Девять кругов рая. Книга Третья

Глава Первая

Похороны Влада

Случилось это ранней весной, в марте, почти через год после того, как мы вернулись из круиза. Было уже поздно. Вернувшись с работы, я поужинал и лёг спать. Ночью меня разбудил телефонный звонок. Звонила подруга матери, тётя Клава Жукова, та самая из института птицеводства. Она сказала: "Илья, кажется, вашего Влада убили". Я рассмеялся и сказал: "чушь какая! Я только что с ним виделся!". Я в самом деле видел Влада накануне вечером, перед концом рабочего дня, мы как раз встретились в его кабинете, чтобы обсудить рабочие дела. Поэтому я положил трубку и лёг спать.

Но сон не шёл. Вдруг тётя Клава права? Я подскочил и включил телевизор. На всех каналах рассказывали о том, как в подъезде собственного дома киллеры в упор расстреляли Влада Листьева. Он лежал на лестничной клетке с своими фирменными усиками и в пальто, вокруг него была кровь, а лицо его было серым. Написав это, я подумал: что даст это человеку, который живёт, допустим, в Америке, Исландии или на Мальдивских островах? Каждый день в мире умирают тысячи людей. Кому какое дело, что в России кого -то убили много лет назад? Но если я напишу, что это было, как если бы на том месте, куда ты приходил каждый день, вместо твердой земли возник провал, глубиной в вечность, то, может быть станет понятней? Это ощущение пустоты было страшным и весёлым одновременно. Потому что лететь вниз не так трудно, как карабкаться наверх, это временами даже весело... пока не упадёшь на дно.

Гроб с Владом во время прощания поставили в концертном зале телецентра Останкино. Он стоял на сцене. Звучала похоронная музыка. Коллеги и друзья Влада толпились в зале и холле. На улице выстроилась вереница людей, которые пришли проститься с любимым ведущим. Шла запись панихиды. Народ пока не пускали. Мелькали знакомые лица - Ярмольник, Кириллов, Рязанов, Глаголева, Волчек...Знаменитые дикторы и актёры, политики и телезвёзды, режиссёры и общественные деятели... Глядя на них я чувствовал себя ниже любого из присутствующих! Я почему –то заранее ненавидел всех тех, кто пришёл сюда поглазеть на его мёртвое тело. Зачем это? Завтра, когда гроб зароют, они будут спокойно жить без Влада. А я? Мне что теперь делать? Я взглянул на сцену, где стоял до безобразия нелепый, так не вязавшийся с жизнелюбием этого человека, выставленный на всеобщее обозрение и бедный, как реквизит, гроб с мёртвым телом Влада. Глядя на маститых людей в зале, я чувствовал себя опавшей хвоинкой среди растущих деревьев! Комаром, присосавшимся к телу красного, имени 50-ти летия октября, телевидения! Мне было не по себе…

В какой –то момент меня охватило невыносимое чувство одиночество, сравнимое с отчаянием брошенного на необитаемом острове. Такое чувство бывает, если теряешь что -то безвозвратно. Свободу... Мне очень захотелось посмотреть на Влада, убедиться, что он умер. Я не верил в то, что его больше нет. Бессознательно я забрался на сцену. Знаменитые люди в зале о чём -то тихо переговаривались, обсуждая, кто из присутствующих вдова или на что теперь будут жить дети от первого брака. А я, едва взглянув на Влада, заплакал. Это были даже не слёзы - рыдания! Как он мог? Зачем он нас бросил? Я не плакал, может, с тех пор, как меня серьёзно обижали в детстве.

Вначале я стоял на сцене один. А потом вдруг увидел, что рядом со мной плачут Маша Копенкина и Лиза Крякова. Они наверно тоже хотели показать, как нужно провожать этого человека! Похоронная музыка стала играть вдруг громче. Я увидел, как по проходу ведут вдову Влада Альбину. От всего пережитого она еле держалась на ногах.

Я заметил в зале Любимова и других, которые показывали нам жестами и глазами, чтобы мы ушли со сцены. Нельзя же в самом деле использовать похороны босса для собственной рекламы! Мы подчинились. А дальше произошло непредвиденное. Маша, которая ушла со сцены первой, направилась вдруг не в зал, где сидела до этого, а к Алевтине, наверно решив выразить ей соболезнование. Но та, увидев подходящую Машу, бросилась на неё с криком «уйди, гадина!», вцепившись ей когтями в волосы и лицо. Альбину с трудом оттащили и успокоили, а Маша с выражением на лице, которого я никогда не забуду, триумфа и позора одновременно, пошла к выходу. Этот инцидент был единственным, который омрачил похороны. Дальше всё было гладко.

Когда прощание с Владом закончилось, гроб привезли на кладбище и закопали, а люди потом ещё долго обсуждали случившееся. Я немного постоял у могилы, ревниво наблюдая за тем, как люди скорбят. Мне казалось, что все их соболезнования наигранны, что они лишь играют в скорбь, делая всё с притворством и печали у них на лицах ровно столько, чтобы их не сочли невоспитанными. Но потом я подумал: разве кому –то можно поставить в укор, что он не скорбит должным образом? Разве вообще скорбь можно чем -то измерить? Глупость какая! Они же не знали Листьева, как те, кто с ним работал или дружил. Осознав, что совершаю глупость, давая людям оценки и измеряя здесь накал скорби, я, бросив прощальный взгляд на портрет Влада, пошёл вон с кладбища.

Впереди меня на пару с какой-то девушкой, шла покойная ныне актриса и режиссёр Вера Глаголева. Они о чём –то переговаривались. Вдруг спутница Глаголевой отделилась и пошла в другую сторону, на автомобильную стоянку, а Вера, помахав ей рукой, крикнула: "не пропадай, хорошо?», и потом они вместе рассмеялась. Меня всего прямо аж передёрнуло. А потом я подумал: а что ты хотел? Всё верно. Не может же человек, не работавший с Владом, грустить о нём слишком долго!

Но когда однажды сообщили о смерти самой Веры, я ничего не ощутил – ровным счётом ничего! Вот, как бывает.

Без Влада делать передачи оказалось также скучно, как играть самому с собой в шахматы. После Лидии Ивановой пришёл молодой ведущий Дмитрий Менделеев. Его сменил Юлий Гусман. Он всё делал хорошо и правильно, но смотреть его было скучно. Не желая участвовать в этом, я подал заявление об уходе.

Андрей Разбаш и Альбина вскоре поженились. Они решили доверить мне вести собственную передачу, где я был ведущим. Это была программа о телевидении, которое я любил, и работать мне в этой программе было интересно. Разбаш и Альбина лично подбирали мне одежду для съёмок. Мне выдали почтовый конверт с увесистой пачкой долларов для покупки одежды. Впервые в жизни я чувствовал себя ребёнком при обеспеченных родителях!

Наконец -то я мог зайти в дорогой магазин не как Гаврош, с глубоко запрятанным внутри чувством унижения от того, что одежда стоит дорого и я не могу её купить, а как наследный принц, у которого достаточно денег, чтобы купить всё лучшее. Вокруг меня теперь, едва я заходил, начинали бегать продавцы, суетливо поднося всё новые и новые вещи. Я выбирал, а потом расплачивался наличными, которых у меня впервые, мне казалось, было даже чересчур много. Между прочим, большинство тех вещей, которые я купил, не подошли потом для съёмок, они рябили или выглядели чересчур пёстро, или наоборот, траурно и их пришлось потом спрятать в шкафу. А потом я не смог их носить, потому что они оказались слишком вычурными для повседневной носки.

До сих пор я жалею, что не попросил тогда Альбину помочь подобрать мне необходимую одежду для съёмок, а не ту, которая пришлась мне по вкусу. Уже когда я перестал быть ведущим, я решил некоторые из вещей, которые занимали в шкафу много места, подарить своим коллегам из службы новостей НТВ. Но они, рассмотрев их хорошенько, вернули их мне, обозвав меня пижоном, отпуская шуточки и веселясь при этом от души. В конце концов, я отнёс наряды в комиссионку, но даже там их не смогли продать, и однажды мне пришлось забрать их из магазина и выбросить на помойку. А ведь в тот момент, когда я их покупал, я думал, что это лучший период в моей жизни и счастье, наконец, мне улыбнулось. Как всё обманчиво!

Итак, в шоу, которое я вёл, мы рассказывали о телевизионной кухне и телезвёздах. До этого программу вёл известный ведущий Дмитрий Крылов, которого многие про себя называли Ездуновым. И поскольку идея передачи принадлежал ему, то и бренд автоматически считался его собственностью. Но надо отдать ему должное он почти не вмешивался в подготовку передачи. Режиссёром программы назначили актёра Сергея Столярова, внука известного в сталинские годы актёра Сергея Столярова -старшего, его деда, сыгравшего в фильме-сказке «Садко» главного героя.

Поскольку я был молод и абсолютно неизвестен, то было решено, что вести эту программу я должен был с известными дикторами советского телевидения Валентиной Леонтьевой и Игорем Кирилловым, которым по возрасту пора было уйти на пенсию. Валентина Леонтьева, которую все дети в СССР называли тётя Валя, наряду с передачами для взрослых, иногда вела детскую передачу «Спокойной ночи, малыши!», которую лично я смотрел, затаив дыхание. Если б в советское время измеряли рейтинг, на её передачах он был бы наверняка рекордным.

Леонтьева обладала невероятным даром подчинять себе внимание зрителей, причём не только взрослых, но и детей, заставляя их смотреть свои передачи, что называется, раскрыв рты! Не знаю, как другим, но лично мне очень нравился её голос с такими задушевными, тёплыми и я бы сказал материнскими нотками! В самом деле, она была потрясающе обаятельной, наша тётя Валя! На экране. В жизни, как потом выяснилось, не всегда. Однажды в частной беседе я спросил про неё у известной ведущей Киры Прошутинской, с которой та вместе работала на программе «От всей души». Услышав её имя, Прошутинская едва не закричала: «не надо мне говорить про эту гадкую женщину!». Оказывается, когда Леонтьевой присуждали Государственную премию, она не сказала ни слова благодарности в адрес коллектива, который проделывал всю основную работу по поиску пропавших людей.

