бертран не проронил ни слова. Действительно, доехали быстро. Зашли в подъезд со стороны улицы Четвертое сентября и пешком поднялись на второй этаж. Направо по коридору располагалось пять дверей с прибитыми номерами. Зашли в кабинет под цифрами 242. Овальный стол и восемь стульев. Более в помещении ничего не находилось. Даже отсутствовал портрет Гитлера на стене.

– Помещение, предоставленное вам, чисто деловое, для совещаний и на случай приглашения от имени Красного креста нужных людей. Под крышкой стола, где я сейчас сижу, имеется кнопка. Нажатием на нее можно вызвать моего помощника и озвучить ему просьбу или проблему.

– Что понимать под просьбами и проблемами? – спросил Иволгин.

Вопрос нисколько не нарушил течение беседы. Бертран в той же тональности, ровным беззвучным голосом пояснил, что можно просить бумагу, пишущие предметы, чай, кофе, другие напитки, включая алкоголь. Не исключено угощение продуктами питания. Проблемы тоже могут быть разными: от медицинской помощи, до вызова силовой поддержки.

– Ключи держите при себе. Один ключ от кабинета, даю каждому; другой от подъезда, также получает каждый. Розыск советую начать с галереи русского авангарда мадам Морель, что на авеню Моцарта. В вашем распоряжении автомобиль двухдверный БМВ с водителем. Парня зовут Пьер. Одинаково хорошо говорит по-немецки и по-французски, знает Париж досконально. Идемте, покажу остальное.

Кондратьев своим ключом закрыл кабинет номер 242 и все пошли на третий этаж. Непосвященный человек запросто мог подумать, что оказался в отеле. Молодая симпатичная дежурная за стойкой, ячейки для ключей, витрина с сигаретами и напитками.

– Здравствуйте, меня зовут Мадлен, – услышал Иван Алексеевич от дежурной, она хорошо говорила по-немецки.

Месье Бертран лишь кивнул ей и забрал со стойки ключи с деревянной грушей.

– Идите за мной, – буркнул он, и делегация двинулась по коридору.

За дверью номер 316 располагалась квадратная передняя. Слева и справа две округлые арки, прямо дверь.

– Направо ваша комната, – Бертран посмотрел на Хартманна, – налево – ваша, – Бертран посмотрел куда-то мимо Иволгина и Кондратьева.

Видимо отношение в славянам и, прежде всего, к русским у него было выстроено согласно идеологии рейха. Сам месье прошел прямо и увлек за собой гостей. В небольшом кабинете находился круглый стол и к нему четыре стула. Теперь портрет Гитлера красовался на стене супротив входа. Снова сели, и Бертран открыл свой портфель.

– Ваши документы, – также монотонно процедил Бертран и положил перед собой папку.

Удостоверение и командировочные документы были изготовлены на немецком языке. Фамилии не изменили, как, впрочем, и все остальное.

– Ваши настоящие биографии только подтверждают реальность статуса. Тем более никто из вас не состоял в Добровольческой армии, не участвовал в политических делах. В конвертах деньги. Франки и рейхсмарки. Но деньги вам вряд ли потребуются при нашем полном пансионе. Задавайте ваши вопросы.

– Когда лучше всего появиться у мадам Морель? – спросил Иволгин.

– Сегодня вечером, после 17 часов.

– Если галерея окажется пустышкой, что будем делать дальше? – задал вопрос Кондратьев.

– Пойдете в другое место. У нас целый список мест, где собираются ваши соотечественники. Но ходить по гостям до бесконечности вам никто не даст.

– Думаю, люди одни и те же, и через два-три посещения нам представляться уже не потребуется.

– Не вздумайте вести свою игру. Предупреждаю, кругом наши люди. Даже их хваленое Сопротивление у нас, как на ладони, – в выражении лица Бертрана появился звериный оскал.

Иволгин понял, что немца хватило ненадолго. Он явил свое истинное лицо.

– Вызов шофера по телефону: 1-2-3, – очень просто, господа: раз, два, три. Думаю, запомнить будет несложно. В вашей комнате, в гардеробе одежда. Примите, наконец, нормальный вид. От ваших френчей военного образца меня тошнит.