Много лет спустя после этого разговора я прочитал, что своему единственному сыну, по причине занятости на телевидении, тётя Валя, такая милая с детьми на экране, не смогла уделять достаточно внимания, и тот, повзрослев, возненавидел её, обозвав в прессе свою именитую родительницу «всехняя мама». В общем, как оказалось, люди, знамениты они были или нет, оставались в жизни теми же людьми со всеми их недостатками, и известность при этом им скорее вредила, чем помогала.

И Леонтьева и Кириллов, кстати, оказались довольно непростыми в общении людьми. Может, это нельзя было в полной мере отнести к Кириллову, идеально подходившему под определение «душка», но к Леонтьевой, которая, говоря текст, часто сбивалась, путала слова, спускалась на нижние строчки, из –за чего начинала злиться, поскольку неудавшиеся монологи приходилось переписывать по многу раз, да. Но, возможно, тут сказывались уже годы. Леонтьева, например, могла говорить, а потом вдруг, без видимой причины замолчать. Помолчав немного, опять начать говорить. Но только для того, чтобы через два слова снова сбиться. В конце концов, даже Кириллов, обычно сдержанный и тактичный, стал над ней подтрунивать. Леонтьева не оставалась в долгу, и тоже отвечала ему колкостями. Впрочем, делали они это не зло, а как истинно интеллигентный человек и лауреат всяческих премий с большим достоинством.

В конце концов, режиссёр догадался записать эти чудесные их пикировки, а потом пустить всё в эфир, заставив миллионы зрителей смеяться до слёз над шутками и оговорками всеми любимых дикторов. Жаль, что всё быстро кончилось.

Администратором на этой новой программе работала неказистая девушка, серая мышка. Звали её Дарина. Чуть ли не каждый день она садилась за мой стол, напротив меня, и сразу принималась звонить знакомым и друзьям, а если нет, то слушала музыку, или принималась чистить ногти, мешая мне, пытавшемуся написать текстовые подводки, сосредоточится. Пару раз я сделал ей замечание. Сначала вежливо, потом жёстче...Мы поссорились. Она стала на меня кричать. Администратор на ведущего! Я сгоряча объявил, что её место рядом с урной возле двери, куда всегда можно выбросить обрезки от ногтей, на что она заявила, что ещё неизвестно, кто быстрее возле двери окажется. В общем, девушка оказалась подругой директора программы.

Директор, тоже девушка со связями, пожаловалась начальству. Оно назначило собрание, где моё поведение обсуждалось. Дмитрий Ездунов Дарину поддержал, а меня осудил. Может, на него надавили. И затем...нет, меня не уволили, а понизили, предложив работать в этом же шоу не ведущим, а репортёром, на что я, из -за безвыходности, согласился.

Хорошо, что беря однажды интервью в качестве уже корреспондента у генерального директора недавно образованного Неон Тв Олега Доброхотова, я ему понравился. После интервью он пригласил меня к себе работать. Просто сказал:

- Чего ты там делаешь в своём «ВиДе»? Это же братская могила! А ты смышлёный парень, сразу видно. Приходи, давай, к нам. Какая у тебя там зарплата?

Я написал на бумажке и подвинул ему. Он засмеялся:

- Это что, гонорар за сюжет?

Я сказал:

- Нет, это моя зарплата за месяц!

Он добавил пару нулей к сумме, которую я написал и спросил:

- Нормально для начала будет?

Ого, ничего себе! Я сидел и хлопал глазами, не представляя, как может журналист столько получать. Короче, недолго думая, я перешёл работать на Неон Тв, начав там работать специальным корреспондентом.

Глава вторая

В Неон ТВ

Новое или неоновое ТВ, по сравнению с государственным, было совершенно другим. Здесь даже одевались по-другому. Вольности не приветствовались. Рубашка, галстук, пиджак, даже джинсы - да. Свитера – на в коем случае!

Всякая вычурность в одежде осуждалась. Однажды, когда я пришёл на работу в чёрном бархатном жилете с золотыми пуговицами, мне на это попенял сам Олег Доброхотов, с который я столкнулся в туалете. Впрочем, надо отдать ему должное, даже это замечание он сделал интеллигентно, заметив мне лишь с улыбкой: «что за цыганщина вдруг, Илья? Снимите это»! Жилет пришлось снять, причём навсегда.

В помещениях Неон Тв никто - не дай бог! - не курил. Люди все тут подобрались симпатичные, говорили они, как правило, мало и, в основном, по делу. В сплетнях замечены не были. Даже ругались нецензурно редко. Хотя были, конечно, случаи… Но об этом ещё ниже.

Когда начинались новости, вся редакция бежала к телевизору, даже если твоего репортажа в новостях не было. Надо было быть в курсе того, что делают твои коллеги. Когда сюжет был "в десятку" или «супер» репортёра, его сделавшего, тут же хвалили, стукая его по плечу, если это был мужчина, и просто улыбаясь или подмигивая, если репортаж делала женщина. Интерес к творчеству коллег, я думаю, очень способствовал творческой эскалации. Все старались. Раз от раза репортажи становились всё более интересными и мастерски сделанными. Уже появились свои "маэстро" и "великие". Я наблюдал за этой ярмаркой тщеславия как бы издалека. Я был тогда не из них, я был сам по себе.

Тут надо сказать, что корреспондентом Неонового Тв я стал не сразу. Доброхотов, решив присмотреться ко мне, подумав, решил, что пока может доверить мне лишь сектор под названием "отдел межпрограммного вещания". Здесь делали анонсы утренних и дневных программ. Руководила им некая Ольга Подкопаева, а та в свою очередь подчинялась Александру Герасимову, уехавшему позднее в США. В комнате стояло несколько мониторов, на которых мы смотрели передачи утреннего и дневного эфиров, а затем делали к ним анонс. Это была, конечно, творческая работа, хотя, на мой взгляд, скучная. Моими помощниками были два человека - девушка и молодой парень.

Парня звали Николай Ковбас, по профессии он был актёром. Девушку звали Рита. Кем по образованию была она, я уже не помню. Коля и Рита выходили работать посменно.

В то время утренний и дневной эфир был наводнён всякой ерундой и чтобы привлечь зрителей, нужно было сделать к этим передачам анонсы. Например, в передаче "Стартер", которое рассказывало об автомобилях, завтрашний выпуск был посвящён отечественному джипу. В анонсе мы говорили: "смотрите завтра: старый конь борозды не портит. Жители села Омутищи Владимирской области использует сто лошадей под своим капотом по назначению - они на них пашут". И так далее.

В общем, надо было к каждому сюжету в программе придумать некую забавную преамбулу. Допустим, был доктор, который лечил "быстрой водой", так он называл обычный кипяток. В этом было что –то от шарлатанства. Но осуждать мы это не имели права, потому что это был наш эфир. Мы же не могли априори предоставлять наше эфирное время всяким там дуралеям! И делали вид, что искренне им верим. Наши анонсы мы делали нейтральными и предельно благожелательными, типа: "Только в нашем утреннем выпуске - экстремальное средство для немедленного пищеварения - быстрая вода!" И знаете, что? Приток зрителей был огромным. Я вообще заметил, что люди у нас любят недорогие и эффектные методы лечения.

Курировала наш отдел, как я уже сказал, некая Ольга Подкопаева, заместитель главного редактора по утреннему и дневному эфиру, в прошлом кинодиректор. Она познакомила меня с некоторыми известными актёрами, которых знала по прежней работе и ввела в свой ближний круг. Николай Ковбас тоже принадлежал к этому кругу, поэтому не удивительно, что когда у него возникли проблемы с ролями в кино, она не задумываясь пригласила его к себе на новую работу в недавно образованную телекомпанию Неон Тв.

Коля показал себя очень способным, в отличии от Риты он сразу понял, что нужно делать. Сейчас этот актёр много снимается, в основном в эпизодах, но в то время у него был период затяжного финансового и творческого кризиса. Его не так часто приглашали в то время сниматься, и у него было, похоже, совсем мало предложений о работе.

Теперь, если Коля в очередной раз запивал, я звонил и говорил Оле: "Ковбаса нет". Тогда она сама начинала звонить ему или его жене. Коля мог отсутствовать дня три-четыре, иногда неделю, затем приходил, с виноватым видом садился за монитор и писал великолепные анонсы. Так продолжалось два дня или три, от силы пять...Затем он снова пропадал.

Ольга говорила в таких случаях: "вот шалопай!". У неё было потрясающее терпение у этой Оли, не то, что у меня. Я, например, услышав о том, что меня опять лишили выходных из-за прогула подчинённого и мне придётся работать, уходил в туалет, бил там пырой по стенам и кулаком по кафелю. Зато Ольга обладала уникальной способностью воспринимать все неприятности с каким -то житейским оптимизмом. То есть, выглядело это примерно так: человеку говорят: у вас пожар! А она на это:

- Опять пожар? Я наверно с ума сойду от этих неприятностей!

И всё.

Рита, второй человек в моей группе, не смотря на её дисциплинированность и желание работать, редко могла написать что -то забавное. Например, в одной из передач рассказывалось про лошадей. Как с животным подружиться, как его впервые оседлать, как держать в узде и т.д. Анонс она придумала такой: "смотрите завтра в нашей программе - как нужно седлать лошадь и что нужно, чтобы на ней поехать". Вот так. Без затей.

Хорошо, что Рита совершенно без обид реагировала на критику. Помня, как меня некогда учила на 13-м этаже графиня Опухтина, я ей говорил: "Скверно! Здесь у тебя два раза "нужно", а потом "что" и "чтобы" рядом. Так нельзя. Это неблагозвучно! Где вообще твой креатив? Сравни эту живую лошадь с шахматным конём что-ли. Надо всё –таким писать с юмором". Она кивала, затем садилась и переписывала. Дальше приносила мне другой вариант, который звучал примерно так: "Завтра в программе: лошадью не ходят на ней катаются». И сразу после этого: «какие слова нужно говорить коню, чтобы он пошёл у вас не буквой «Г» ..."и т.д. Интересно, что спустя много лет, я, встретив её случайно на остановке, узнал, что она пишет…книги! Да, не удивляйтесь. И не просто книги, а детективы, которыми по её словам все зачитываются. Не буду здесь называть её фамилию, она у всех на слуху. Кто бы мог подумать?

Надо сказать, что пока я занимался анонсами, которые, если честно, про себя считал чушью, вокруг меня кипела жизнь. Мои коллеги репортёры снимали материалы, комментаторы делали комментарии, обозреватели обзоры. Забегая в корреспондентскую я с зависал там, чтобы посмотреть, как журналисты поздравляют друг друга с удачным репортажем или просто смеются над чем -то. Выходя, я думал: "живут же люди! И только я со своими подчинёнными занимался бог знает чем"! Мне тоже очень хотелось отличиться. Но как – я не знал.

Иногда к нам в комнату заходил заместитель главного редактор лично Владимир Михайлович Закулисов. Нашу работу он никогда не хвалил и не замечал. Он просто садился и просматривал все программы утреннего эфира. Я знал, что он выпускник МГИМО и не просто, а отличник. То есть, от всей этой чуши про лечебный кипяток у него должны были вставать волосы дыбом. Но не тут было! Он благодушно принимал всё, что ему показывали, неизменно говоря: "неплохо, хорошо или даже: отлично"! То есть, словно бы показывал - вот, как нужно воспринимать творчество других людей!

И тут я подумал, раз он всё так воспринимает, то надо попробовать себя выразить максимально и начал нести в эфир откровенный бред. Почему остальным можно, а мне нет? Например, к программе, рассказывающей о невероятных свойствах маргарина "Рама", я дал такой анонс: "харе, харе Кришна, харе харе Рама!". Это прошло в эфир. Я ждал похвалы от Закулисова, но её, конечно, не было. Однажды, правда, он мне сказал, встретив меня одного в коридоре:

- Плохо работаете, Кононов!

Но сказал он это весело. И я подумал, может, это шутка. Поскольку никто из начальства больше мне замечаний не делал я, видя такую терпимость к моему творчеству, решил продолжать. Более того, теперь я решил самовыражаться уже на полную катушку.

Например, к программе, рассказывающей от новых тенденциях в мире эксклюзивной женской обуви, я написал анонс: "завтра в передаче – цена на пропуск в мужскую постель". К программе о работе некого депутата Государственной Думы я написал такой анонс: "видом внушительный, да в работе нерешительный". Через неделю в дверь нашей комнаты вошёл молодой лет тридцати человек, который назвавшись Пармезонским, сказал, что отныне отдел межпрограммного вещания будет возглавлять он, а меня просят удалиться. "Куда удалиться?", не понял я. " А куда хочешь!", сказал он. Я пошёл к Доброхотову. Он меня спокойно выслушал и сказал:

- Старик, зачем тебе эта братская могила? (он все застойные программы, кроме новостных, называл братской могилой). Иди, работай специальным корреспондентом - простор для творчества!

Так, наконец, я получил возможность работать корреспондентом. Но и я предположить не мог, что писать для новостей это совсем другая профессия. То, чему меня научили раньше, надо было просто забыть.

Редактором на вечерних новостях была некая Карина Осенева. Первый же мой репортажный текст, который я принёс, она вернула мне со словами:

- У нас так не пишут!

- А как пишут? - Не понял я.

- Лаконично, ясно. Ирония приветствуется.

Таков был её ответ.

- А у меня что, тут нет иронии? - Спросил я, разглядывая свой текст.

- Конечно, есть. У тебя весь текст прямо обхихикаешься, но какой-то кондовый!

- Надо же, а я думал, что умею писать. – Почесал я затылок.

Но то, как я писал для программы "Взгляд" и то, как нужно писать на самом деле - были совершенно разные уровни умения. Примерно как первый курс и аспирантура.

Словом, у меня опять началась пора ученичества.

Клянусь, я очень старался писать ярко, понятно и с иронией! Но Осенева, каждый раз беря у меня текст и пробегая его глазами, возвращала его мне, по-разному это аргументируя. Она могла сказать, например:

- Что это за фраза у вас? Это что ирония, вы считаете? Да от неё кони только заржать и смогут! А это слово как понять - "фастфудовский"? Так нельзя. Или: "Здесь у вас написано: "речь идёт о банальной неряшливости". "И что?", моргал я на это удивлённо. "А то, что в эфире многие услышат, что "речь идёт об анальной неряшливости", вы понимаете?

И я снова шёл переписывать.

Иногда я переписывал восемь и десять раз –клянусь! Иногда мне хотелось рыдать! Потому что писать, выделяя только факты, игнорируя сразу ненужное, подчёркивая и обыгрывая нужное, да ещё параллельно подшучивая над этим, оказалось крайне сложно! Некоторые абзацы я стирал целиком, а потом писал их заново, выстраивая слова по -новому. Иногда я засиживался допоздна, уставившись на злосчастный текст на экране компьютера и не понимая уже, что в нём хорошо, а что плохо. У себя в комнате в это время мой текст ждала Осенева, а он у меня всё не складывался.

Чтоб взбодриться я бросал писать и начинал вдруг отжиматься или приседать, заставляя корреспондентов, сидящих вместе со мной в комнате, в том числе маститых, с усмешкой таращиться на меня. А уж как я веселил стажёра-корреспондентку с восточной Украины Иру Карацюпу, и спецкорра Аркадия Мамонтова, сидящих со мной на одной линии, или дежурных репортёров, которые ходили туда -сюда со стаканчиком воды из кулера, застывая иногда посреди комнаты, увидев меня, отжимающегося от пола, а потом с меня ещё перевести взгляд на "голову профессора Пармезонского" в телевизоре, которая бормотала что -то нечленораздельное, это вообще не рассказать! Но мне было плевать. Вопрос стоял жёстко - либо я научусь писать, либо прощай Неоновое телевидение!

Иногда мне казалось, что никогда я не смогу осилить этой планки - манеру, в которой пишутся новостные тексты. Однако постепенно у меня стало получаться. Это было чудом, иначе не назовёшь! Мне покорился Эверест, на который не всякий репортёр заберётся. Месяца через три я уже был в "катушке", как называли отряд журналистов, который выезжал в этот день на съёмки. Ещё через пол -года мне стали поручать материалы среднего уровня сложности.

Мой первый специальный репортаж, снятый в Бурятии, смотрел лично Доброхотов. Я очень волновался в тот момент. Дело в том, что в командировку мне дали оператора, которого за всю поездку я ни разу не видел трезвым. Но генеральный, отсмотрев, сделал всего одно замечание по стэнд апу, монологу в кадре. Сказал, что "это спорно", но в целом материал ему понравился. Возвращаясь от Доброхотова, я натолкнулся в коридоре на Пармезонского. Он стоял перед кабинетом Ольги Подкопаевой, понуро опустив голову.

- Что случилось? - Спросил я его.

- Выгнали, - коротко ответил он.

- Ясно. "Голова профессора Пармезонского" не понравилась? -Догадался я.

- Ага.

- Ничего. Это же братская могила, отдел этот, -вспомнил я слова Доброхотова. -Иди работай специальным корреспондентом -простор!

-Нет. Я в Канаду собираюсь свалить. На ПээМЖе. Уже подал заявление.

- Стало быть, навсегда?

- Да.

- Но почему?

- Там простор, как ты говоришь.

- А-а...

Я вернулся в корреспондентскую, где мне выделили место, отдельный закуток, называемый репортёрами «стойлом», сел и задумался: всё же интересная штука жизнь! Если сильно захотеть чего -то, то обязательно этого добиваешься! Фантастика! Я посмотрел вокруг. Сзади меня сидела эстетка и корреспондент по культуре Леночка Курляндцева, слева тоже известный журналист Вячеслав Грунский. Дальше у окна расположился бывший корреспондент АПН Новости и любимец Доброхотова Аркадий Мамонтов. Теперь все эти люди были моими коллегами. Я был равный среди равных и принадлежал к немногочисленному отряду журналистов первой в России частной компании, которые не просто делали новости, а гордились своей профессией! Благодаря Карине Осеневой у меня в руках был инструмент, пользуясь которым, я мог написать текст, отразив в нём любую проблему или событие. Так я получил очень важный урок в жизни - между тем, что есть и тем, что хочешь получить, лежит полоса препятствий, которую, ты можешь преодолеть, лишь делая неимоверные усилия. Всего через год на одной из летучек Доброхотов вручит мне "золотое перо", высшую похвалу руководства за отлично сделанный материал. Вот так. А вы что думали?

Глава третья

После дождичка, в "Четверг"

Андрюша Медведев, корреспондент программы "Криминал" набрал номер пейджинговой компании, и пока его соединяли, начал заигрывать с Ирой Карацюпой, корреспонденткой экологической программы «Четверг»:

– Всё оленей пасешь? – Спросил он её, кивнув на монитор, в котором среди белого безмолвия бегало по кругу окутанное паром своего дыхания стадо северных оленей.

– Отвали, а? – Вяло огрызнулась Ира и, поправив на своей голове наушники, демонстративно уставилась в телевизор, где северные олени, тыча носами в камеру, жевали что-то сочное и из -под их бархатных, любвеобильных морд бахромой свешивалась коричневые слюни.

Андрюша, кончив набирать текст на пейджинге и ожидая теперь ответа, в задумчивости стал отколупывать ноготком застывшее пятно клея на столе:

– Что значит «отвали»? – Поинтересовался он Иру.

– А вот то и значит! – Повернулась к нему Карацюпа. - Значит, если тебя попросить помочь по-дружески, то ты занят! А если тебе сказать после этого «отвали», то ты тут же давай обижаться! А ты хоть спросил, я дома сегодня была? Я с самолёта прямо на работу. Я даже сидеть не могу, меня шатает! Неужели так трудно помочь написать текст? Ты вон сто материалов в день левой ногой пишешь и ничего. Тебе что, трудно ещё один написать про экологию?