Вход в галерею мадам Морель сверкал начищенной бронзой дверных ручек, окантовок проемов для непрозрачных стекол. Пластинка с указанием владелицы на французском языке. Под пластинкой торчала кнопка электрического звонка. После нажатия последовала приятная трель, похожая на две ноты в исполнении кларнета. Потом услышали четкий стук каблуков сторожа или по-старому, привратника. Перед посетителями предстал мужчина лет шестидесяти, с военной выправкой, высокий и худощавый. Форма седых усов и прямой не мигающий взгляд выдавали в нем бывшего офицера. Темно-серый мундир без знаков различия и даже без следов от них подтверждали догадку. В ответ на французские приветствия страж услышал родную речь, принял стойку «смирно» и четко доложил «Полковник Акчурин Северян Никонович. С кем имею честь?».

– Штабс-капитан Иволгин, – прозвучал ответ.

И тут же гаркнул второй посетитель:

– Поручик Кондратьев Дмитрий Григорьевич!

– Что вас привело в нашу тихую обитель? Я вас раньше не видел! Только не говорите про любовь к живописи, – старик встал по стойке «вольно».

– Не будем же мы в дверях вспоминать былое, – заявил Иволгин.

Акчурин еще раз смерил гостей взглядом, видимо опасался просителей. Котелки, бежевые тренчи, вошедшие в моду перед самой оккупацией, ровные стрелки брюк и новая обувь. Гостей пропустил и тут же в передней усадил на диванчик. Акчурин взял стул, уселся напротив и уставился на гостей своим не мигающим взглядом. Без слов стало понятно, что он ждет объяснений.

– Мы представители Международной организации Швейцарского Красного креста. Нам удалось получить лимит на розыск ста человек из разлученных семей, – Иволгин говорил так, как ему советовал штурмбанфюрер, и совершенно не был уверен в правильности подсказки.

– То есть вы обладаете правом посылать запросы в любые государственные организации любых стран? Верно я истолковал ваши полномочия?

Иволгин был бесконечно благодарен Акчурину за подсказку про запросы в разные страны.

– Именно так, именно официальные запросы позволят нам помочь людям. Если из сто семей мы поможем воссоединиться хотя бы одной, и наша работа будет оправдана.

Акчурин встал, по штабному прошелся по передней и, взявшись за спинку стула, выдал:

– Итак, господа, в то время, когда воюет половина мира, когда судьба нашей родины висит на волоске, вы сытые и довольные разгуливаете по территории новой Германии и занимаетесь… Сказал бы я, чем вы занимаетесь, но положение русского дворянина не позволяет мне назвать вещи своими именами.

Настало время встать во весь рост Иволгину.

– Вы, господин Акчурин, давно не были там, в России. Прятались в разных Европах, а русские люди после Гражданской войны получили разоренную страну, голодную, холодную, раздетую, разутую. Слава нашему народу, он вынес все тяготы на своих плечах. Ныне в России есть все. Воюем со всей Европой и стоим, и держимся.

– Забыли, что Россия под большевиками во главе с усатым диктатором, – огрызнулся Акчурин.

– Белая армия воевала американским, английским оружием, стреляла французскими снарядами, носила мундиры Антанты. И что? Кабы победа Деникина, Колчака, Врангеля, стали бы ждать ваши спасители возвращения долга! Все подмели бы в один момент и поделили между собой, завоевав страну для своих нужд!

– Вы красный агитатор! – выкрикнул Акчурин.

– Я не красный агитатор, я не стою грудью за большевиков. Я за Россию. Убежден, что из сегодняшней кутерьмы только Сталин способен вывести страну и победить в этой войне. Только он способен сохранить Россию для русских.

– Похоже вы совсем недавно оказались в Европе. Даже меня заразили своим духом победы. А у нас тут раздвоение: одни за немцев, как за избавителей от большевиков; другие за Россию, за победу над фашистами.

– Вы за кого?

– Я за Россию, но сомневаюсь, что страна выдержит.

– Даже не сомневайтесь. Народ сплотился и непременно победит!

– А вы, как же вы оказались между теми и другими? – язвительно спросил полковник.

– Я сопроводил за линию фронта одного человека, думал обернусь, но вышло худо. Наступление обрезало обратный путь, и я оказался на оккупированной территории. Прошел у немцев фильтрацию, работал на стройке, а тут потребовался в Красный крест человек не замазанный участием в Гражданской войне и не сотрудничающий ни с одной из сторон. Так я оказался в Швейцарии, – в голове Иволгина пронеслось, что он порет какую-то чушь.

– Оказались в Швейцарии после вербовки вас немцами, – добавил Акчурин.

– После договоренности с ними, что я в любое время буду готов выполнять их задания, но пока таковых не поступало.

– Значит, пока вы за Россию, а поступит задание, станете против, – не унимался полковник.

– Я ничего от вас не скрываю, еще раз повторяю. Имеется лимит на сто запросов в разные государственные учреждения разных стран.

– А этот? – Акчурин указал на Кондратьева.

– Он ответит сам за себя, – парировал Иволгин.

– Я бежал в начале тридцатых за границу из России. Бежал от трибунала и смертного приговора. Оказался в Германии. Так же, как Иван Алексеевич в Гражданскую не воевал, с немцами не сотрудничал.

– С тобой тоже ясно. Сюда пришли зачем? У нас не найдете разлученных семей.

Иволгин понял, что после их ухода, среди эмигрантов поползет слух о двух немецких прихвостнях под прикрытием Красного креста, которые явно чего-то вынюхивают. Уже через день-два в любую дверь к русским эмигрантам им не пройти. Иволгин решился на отчаянный шаг.

– У меня обращений целый список. Среди эмигрантов во Франции ищет своего отца графиня Закревская; вдова статского советника госпожа Волошенинова ищет во Франции свою старшую дочь Светлану; князь Дурасов потерял младшую сестру, якобы она выехала во Францию.

– А где список, где анкеты? – не унимался полковник.

– Списки и анкеты в моем рабочем кабинете, в здании на углу улицы Четвертого сентября и проспекта Оперы.

– Там же комендатура! – воскликнул Акчурин.

– К нам вход с улицы Четвертого сентября, – Иволгин решил усугубить ситуацию, продолжил, – через три дня мы уезжаем, рассусоливать временем не располагаем. Не договоримся с вами, пойдем в другие места.

– Не надо никуда ходить. Берите списки и анкеты, завтра утром к десяти часам приходите сюда. Я соберу тех, кто вам нужен.

По дороге в пристанище Кондратьев так начал ныть про безвыходность их положения, что Иволгин не выдержал. Велел остановить автомобиль, выволок поручика на улицу и потащил за угол ближайшего дома. Приблизился лицом к лицу, схватил за грудки и прошипел:

– Или прекратишь стонать, или задушу тебя прямо тут на улице.

– Ты что не понимаешь, операция с нашим участием провалилась. Теперь они обойдутся без нас. А значит…

– Знал бы, что ты такой трус и паникер, не стал бы соглашаться с твоей кандидатурой.

– А кто тебя просил?

– Еще одно лишнее слово в присутствии водителя, и я за себя не ручаюсь. Докладывать буду сам, не лезь и молчи.

Отчет о посещении мадам Морель штурмбанфюрер назначил на 22 часа. Бертран прибыл на две минуты позже и на немой упрек Хартманна бросил:

– Не верю в ваши придумки. Надо брать русских, которые хоть что-то могут знать и бросать их под пытки. Не люди, а животные!

Иволгин мысленно похвалил себя за догадку, Бертран точно оказался оголтелым нацистом.

– Докладывай! – бросил Хартманн, никак не реагируя на слова Бертрана.

– Знакомство с полковником бывшей царской армии Акчуриным состоялось.

– Вы ездили в галерею мадам Морель или нет? Похоже занимались своими делами? – ухмыльнулся Бертран.

– Полковник Акчурин Северьян Никонович состоит в должности смотрителя галереи. На завтра на 10 утра назначена встреча с группой русских эмигрантов. Требуются анкеты тех, кого отправили из Парижа в лагерь Компьен.

– Еще зачем? – удивился Хартман.

– Для общения с эмигрантами, представим, что мы с Кондратьевым получаем через Красный крест обращения русских эмигрантов из Аргентины, Парагвая, Египта, Харбина, Софии, Белгорода по розыску родных. Ищут они тех своих родных, кто уехал во Францию. Завтра на встрече мы предъявим эти обращения и укажем в них фамилии узников. В ходе такого общения мы сможем их убедить в реальности происходящего и определимся, с кем из эмигрантов целесообразно установить доверительные отношения.

– Если я правильно понял, – начал Хартманн, – вы предъявляете фальшивки для того, чтобы убедить соотечественников в подлинности изысканий.