Всё это Ира протараторила в типично малоросской манере с фрикативными «г» и дивными южными интонациями.

У Медведева пилимкнул вдруг пейджер. Андрюша, выставив перед Ирой ладонь, мол, один сек, поставь себя на паузу, стал читать присланное ему сообщение.

- Вот блин, у меня съёмка, кажись, намечается. – Пробормотал он, сползая со стола на пол.

- Ну, конечно, ты у нас самый занятый! – Недовольно вскинув плечами, повернулась снова к монитору Ира.

Убрав на пояс пейджер, Андрюша посмотрел на аппетитные Ирины колени, для чего встал на носки и, тяжело вздохнув, пошёл в смежную корреспондентскую комнату, где у него было своё стойло. Ира с наигранной ненавистью, в которой, конечно же, было больше было игры, чем истинного чувства, посмотрела ему вслед.

В Москву Ира приехала с Украины, с южных её окраин, из Херсона и в отличие от столичных журналистов не умела правильно реагировать на просьбы «друзей» из редакции, которых у неё оказалось здесь сразу очень много. В результате её чаще других посылали на разные подсъемки и «лайфы», как тут называли митинги, манифестации и разные проходные пресс -конференции, где присутствие корреспондента не особенно требовалось

Она не могла отказать «друзьям». Подразумевается мужчинам-репортерам. Особенно молодым. Но когда она их в свою очередь просила о чём-то, они под разными предлогами отлынивали. Вот и сейчас Андрюша соскочил с темы, заявив, что у него съёмка. Но, как потом выяснилось, её у него отменили. О чём ему и было сообщение по пейджеру.

Ира уже хорошо поняла, что быть стажёром на Неон ТВ это такое бессовестное рабство и если не проявлять характер каждый день, то так и будешь для всех вроде дежурной лошадки. Когда Ира только пришла на Неоновое Тв, у нее был добрый нрав, простоватое лицо и гостеприимная улыбка, которую многие из них неправильно истолковывали, как приглашение к заигрыванию с ней.

Но каждый раз, когда кто-то брал Иру под руку и вел куда-нибудь в темный угол, она в глубине души, оказывается, очень страдала. Ей хотелось другого – она мечтала стать настоящим журналистом, какими их показывают в американских фильмах – решительным, напористым, смелым, и может быть даже чуть –чуть нахальным… А вместо этого жизнь подсовывала ей всё время каких –то оленей, как сейчас. Что за ужасное невезение!

В самом деле, темы в передаче про экологию Ире попадались не то, чтоб вообще не интересные, но какие-то негероические: то коровы и бездомные собаки, то кошки и грызуны, то прорвавшиеся канализационные трубы. Она мечтала о расследованиях с погонями, шантажом и убийствами, ей подсовывали забастовки, демонстрации перед ЖЭКами, протёкшие трубы и крыши. Не так она себе представляла настоящую журналистскую работу в Москве!

Очень быстро восторг у Иры в связи с её нахождением в Москве сменился сдержанным оптимизмом, затем здоровым скепсисом и, наконец, неприкрытым цинизмом. То есть, потихоньку она становилась похожа на обычную рядовую москвичку, хотя сама об этом пока не догадывалась. Искры провинциального обаяния гасли в ней с каждым днём, хотя иногда, правда, они еще вспыхивали в ее глазах.

В такие редкие минуты Ира могла всплакнуть сквозь смех, увидев сентиментальный репортаж в новостях с Украины, где её земляки на Рождество катались с горки на свиной коже, и могла даже после этого выдать какой-нибудь пассаж на «гарной мове». Но в целом её провинциальный пыл почти угас.

Если у Иры не было командировок, она обычно сидела в корреспондентской комнате, в закутке, специально предназначенном для журналистов экологической программы, и свысока поглядывала на сидящих с ней рядом маститых корреспондентов, с которыми она теперь была вроде как на равных.

Вьющиеся её каштановые волосы, восхитительный бюст и манера говорить милые мужскому сердцу глупости по-прежнему делали ее самой заметной в редакции. Многие женщины искренне завидовали её оптимизму. Конечно, думали они, легко излучать оптимизм, когда тебя не запрягают каждый день, как лошадь! А Ирина программа «Четверг» выходила всего раз в неделю, и не всегда у неё там даже был репортаж.

Но сегодня Ира была явно не в себе. Сегодня она работала. Ира считала, и не без оснований, что принадлежит к той редкой породе женщин, которых работа только портит. «Ну, что, что здесь можно написать?!» - восклицала она на всю редакцию, запустив обе пятерни в свои роскошные волосы:

– Вот смотри, Андрюш, - обращалась она к Медведеву, который в отсутствии работы шлялся туда-сюда и любил зайти Ирин закуток из смежной редакционной комнаты, чтобы поднять себе настроение.

- Что у тебя? - С деловым видом спрашивал он, останавливаясь возле неё.

- Смотри, вот этот мужик говорит, что северные олени подбирают в тундре кал и едят. Так они, видишь ли, восполняют дефицит соли в организме. Но как об этом сказать? Я же не могу дать в эфир: олени едят свой кал!

- Почему не можешь? – С серьёзным лицом смотрел на неё Андрюша. – У нас на слово «кал» запретов нет, насколько я знаю. Главный наложил запрет на слова: «труп», «разборка», «замочил», ну и ещё там пару слов. А на «кал» нету! Так что пиши смело!

- Нет, во –первых, это неблагозвучно! – Не услышав наверно из –за усталости в Андрюшиных словах скрытой усмешки, возразила Ира:

- Во –вторых, если люди будут за столом в время новостей, я могу им испортить аппетит. И вообще, девушка не должна говорить в эфир слово «кал», это некрасиво.

- Хорошо, а от меня ты тогда хочешь хочешь? – Спросил Андрюша, глядя на Иру, как Сократ на Ксантиппу.

- Подскажешь мне, как это сделать красиво? – Сделала губки бантиком Ира.

- Ну, скажи: экскременты. – Равнодушно предложил ей Андрюша.- Не знаю…Слушай, кстати, а ты этого оленьего дерьма с собой не прихватила чуть –чуть в Москву?

Спросил её вдруг он.

- Это ещё зачем? – Испугалась Ира.

- Да понимаешь, у меня свёкр, мы его с женой зовём Сохатый, - он меня достал просто. Всё время устраивает скандалы, а потом говорит, что это всё из –за того, что ему, видишь ли не хватает в организме витаминов. Я бы ему подсыпал на пробу во второе, вдруг бы ему помогло.

- Андрюш, я же серьёзно с тобой говорю! – Поняв, что он шутит, заёрзала на стуле Ира, нервно прилаживая на голову наушники.

- Ладно. Ну, а какая -то там у тебя еще есть информация? – Спросил Медведев, нагибаясь к её монитору.

- В смысле? По оленям? – Сняв один наушник, посмотрела на него Ира.

- Да.

Медведев покосился на окно, потом на Ирины колени, которые, судя по его взгляду, не давали ему покоя, а потом перевёл взгляд снова на монитор. Однако было ясно, что его голова в этот момент была занята совсем другими мыслями.

Возникла пауза, во время которой Ира, скосив глаза в сторону, шевеля губами и загибая пальцы, будто рыночная торговка, подсчитывающая в конце дня выручку, вспоминала, не забыла ли она чего из того, что видела в командировке. Наконец, она сказала:

- С бумагой туалетной у них напряжённо, в смысле, дефицит бумаги у них там.

- Так вот так прямо и пиши! – Обрадовался Андрюша. Подождав, пока Ира возьмет в руки блокнот, он стал диктовать:.

- Значит, пиши: когда коряк собирается в туалет по-большому....написала?

- Да, «по – большому», написала. – Доверчиво сказала Ира.

- То вместо бумажки он берет с собой оленя. Всё.

Андрюша отступил на шаг, ожидая, что Ира сейчас вскочит, сорвёт с шеи наушники и начнёт его ими лупить. Она уже так делала, если с ней пытались шутить, когда она работала. И в самом деле, Ира, резко повернувшись, начала искать вокруг себя наушники, забыв, что они находятся у неё на шее. Этой паузы Медведеву хватило, чтобы отбежать от неё шагов на пять в смежную комнату, где он натолкнулся на своего друга корреспондента Алексея Веселовского, который потешался, наблюдая всю эту сцену издалека, и стоял сейчас заткнув рот кулаком, чтобы не заржать во весь голос, и никого из работающих в редакции журналистов своим ржанием не отвлечь. Когда Ира подбежала, чтобы таки огреть Андрюшу наушниками, Лёша, вытащив кулак из рта и выставив перед ней ту же руку сказал:

- Без рукоприкладства! Это не по правилам. Он тебе говорит, и ты с ним говори. Вербально можно. Бить запрещено. Мы работники интеллектуальной профессии!

- Да пошли вы оба! Интеллектуалы они, ага, посмотрите на них! – Моментально превратившись из «доброй» москвички в малоросскую бабу, грубо отреагировала на его слова Ира.

- Да, кстати, - выглянув из-за Веселовского, сказал Медведев, - можно ещё написать, что артист Калягин тоже из этих мест, судя по его фамилии.

Ира замахнулась опять на него наушниками, но, увидев, что Андрюша за спиной Веселовского стал уворачиваться, как боксёр на ринге, бить не стала, а повернулась и с гордым видом пошла обратно в своё стойло.

Медведев с Веселовским, пожав друг другу руки, они сегодня ещё не виделись, пошли на выход в коридор, чтобы оттуда пойти в столовую. Было обеденное время. Но только они вышли в коридор, у Андрюши снова запиликал пейджер и он остановился, чтобы прочитать сообщение. Пока Медведев читал, Веселовский стоял рядом с отсутствующим видом и смотрел по сторонам.

Веселовский был маленького роста, на голову ниже Медведева, удивительно спокойный и улыбчивый, который за всё время работы в компании ни разу ни с кем не поссорился. Казалось, само южное море поселилось в его синих, искристых глазах. Звали его Лёша и это ласковое, шёлковое и тёплое, как струйка воды имя, как нельзя шло ему.

Медведев был не только не целую голову выше Лёши, а ещё крепко-сбитый и абсолютно лысый. Говоря, он слегка картавил. Лицом Андрюша напоминал после трапезную безмятежность, которую некто спугнул вопросом: а вы за борщ, товарищ, заплатили?

Руководителем у Андрюши был журналист Николай Николаев, гордившийся тем, что за год снял триста шестьдесят пять репортажей, то есть, по одному каждый день.

Николая Николаева, как почётного труженика в редакции очень уважали. И даже сам главный редактор не раз ставил его в пример другим.

Поэтому, прежде чем что- то сделать, поехать на съёмки или пойти обедать, или приступить к расследованию, Медведев непременно шёл посоветоваться со своим начальником Николаем Николаевым.

Но поскольку сейчас Николаев был на выезде и в редакционной комнате, никого, кроме корреспондентки Елизаветы Листовой и журналиста Эдуарда Мацкявичуса, не оказалось, он опять достал мобильный и стал набирать текст. Лёша, понимая, что другу надо посоветоваться с начальником, стоял и молча ждал.

В этот момент, выскочившая вслед за ними в коридор, Ира, увидев их, закричала с негодованием:

- Вот только попросите у меня ещё что –нибудь для вас снять! Какой –нибудь лайф. Я сниму, ага! Ждите!

Проходящий в этот момент мимо неё координатор Неонового Тв Станислав Степанович Мормитко, подняв брови, с удивлением окинул снизу вверх Карацюпу, словно желая уяснить, что именно она собирается с себя снять.

- Ты чего оленины объелась? – На миг отвлёкшись от набирания текста, поинтересовался у неё Медведев, когда Мормитко ушёл.

- Ладно, ладно, Андрюша, - грозя ему пальчиком, сказала Ира, переводя взгляд с одного на другого, - И тебе Лёша тоже.

- А я что? – Немедленно пожал плечами Веселовский.

- Да вот то! Я вам ещё это припомню!

- Тебе долго ещё? – Спросил Веселовский Медведева, когда Ира ушла. – Не успеем пообедать. У меня съёмка в два часа.

- Вейт э минит. Ещё одну одна сек... – Пробормотал Андрюша, хмурясь. Он держал телефон возле уха.

Наконец, послышались гудки.

- Алло, девушка- сказал он в трубку. - Для абонента 31533, примите, пожалуйста, сообщение: Коля, у нас одна серьёзная разборка, и два трупа... Два трупа, я говорю! Да, два... и одно изнасилование. Нужен твой совет. Какие могут быть шутки, девушка? У меня программа горит! Два раза передайте через минуту.

- Чтоб у вас одни трупы всю жизнь были! – Пожелала им Ира, высунувшись из редакторской.

- А-ха-ха! – Рассмеялся Веселовский, бывший международником и часто ездивший в Америку. – Большое спасибо. Значит, я без работы не останусь.

- Да уж. – С чувством сказала Ира, которая не обратила его слова никакого внимания. Она адресовала все свои выпады Медведеву:

- Можешь прямо в морг переселиться, если тебе так трупы нравятся!

- Не, ну, в морг ещё рано, - перестал сразу улыбаться Медведев, убирая телефон в карман:

- Чего, пошли? - Спросил она Веселовского.

- Ага, - кивнул Лёша.

- Ребят, вы что, уходите? – Расстроенно спросила их Ира, выходя из-за двери в коридор:

- А я?

- Ты – не знаю, - Сказал Медведев. – А у нас время обеда.

Он посмотрел на часы.

- Ну, ладно вам, не торопитесь. – Сразу сменив тон с гневного на ласковый, сказала Ира. - Мы же одна команда, должны помогать друг другу. Сейчас поможете мне, а потом я вам.

Ира сделала такую многообещающую мину, что друзья переглянулись.

- О-о…- засмущались сразу оба друга.

- Чего, поможем? – Улыбнувшись, спросил Медведев Веселовского. Последний, зардевшись, как девица, кивнул.

- Вот и хорошо, пойдёмте, вы мне поможете, а потом все втроём пообедаем, - сказала Ира, поворачиваясь к ним спиной и так завиляв бёдрами, что оба друга покраснели до корней волос.

Лёша с Андрюшей переглянулись, а потом пошли не торопясь опять в редакторскую.

- Так на чём мы остановились? - Важно спросила Ира Андрюшу, усаживаясь на стул и подтягивая к себе блокнот. – Я написала: «Когда коряк идёт в тундру по большому...он берёт с собой оленя. А зачем, кстати»?

- Ну, как зачем? – Почесав затылок, бодро сказал Медведев. - Коряк облегчается, а олень подбирает то, что ему так нужно, восполняя этим дефицит соли в организме и замыкая этим как бы экологическое кольцо.

- Ой, как же ты талантливо выражаешься! – Похвалила его Ира, кокетливо поджав сложенные ножки и коснувшись рукой ноги сразу же заалевшего Медведева. – Не то, что он. Напиши за меня текст, Андрюш, а? – Попросила она. – Чего тебе стоит? А то у меня всё утро голова болит.

- Пусть лучше Лёша напишет, у него слог красочней, - перевёл стрелки на друга Медведев.

- Не могу, – сказал Веселовский. - Медведев начал, он пусть и заканчивает. Такое правило.

- Но я не могу, - вынимая с пояса пищащий пейджер в руки и читая сообщение, сказал Андрюша. - Ты же слышал, у меня два разбойных нападения и одно изнасилование. Надо смонтировать и озвучить.

- Ну, какие у тебя могут быть изнасилования? – Стала гладить его рукой по ноге Ира. Главное изнасилование у тебя будет здесь, – принялась она вдруг мурлыкать, расставляя ноги миллиметр за миллиметром в сторону и подтягивая наверх юбку, - если только не уйдёшь, конечно.

– Э-э…- Андрюша тупо уставился на оголённые Ирины ноги, раздумывая, что бы могло означать это предложение. Веселовский застыл с таким выражением на лице, будто ему под столом женщина положила стопу на гениталии и начала их поглаживать. Сцену испортил зашедший вдруг в комнату корреспондент Алексей Поборцев. Окинув взглядом троицу и поняв, в чём дело, он сказал:

– Андрюха, Лёха, не ведитесь и не помогайте ей! Это страшная женщина, она обманывает всех честных людей.

– Ой, только не надо грязи! – Презрительно сказала Ира Поборцеву, одёргивая юбку и поправляя на голове наушники.

– Точно. – Продолжил Поборцев. - Напишешь ей текст, а она тебе потом скажет: иди, мой Мурзик дрессированный, я тебя в лоб поцелую! Честно. Я ей уже писал несколько раз.

– Ну, спасибо тебе, Лёшенька за такую рекламу! – В неподражаемо малоросской манере, сказала Ира. – Подумаешь, всего один разок помог женщине, так всё, переломился…

– Вот, видишь? – Показывая пальцем на Иру, спросил Медведева Поборцев.

– Конечно! – снимая наушники, сказала Ира. – А чего ты еще хотел, кроме поцелуя. Мало тебе что – ли?

– Но ты же совсем не это обещала!– Краснея, сказал Поборцев.

– Ох, боже мой, уже и пошутить нельзя? Ты посмотри на этого пионера в старости! Кроватку ему расстилай! –Презрительно заметила Ира. - Если всем давать обломается кровать, слышал?

Она уставилась в монитор, где целая толпа коряков в это время танцевала под бубен шамана.

– Интересно, а слово «врас -ко-ря-ку…» - сказал Андрюша, - имеет отношение к корякам?

Ира не успела ответить, потому что из закутка, соседнего с Ириным, высунулась вдруг голова корреспондентки Лены Курляндцевой, которая раздражённо сказала:

– Вы можете прекратить свою болтовню или нет? Имейте совесть, я из–за вас текст не могу написать! Мне репортаж сдавать через полчаса в эфир, а у меня текст ещё не написан! Чего вы к ней пристали? У неё мёдом там что –ль намазано? Или дел у вас нет? Я сейчас Мормитко позвоню, чтоб он вас всех пристроил к делу!

Веселовский и Медведев, засунув руки в карманы и проворчав что-то вроде: нам есть, что делать, а вот девушкам отдельным тут явно делать нечего, удалились.

- Пойдем, может, тоже в буфет, - повернувшись ко мне, всё это время сидевшему в обнимку с газетами и выискивающего интересные темы для специального репортажа, спросила Ира, когда все ушли, -хоть чаю выпьем.

- Сейчас, выпишу кое-что и можно сходить, - сказал я ей, глянув на ее измученное лицо.

- Плохо выгляжу, да? - Тронув веки под глазами, спросила она.

- Нет, нормально. Но, может, поспать бы тебе не мешало.

- Это катастрофа! – Захныкала Ира, положив руку себе на лоб. - Представляешь, ещё утром я была за полярным кругом, а вечером мне уже надо написать. Я не успела в Москве приземлиться, а мне уже пишут: срочно нужен материал- нечем закрывать эфир. А у меня в голове тундра… В смысле пусто, понимаешь? Поможешь текст написать?

- Не вопрос, - сказал я - давай черновик.

Я иногда помогал Ире написать просто так, для тренировки.

- Какой черновик? – Испуганно спросила она.

- Обычный, где у тебя расписан материал.

- А у меня он не расписан пока…-пролепетала Ира.

- Ну, ты даёшь!

Я посмотрел на это очаровательное создание и подумал: «с луны она свалилась? Это же азы - расписать видео по тайм-кодам!».

Но вслух лишь сказал:

- Ладно, расскажи хоть тогда, в чем у тебя там дело.