– Я уверен, из предъявленных фамилий они точно знают кого-нибудь из узников концлагерей.

– Заманчиво, – оценил ситуацию Хартманн.

– Для этого и нужны реальные данные на узников Компьена, – заявил Иволгин.

– Месье, Бертран, будьте так любезны, добудьте нам имена узников, – штурмбанфюрер говорил так, будто отдавал четкий приказ.

– Я не смогу исполнить так быстро указание, – развалившись на стуле, забросив нога на ногу, отреагировал месье.

Дальше произошло такое, после которого сомнений не осталось, кто в доме хозяин.

– Встать! – заорал Хартманн так, что Кондратьев вздрогнул, – если через два часа вы не исполните мое указание, то через семьдесят два часа будете ехать на Восточный фронт.

Бертран не убежал, он выскочил в коридор, как пробка из бутылки, успев прихватить с собой портфель.

– Ждите! – бросил штурмбанфюрер и покинул кабинет.

Около полуночи Бертран принес целую кипу картонных карточек, сложенных пополам посередине.

– Французы называют их «карт д’ идентите» или вид на жительство. В нашей комендатуре скопились карты тех, кого отправили в Компьен, Вернэ и Освенцим, – молвил Бертран и начал сортировать принесенные документы так ловко, будто в его руках не виды на жительство, а колода игральных карт.

– Вот пятнадцать тех, кого за последние полгода отправили в Компьен, девять в Вернэ и одиннадцать в Освенцим. Три кучи, выбирайте.

Иволгин взял одну карточку в руки и начал читать. Данные написаны латиницей, далее по-немецки. Фамилия, возраст, пол, род занятий. Взял одну, вторую, третью, пятую…

– Почему в одной карточке срок действия год, в другой полгода, в третьей один месяц?

– Все зависит от поведения. Благонадежные получают вид на жительство на один год, потом продлевают и так далее.

– Что же вы в лагеря отправили и благонадежных тоже? – не выдержал Кондратьев.

– Начали плохо себя вести. Вы не представляете сколько неприятностей доставляют ваши соотечественники, огрызнулся месье.

– Хорошо, – оценил добытые документы Иволгин и попросил срочно найти машинистку, пишущую машинку, стандартные листы и копировальную бумагу.

– Где я ночью все это добуду? – удивился Бертран.

– Тогда придется будить герра Хартманна, – огрызнулся Иволгин.

– Не надо никого беспокоить, скоро вернусь, – процедил сквозь зубы Бартран.

В три часа ночи начали печатать. Иволгин на ходу придумал форму. Наверху листа «Обращение» и потом регистрационный номер, прочерк. Затем требовалось указать данные на пропавшего родственника: пол, возраст, род занятий, когда мог оказаться во Франции. Шло пять пустых строчек для заполнения. Потом строка называлась: Сведения о заявителе, и те же пять пустых строчек. Печатали по три экземпляра, в дело пускали только копии. До пяти утра Кондратьев заполнял анкеты под диктовку Иволгина.

Глава третья

На правом крыле двухдверного БМВ был установлен флажок Швейцарии: на красном фоне белый крест. В 10 часов у дверей галереи стоял Акчурин, возле него пара женщин такого же, как он возраста. Подъехавшая машина привлекла внимание стоявших, и было видно, как посыпались вопросы. Беседа не разгорелась. Из машины вышел Иволгин, за ним Кондратьев с папкой под мышкой.

– У меня к вам только один вопрос, – набросилась на подъехавших дама в темно-зеленом платье, черной шалью на плечах и долгополой шляпкой.

– Мы прибыли сюда, чтобы выслушать все ваши вопросы, а также задать вам свои. Приглашенные собрались, господин Акчурин? – выпалил Иволгин.

– Прошу вас, господа, – Акчурин распахнул двери галереи. В приглашении полковника было столько гонора и величия, что невольно возникал вопрос: кто же такие, прибывшие особы?

Из передней поднялись на второй этаж, собственно именно там располагался просмотровый зал галереи. На стенах висела обычная мазня, именуемая живописью. Людское море, заполнило всю площадь в зале. Сидели на скамьях, стульях, раскладных табуретах, видимо принесенных с собой. У стены, что располагалась напротив входа, стоял стол и три стула. Иволгин решил, что для него, Кондратьева и Акчурина, но ошибся. Им навстречу вышла молодая красивая женщина в темном платье без каких-либо излишеств, с прической каре, без следов макияжа на миловидном лице. В принципе в дополнениях не нуждалась, женщина сполна получила от природы.