- Это -конечно! Значит, так…

И Ира начала рассказывать о командировке в той обычной манере, в какой она рассказывала о фильме, который посмотрела недавно, о сумочке или о последних сплетнях:

- В-о-о-т…ну, а потом мы приехали в Полярный. Место так себе, я тебе скажу. В аэропорту дует, я чуть с толчка у них, там, в туалете не слетела. Бумаги туалетной нет даже. Холод жуткий, пока машину ждали, я к стеклу носом прижалась, еле отодрала. Чего смеешься? Выходим – белое безмолвие, как у Джека Лондона. Испугалась – жуть!

- Нет, подожди, это ведь тоже интересно… Командировка? И про неё тоже. Но лучше я тебе сначала расскажу, как мы там в ресторан ходили – это же уписаться можно!

В коридоре внезапно раздался шум и вслед за этим, с громким стуком в комнату ввалился всем своим огромным телом корреспондент Аркадий Мамонтов. Лицо у него было красным, словно его передержали на солнце, глаза бешено вращались, огромный живот угрожающе выглядывал из пиджака. Ворвавшись в комнату эдаким мощным ледоколом, он вспорол мерзлую поверхность редакторской тишины громким, как треск льда хлопком дверной ручки об стену. Таким сердитым я его еще никогда не видел.

- Я убью его!! Где он?! - Заревел он, войдя в комнату.

- О господи! Это еще что?.. – вздохнула Леночка Курляндцева, выглянув в проход из своего стойла.

- Где этот человек? – Продолжал реветь Мамонтов, выделяя каждое слово. - Где Точилин? Где эта сволочь?!

- Что случилось, Аркаша? – Подбежала к Мамонтову, Ира повисла на нём, как юная филистимлянка на плече Голиафа. Но Аркадий, будучи не в настроении, стряхнул ее с себя одни могучим движением живота.

- Где он? Ты его видела?

- Кого?

- Точилина!

- Нет. – Испуганно замотала головой Ира.

- Убью, слизняка!

Сказав это, Мамонтов обвёл глазами редакционную, и после этого вышел, снова хлопнув дверью.

- Чего это с ним? – Спросила меня Ира.

- Понятия не имею, – вскинул я плечами. Ира расстроено посмотрела Аркаше вслед. Она была с ним в очень дружеских отношениях.

Обычно, приходя утром на дежурство, Мамонтов, как и все брал кипу свежих газет и садился с ними в свой угол. Ира пристраивалась с ним рядом. У нее не было своего стола. Вернее, свой стол экологической программы, она делила ещё с двумя корреспондентами, которые садились за него по очереди. Если её стойло было занято, то есть, по монитору смотрели некий отснятый материал, Ира садилась на стул рядом с Аркадием, с пилочкой для ногтей, закидывала ногу на ногу и начинала мечтать о расследовательской журналистике, которой занимался Мамонтов, тихо покачивая одной ножкой в такт своим мыслям. Соседство с именитым журналистом делало ее мечту осязаемой. Аркаша, читая газеты, время от времени бросал на нее косые взгляды и, сканируя Иру, как сельдяной кит нерпу, хищно раздувал ноздри. Наконец, отложив газету, он начинал смотреть на нее откровенно похотливо. Поймав его взгляд, Ира ослепительно улыбалась. «Ну, чего ты, чего ты щеришься?», - ласково спрашивал ее Мамонтов. «Любви, может, хочу», – работая под дурочку, отвечала ему Ира, ведя свою женскую игру. «Какой, какой любви?» - плотоядно улыбаясь, мурлыкал Аркадий. «Плотской» - так, словно речь шла о желании поесть суп, говорила Ира.

- Ира!!! - Надвигался на неё, как бастионный таран на замковую стену Аркаша. «Ты играешь с огнем! Тут тебе не Шапитовка, ухаживаний не будет!» « А что будет?» - наивно спрашивала Ира, быстро моргая. «Будет жесткое… повторяю, очень жесткое воздействие в определённую зону! - Витиевато формулировал Аркадий.

– Ой, а где она, эта зона, покажешь мне? – Продолжая играть под дурочку, удивлённо спрашивала Ира. - Вернее, это куда, Аркашенька?

- Это туда, детка, где у коней ничего не видно из-под хвоста! – Куртуазно объяснял Аркадий, продолжая раздувать ноздри.

- Фу, как это не романтично! – Затыкала нос пальчиками Ира, перед тем, как продолжить подпиливание ногтей.

Какое –то время они сидели молча, изредка поглядывая друг на друга. Через некоторое время она опять спрашивала корреспондента:

- Аркаш, а ты вообще сегодня как…свободен?

- Когда? Прямо щас?– Пугался вдруг Мамонтов, моментально покрываясь красными пятнами.

- Ну, да, сейчас, а когда же ещё? – Улыбалась Ира.

- А для чего? - Напружинивался Аркаша, облизывая губы.

- Ну, если бы ты мне помог сейчас текст написать, то всё может и произошло бы… однажды.

- Что, хочешь меня припахать? – Догадывался сразу Мамонтов, понимая, что его элементарно хотят использовать.

- Ну, да, Аркаш, а то у меня всё не получается что -то….

- Скажи, как у тебя как программа называется, - интересовался Аркадий, разочарованно заваливаясь обратно в своё кресло.

- «Четверг», Аркашенька, ты же знаешь, - удивлённо отвечала Ира. - Ты ведь в курсе! Чего ты спрашиваешь?

- Вот, после дождичка и помогу.... - Бурчал Мамонтов, погружаясь снова в разворот газеты.

- Аркаш, ну, пожалуйста, ну, помоги, - начинала канючить Ира. – А то у меня не выходит.

- Я занят! - Разворачивал этот Голиаф одной ногой от себя мобильный стул на колёсиках вместе с сидящей на нём Ирой, углубляясь снова в газету. - Не видишь, изучаю фактический материал, так что отвали.

- Какие вы все мужчины…грубияны! – Семеня ножками по полу, двигалась тогда Ира к кому-то из дежурных корреспондентов, продолжая подпиливать на ходу ногти. Подъехав и сказав «привет» кому-нибудь, она вздыхала и начинала разговор за жизнь, думая, как бы так ухитриться сделать так, чтобы добряк сам предложил написать за неё текст.

Как я уже говорил, корреспондентское место в Неон ТВ называлось здесь «стойло». Столы журналистов были отделены друг от друга щитами. Таким образом, рабочая зона репортеров на Неоновом Телевидении действительно напоминала конюшню. Философски осмысливая этот факт, я прихожу к выводу, что в этом был смысл. Не зависимо от твоих бывших заслуг, тебе предлагалось поучаствовать в соревновании, призом за которое были деньги и популярность. В Неон ТВ очень неплохо платили. На выданную премию можно было сразу приобрести себе подержанный автомобиль. Когда Неон Тв, наконец, прикрыли, люди тут совершенно искренне горевали о потерянных возможностях и работе.

Многие из журналистов Неон ТВ прежде работали на советском телевидении и в прессе. Кто-то из них, как, например, Аркадий Мамонтов, добился на прежнем месте работе уважения коллег и популярности среди читателей. В Неон Тв им приходилось всё начинать сначала. Я, придя из телекомпании "VD", где личных рабочих мест не было вообще, наравне с маститыми получил вдруг в свое распоряжение стол и компьютер. Не думайте, что все тут одинаково пригодились. Несмотря на хорошие зарплаты и относительную свободу действий, на Неон Тв была текучка и ещё какая! Советская привычка некоторых журналистов ощущать себя третьей властью, трясти корочками АПН или агентства ТАСС перед лицами людей, делала их просто невыносимыми, и с ними приходилось расставаться. На Неон ТВ ценился талант и только он один. Здесь всех ставили на одну стартовую ленту. Хочешь стать частью обоймы? Докажи, что выстрелишь! Это было время начал. У маститого журналиста, вроде Мамонтова не было никаких преимуществ перед таким новичком, как я. Но Аркадий имел больше опыта, был мудрее и поэтому, если мне нужен был совет, то я шел к нему. А он не скупился их давать. В знак благодарности потом я привозил Мамонтову из командировок подарки – чарджоуские дыни, самаркандские фрукты…Короче, мы подружились.

О, это был глыба, а не человек! Во всех смыслах. В нём было без малого сто пятьдесят килограммов живого веса и ростом он тоже был ого-го! Вместе мы были похоже на Пата и Паташона или тысячную купюру рядом с полтинником. Лично мне Аркадий в разное время напоминал то маньчжурскую сопку, в которую стукнул осколок научной космической станции, то порыв ветра, наполнивший брезентовый парус, то небольшую гору, в которой назревает всемирный мышиный заговор. Даже не знаю какое из этих сравнений более точное. Кроме того, в Мамонтове было что –то очень пионерское. Ещё в раннем возрасте я заметил, что есть дети, с которыми я был хотел играть во дворе, а есть такие, с которыми бы не хотел. Так вот Аркаша был из тех, с которым бы я играл во дворе с большим удовольствием!

Начиная новую тему, он звал меня, приводил в какое – нибудь кафе, сажал перед собой и спрашивал: «Молчать умеешь»? Он обожал делать тайну из всего. Даже спустя годы, он не оставил этой привычки разговаривать тет – а-тет в полупустых кафе или на задворках улиц. Покинув позднее Новое ТВ, когда Аркадий работал на одном из каналов Старого Телевидения, он этой привычки не утратил. Обычно, если он кого -то приближал, то общался он с этим человеком только кулуарно... Правду говорят, что есть привычки, которые как кашалот тюльку забирают всего человека. Но тогда, в 94 -ом вместе с китами в сети Неонового ТВ в одном косяке шли и рыба -ангел, и рыба -чёрт, и безобидная селёдка, и акулы, и рыбы -клоуны, и рыбы – прилипалы, к коим, мне кажется, принадлежала Ира Карацюпа. Но Аркаша - это я точно знаю - был единственным в своём роде удачливым рыбаком с удочкой на берегу.