– Рада вас приветствовать, господа, я владелица галереи, мадам Катрин Морель. Тут собрались те, чьи родственники пропали в окаянные дни, которые перевернули всю нашу жизнь.

– Я хочу представиться, – начал Иволгин и коротко изложил свою биографию, потом биографию Кондратьева.

– Швейцарский комитет Красного креста получает обращения наших соотечественников со всего мира. Как правильно заметила хозяйка нашей встречи, окаянные дни перевернули нашу жизнь. В поисках родных к нам приходят письма из Аргентины, Парагвая, Китая и так далее. Мы привезли с собой данные на тех пропавших родственников, которые по всему должны были обосноваться во Франции.

Иволгин открыл папку, принесенную Кондратьевым, и вытащил заготовленные ночью листы.

– Господа, я буду называть фамилии и другие данные. Могут случаться совпадения или окажутся вашими родственниками, знакомыми, поднимите руку, просто скажите с места.

Иволгин полистал бумаги, посмотрел на присутствующих и выдал:

– Обращение поступило из Парагвая. Графиня Муромцева разыскивает своего племянника – Кропова Виталия Сергеевича, 1902 года рождения.

Иволгин на ходу придумал про Кропова, опасаясь, что опознание после первого запроса может вызвать подозрения в подтасовке. Пришлось дать волю своей фантазии еще на два эпизода по розыску.

– Не отчаивайтесь, господа. Рассмотрим дальше имеющиеся обращения. Княгиня Кашинцева, проживающая в Египте, уверена, что ее младший брат Кирилл Арсентьевич, фамилия та же, уехал еще в 1919 году во Францию.

– Это же наш Кашинцев Кирилл, реставратор мебели. Господа неужели не расслышали? – завибрировал старческий женский голос.

– Расслышали, не суетитесь, графиня. Поздно. Отправили нашего мастера «золотые руки» в концлагерь. Все знают, что оттуда люди не возвращаются.

Зал зашумел. Кто-то начал проклинать Гитлера, а вместе с ним и Петена.

– Господа, знаете, как прозвали этого говнюка? – заорал с места визгливый мужской говорок, – его прозвали Путан из Виши. Думаю, не надо объяснять, кто такие путаны?

Иволгин не торопился, подождал, когда эмоции улягутся, и перешел к следующей фамилии. Снова попадание. Сын заводчика Толочининова Евстратий арестован гестапо еще год назад. Зал снова зашумел, начали обсуждать за что арестовали несчастного. Иволгин прекрасно понимал, что чем больше выльется эмоций, тем проще будем общаться индивидуально.

Допустил два запроса с апробированными во время знакомства с Акчуриным фамилиями, заведомо зная, что реакции не последует. Пролетел князь Дурасов с поисками сестры и вдова статского советника Волошенинова в поисках старшей дочери. Далее снова два попадая с Барабашиными и Ухтомскими. Понимая, что цель встречи достигнута, собравшиеся поверили в реальность обращений с других концов света, Иволгин решил перейти ко второй части своего замысла.

– Господа, принесенные на сегодняшнюю нашу встречу обращения закончились. Хочу предложить вам встречный вариант. Подходите к нам и делайте заявку на своих пропавших родственников. Еще раз предупреждаю, ищем по всему миру, кроме СССР. Русские на наши запросы ответов не предоставляют.

Такой реакции Иволгин не ожидал. Толпа ринулась к столу, за которым сидели организаторы встречи, и образовали неимоверную толчею. Потом как-то все улеглось. Кондратьева облепила одна группа, а Иволгина другая. Вопросы посыпались, как из рога изобилия. Только никто не искал свою родню или знакомых. Спрашивали про жизнь в СССР, про обстановку на фронтах, про количество погибших русских, про Сталина, Калинина, Жукова, Тухачевского, Ежова. В ход пошли слухи, домыслы, откровенная ложь. Иволгину стало понятно, что русскую эмиграцию война разделила не на две части, а на три. Одни пошли за Гитлером в надежде вернуть утраченное в революцию и Гражданскую войну; другая – стал