Глава четвёртая

Мамонтов

Как я уже сказал, с Аркашей мы дружили. Мамонтов так же, как и я, родился в Сибири. Его мама когда -то была режиссёром и директором студии документальных фильмов в Новосибирске. В Москве Аркадий одно время работал в Агентстве Печати и Новостей, а затем подался на Новое телевидение. Тут он раскрылся в полную силу. Мамонтов тяготел к очень дефицитному на телевидении жанру расследования. Он мог подолгу высиживать в засадах, которые сам же организовывал, месяцами выслеживать добычу, и когда она, наконец, потеряв бдительность, возникала перед ним в полный рост, он мог совершенно бесстрашно кинуться к ней с микрофоном, на ходу ошеломив его вопросом: "а расскажите нам, пожалуйста, чем вы тут сейчас занимались?". Его репортажи давали неизменный рейтинг, вызывая закономерный интерес у публики.

Владелец канала Владимир Гусинский лично выказывал Аркадию уважение, выписывая ему эксклюзивные премии. О том, как любил Гусинский награждать подарками журналистов - отдельный разговор. Однажды ведущая новостей Татьяна Миткова, выйдя из телецентра на улицу остолбенела, увидев рядом с подъездом трейлер, на котором обвязанный громадным алым бантиком возвышался новенький тёмно-синий "Опель". Так Гусинский отблагодарил ведущую вечерних новостей за серию высококлассных рейтинговых выпусков. Как после такого подарка будешь плохо работать?

Все мы, работники Неон Тв, поэтому мечтали сделать что -нибудь выдающееся, чтобы заслужить похвалу Владимира Александровича. Однажды Мамонтов, отведя меня в сторону, тихо сказал мне: "хочу тебя пригласить на свой день рождения". "Супер!", обрадовался я. "Сам Гусинский приедет!", шёпотом добавил он. "Но зачем?", испугался я. Богатые люди, тем более олигархи, были для меня загадками, кем -то вроде инопланетян. Воспитанный советской школой, я был бессребреником и не знал, как на них нужно реагировать – благодушно или как матрос с «Авроры» на буржуазную статую: «хто бабе руки оторвал»? В присутствии олигарха, я ощущал себя кроликом в компании льва. Думаю, что и в Аркаше присутствовала эта робость, поэтому он решил позвать на день рождения друзей. "Сказал, хочет лично поздравить", шепнул мне он. "А кто ещё будет?", спросил я на всякий случай. "Ведущий новостей Миша Осокин, его жена Лена, Славик Грунский, спецкорр Хабаров, ты и Киселев...".

- Киселёв?! - Ужаснулся я. Этого человека я боялся, как огня. Евгений Киселёв вёл на канале итоговую новостную программу. Этот человек был для меня такой же загадкой, как и Гусинский. Степенный, солидный, он с важным видом ходил по телецентру, возвышаясь над корреспондентами, как "Титаник" над флотилией лодок. Я ведь ещё не знал тогда, что и судьба у него будет примерно такая же! Отдельная. Но - не о том сейчас речь.

Короче, я не знал, как себя вести в компании миллионера и владельца медиагруппы!

И всё же в назначенный день, мы с Грунским и Хабаровым приехали к Мамонтову домой, как договаривались. Аркадий жил с матерью в старом доме, пятидесятых годов постройки. На лестничной клетке, куда мы вышли покурить, было тесновато. Оконное стекло межэтажного пролёта, закопчённое от времени и треснувшее по середине, едва пропускало уличный свет. За окрашенной зелёной краской сеткой громыхал с раздвижными дверями лифт.

Грунский, чтобы развеселить нас, стал вдруг рассказывать о своих любовных приключениях, и мы, всегда принимавшие его россказни с преувеличенным вниманием, от души смеялись. Любопытные до разных пикантных подробностей, мы без конца подзадоривали Славу, то и дело спрашивая его: "ну, а ты чего? А она чего?".

Вдруг заработал лифт. Аркадий посмотрел на часы и сказал:

- Это они. Давайте-ка в дом.

Мы зашли и сели за стол. Я сел рядом с Грунским. Слева от меня примостился Хабаров. От Грунского справа должен был сесть Мамонтов. Напротив него должен был сесть Киселёв. Место во главе стола оставили для Гусинского. Напротив меня сейчас сидели Осокин с женой Леной. Всё было, кажется, правильно.

Тилимкнул дверной звонок. Мать Мамонтова Алевтина Ивановна открыла дверь и тут же засуетилась: "Ох, какие гости! Ох, какая честь!" и всё такое. Мы встали, чтобы приветствовать начальство. Зашёл Гусинский, улыбчивый, не начальственный, демократичный. Следом Киселёв - полная его противоположность - с неподвижным лицом, вальяжный, дорого и с шиком одетый. Следом за ними грузчики внесли какую -то коробку. Как оказалось потом, с телевизором-плазмой. Я оглядел жилище Аркаши. Квартира была хотя и большая, но однокомнатная. На кухне уже висела плазма. В соседней комнате тоже стоял телевизор. Куда интересно ещё одну такую громадину вешать? Весь дом был заставлен по образцу зажиточной советской семьи - мебелью, хрусталём, фотографиями и картинами.

Алевтина Ивановна всё ещё суетилась, предлагая Гусинскому устраиваться за столом поудобней. Тут лишь я заметил, что еврея Гусинкого посадили во главе стола под большой иконой Божьей Матери. Гусинский, кажется, тоже это заметил, и, насупившись, замолчал. Никто не мог говорить в присутствии высокого гостя. Тишина была оглушительной. Мне отчего-то было неловко, что мы, все настолько талантливые, не можем развеселить гостя. В квартире был слышен лишь голос матери Мамонтова, которая бегала из кухни в комнату, без конца напоминая о грядущих пельменях, которые она сама лепила. В этой семье, по русской традиции, пельмени подавали на десерт. И следовало не особо наедаться, чтобы оценить их по достоинству.

Киселёв, сидевший рядом с Гусинским, о чём -то негромко с ним переговаривался. Следуя их примеру, также негромко стали переговариваться и мы. Неожиданно Лена поинтересовалась, понравилось ли мне в Америке (я лишь недавно приехал из командировки оттуда). Оказалось, что они собирались с Мишей поехать в Чикаго летом к друзьям, и им было интересно, как там. Я рассказал, что мне понравилось, и что нет, попутно вспомнив историю, которая приключилась со мной в Нью-Йорке, где меня поселили в одном номере с русским парнем, который оказался гомосексуалистом. (Эту историю я подробно описал в одной из глав). Этот парень, как потом выяснилось, был редактором передачи на одном из образовательных каналов. Так же, как и меня, его послали в Америку на учёбу по приглашению Конгресса США. Поначалу эта история не вызвала за столом большого интереса. Все лишь сдержанно хихикали. Но затем, выпив немного, я разошёлся и стал рассказывать об этом в деталях. Уж что -что, а быть ироничным на Неон Тв меня научили! Осокин, бросив есть, вдруг покрылся пятнами и стал валиться на бок от смеха. Лена, забыв про Гасинского, в какой -то момент тоже захохотала во весь голос. Грунский и Хабаров стали подпрыгивать на месте от душившего их смеха, забыв про еду и высокое начальство. Киселёв и Гусинский, нехотя прислушиваясь к этой истории, изо всех сил делали вид, что к ним наш междусобойчик не относится. Когда я кончил рассказывать, Киселёв тяжело вздохнул и, покачав головой, сказал:

- Возмутительно!

Не очень было понятно, к чему относилась эта фраза, к моему рассказу или то, или к тому, что на нашем телевидении есть и такие люди.

- Да уж, это точно, - поддакнул Киселёву Гусинский.

Наконец-то, принесли пельмени, сделанные по сибирскому рецепту. Все их попробовали и стали хвалить. После этого Гусинский и Киселёв начали вставать, сказав, что им обоим пора. Как их не уговаривали Мамонтов с Алевтиной Ивановной остаться на чай, они не соглашались. Гусинский, одевшись, сразу вышел. Киселёв, надев пальто, задержался, чтобы сказать нам:

- Безобразие! Вы даже не отрыли подарок, чтобы посмотреть! Кто так делает?

И ушёл. А мы остались сидеть, как оплёванные. Получалось, что все мы, включая Аркашу и Алевтину Ивановну, невоспитанные, грубые люди, которые не знают, как себя вести в присутствии высоких гостей.

- А чего его смотреть? - Спросил Осокин, когда за Киселёвым закрылась дверь. - Телевизор, он и есть - телевизор!

И все закивали, бормоча: "да, да". Однако в душе у каждого остался гадкий осадок. До самого конца застолья мы сидели с постными лицами, думая: что же с нами теперь будет? Ведь это мы не кого-нибудь обидели, а двух самых больших начальников в телекомпании!

Глава пятая

Две свиньи

Хорошо, что оргвыводов после этого нашего застолья руководство так и не сделало. Вот, что значит перестроечные времена! Прошло время, и об инциденте забыли. Мы продолжали работать и даже получать иногда премии. Что ни говорите, а работа в частной компании отличается от работы в компании государственной! Там бы нам за такое непременно организовали выволочку. А здесь меня просто перестал замечать Киселёв. Будто кошка между нами пробежала! Я с ним здоровался, он лишь высокомерно кивал в ответ. Вот и сейчас, проходя мимо нас с Карацюпой, в ответ на наше приветствие, он лишь сдержанно кивнул нам обоим.

- Чего дальше? - Спросил я Иру, провожая ведущего глазами.

- Ну и вот, представляешь, в Полярном у меня деньги украли из гостиницы, – затараторила снова Ира, замедляя шаг, чтобы рассказать. Я аккуратно потянул её за собой, посмотрев на часы, чему Ира сразу подчинилась. Мимо нас, топая, пробежал снова Мамонтов, задев слегка локтём Иру и даже не извинившись.

- Ничего себе! – Возмутилась Ира, потирая локоть. – Чего он носится, я не пойму?

- Да откуда я знаю? Продолжай. Что там дальше было, ну?…

- Что, «ну»?! Двадцать пять тысяч у меня сперли! Вот тебе и «ну»!

– Кто ж в гостиницах деньги оставляет? - Удивился я.

- Ну, дура я, что с меня возьмешь! В общем, звоню я оттуда сюда в телекомпанию, говорю: так, мол, и так, деньги потеряла. Они: трать свои, потом возместим. Я сунулась в банк, а там говорят: такие пластиковые карты, как у вас, мы не обслуживаем. О-па!

- Ну и как же ты выкрутилась?

- Как, как…Звоню местному губернатору, представляюсь, говорю, что я из Неон Тв, потом говорю: какой у Вас красивый город, какие милые люди, то – се, как все здорово, давайте я у Вас интервью возьму, а потом как бы случайно так роняю– только пришлите за нами транспорт, а то, знаете, в вашей гостинице нас ограбили. Тот сразу–как? Что?! Какой позор! Мы разберемся... Я говорю – ну, это ладно. А не могли бы Вы нам помочь рассчитаться за проживание как -нибудь? А то у нас денег нет. Ладно, говорит, приходите завтра, попробуем помочь.

- Помог?

- Да помог. – Ира потрогала лоб. – Лучше б не помогал…Прислал деньги в сопровождении двух полковников милиции и двух членов городского собрания, представляешь? А те говорят: поедемте с нами, мы там стол организовали, будем сейчас вас чествовать. А говорю: меня?! Ну, я естественно головой мотаю, мол, только этого не хватало. А они: это приказ, а приказы не обсуждаются. Я стою, смотрю на них, под глазами круги, не выспалась, ноги, как валики диванные, руки, как пакли после этого вездехода…

- Какого вездехода? Ты про вездеход что –то ничего не рассказывала.

- А-а, так это я с мужиком там одним познакомилась, который за нами в гостиницу на вездеходе приехал, представляешь? Классный оказался парень! Предложил нам покатать по ночной тундре. С фарами! – Ира заулыбалась.

- Ну, и?

- Так я же и говорю: еле утром приехали. И деньги пропали…

- Может это он и спёр?

- Откуда я знаю? – Сказала Ира. – Может, он. А, может, сами потеряли. Там мы еще много чего с собой брали, чтобы не замерзнуть ночью: водки пол ящика, спирта два литра...

Я уставился на неё, думая: «надо же, такая ромашка с виду, прямо традесканция и два литра спирту высосала, не вяжется как –то».

- Ну, ты слухай дальше. – Как ни в чём не бывало, продолжила Ира, потянув теперь уже сама меня дальше по коридору. - Сижу в номере, передо мной на столе двадцать не отсмотренных кассет стопочкой, эфир послезавтра, оператор на диване спит пьяный в хлам, техник в углу сидит напивается…а я не знаю, как камеру включить и эти еще приперлись – здрасьте! У нас приказ. Поехали к нам пить...

- Кто?

- Да опричники эти их губернаторские! Время главное к ночи! Посчитала - в Москве уже три часа! Я им говорю: дайте я хоть в душ схожу. А они – зачем, если у нас пьянка в бане. В какой, спрашиваю, бане? Вы чего, говорю, сказилысь, мужчины?! Я в баню? С вами? Да я вас впервые вижу! Они говорят мне: нет, нет, не волнуйтесь, ничего такого, просто это традиция у нас такая…Ну, думаю, началось…Будет сейчас ирония судьбы или с легким паром! Прикинула, туда – сюда, а ведь выхода нет. За номер-то платить надо! Думаю – а, ладно! Пусть хоть все поимеют, лишь бы до дома доехать! Надела платье, выхожу, говорю – вот она я, красавица! Берите меня на главную роль с Мягковым! (она имела в виду название водки). А они говорят: ну, ладно, берите с собой оператора и поехали. Я их спрашиваю ошеломленно: зачем вам оператор? Он вон уже спит давно без задних ног. А они: мы задолженность вашу погасили из какого-то своего фонда, не могли бы вы нам за это снять нашу тусовку для архива, в знак благодарности, что ли...

- Ну, думаю, вообще супер! Лучше б они ко мне приставали всю ночь, чем такое…Бужу техника, говорю: пошли, снимать надо. Он говорит: ща! И падает на пол. Я стою, глазами хлопаю, эти в коридоре ждут, оператор спит, техник в сосиску пьяный.

- Ну, и что ты сделала?

- Угадай?

- Не знаю…

- Взяла штатив, камеру, выношу все, говорю: помогите донести, я сама сниму.

- Ты ведь даже не знаешь, как камера включается! – Удивился я.

- Да в том-то и дело! Но, думаю, раз уж начала блефовать, надо же до конца! Где наша не пропадала!

- Ну, ты даешь…

- А то! Новости -наша профессия…

Мимо нас, громко топая, со свирепым лицом прошёл в обратную сторону Мамонтов.

Не говоря ни слова, мы с Ирой проводили его глазами.

- Просто не обращай внимания, - посоветовал я, беря её за локоть, - продолжай.

- Ну, приезжаем мы в баню, а она больше, чем вся наша редакция. Мужики ходят обёрнутые в полотенца, такой бассейн, как у нас озеро под Херсоном, которое в море впадает, шаечки, девушки какие -то в халатиках…

Мимо нас по коридору, перпендикулярному тому, по которому мы шли, глумливо ухмыляясь прошествовали Лёша Веселовский и Андрюша Медведев. Лёша, увидев Иру, сделал ей шутовской реверанс, Андрюша изобразил мелкий книксен.

- Идите, идите, девочки, не до вас сейчас, - спровадила их рукой Ира. - Так вот, я им говорю, опричникам этим: режьте меня, бейте, но я раздеваться не буду. Они смеются: не надо, конечно, если не хотите. Вдруг выбегает из парилки мужичок – маленький, толстенький, полотенцем обернутый. Мне шепчут: это губернатор. Я представилась, он спрашивает: ну что, снимите мое ежегодное послание? Я его отвожу в сторонку и честно говорю: так и так, не обессудьте, не умею я с этой хреновиной обращаться. Если у вас есть кто на примете – пусть снимает…

- Сняли? – Спросил я.

- Нет. Но он хороший мужик оказался. Нет, так нет, говорит. И спрашивает: а зачем же тогда сюда приехали? Я ему говорю: как? Нужда заставит, приедешь! Он смеётся: да ладно, говорит, мы бы вам и так денег дали. Подумаешь… Мы же сибиряки!

Ну, потом еще мы с ним обменялись телефонами и он мне звонил…

- Приставал?

- Упаси Бог! Напоил просто. До свинского состояния. Еле уползла…Это уже вторая бессонная ночь была подряд. Теперь вот мучаюсь.

- Ну, это так сказать издержки профессии.

- Это уж точно…

- Поможешь написать текст?

- Ну, если в качестве дружеской поддержки.

- Ой, вот здоровья тебе! - Ухватилась за мои руки Ира. - Давай, пошли, я тебя чаем угощу!

- Да я и сам в состоянии...

- Вот только не вздумай отказаться!

Утром в ресторане «Две свиньи» рядом с Телецентром было не так многолюдно, как днём. Возле стены за столиком сидели все те же Леша и Андрюша, шедшие точно следом за нами и оказавшиеся в очереди непонятным образом впереди нас. Увидев Иру, Медведев послал ей воздушный поцелуй. Ира в ответ выставила ему средний палец руки.

Взяв еды и чайник чаю, мы подсели к корреспонденту Гапонову или Гапе, как его все называли и спецкорру Славе Грунскому, по прозвищу Груня. Слава слыл в редакции настоящим мачо. Стройный, мускулистый, всегда отлично одетый и приятно пахнущий, он был мечтой экзальтированных корреспонденток и телевизионных педерастов. Когда наш штатный гомик Павел Лобков приходил на работу, то, увидев за рабочим столом Груню, сразу кидался к нему, чтобы его приласкать. У Славы была привычка сидеть, закинув ноги на стол. Груня даже не успевал опомниться, а Паша, налетев на него, как коршун на овцу, уже засовывал ему руки под штаны, приговаривая: «О-о, какой здесь мужчина! Побыкуем? Ну, давайте побыкуем, Слава!». Специально для Лобкова, кстати, на доске в корреспондентской изобразили двух мужчин с рогами, под которыми красовалась подпись: « В помещении не быковать!» Пашу это никогда не останавливало. Смешно задирая ноги, смеясь и краснея, Груня слабо отбивался от Лобкова. Краснел то он краснел, конечно, но ему, по-моему очень импонировало внимание такого маститого телевизионщика, как Паша. Женщины, кстати, тоже не оставляли Славу без внимания. Сама телеведущая Таня Миткова, здороваясь с ним, иногда очень фривольно прижималась к Славе всем телом. Среди коллег Груня слыл общепризнанным знатоком женщин, активного отдыха и культуры Югославии. Сербский язык был у него вторым. Он и внешне был очень похож на серба – высокий, статный, с мужественным лицом и гладко зачесанными назад темными волосами.

- Можно мы к вам подсядем? Вдвоём с девушкой? – Спросил я их обоих, но прежде всего Гапонова, который в обществе женщин чувствовал себя несколько напряженно.

- Можно, но…с девушкой… – Гапа с улыбкой покосился на Иру, – мы здесь такие вещи обсуждаем.

- Я не девушка, я журналист! – Строго заметила Ира. Не дожидаясь разрешения мужчин, она села, вызвав этим смех за соседним столом, где сидели Медведев и Веселовский. Повернувшись на смех, она показала им кулак. Медведев и Веселовский прыснули.

- Не обращайте внимания, – объяснила она нам троим своё поведение. - Некоторые тут ревнуют, когда я с мужиками сплетничаю.

Гапонов хохотнул, посмотрев на Веселовского с Медведевым. Грунский, откинув голову, разочарованно вздохнул, отводя глаза в сторону. Они с Гапой обсуждали его последнюю командировку и присутствие Иры могло сделать общение куда менее интересным. Но Гапа сказал, несколько жестоко посмотрев на Иру:

- Ладно, раз человек просит, значит, не обращаем внимания!

- Что, прямо совсем? - Слегка покраснел Груня.

- Конечно! Ну, сколько в этот раз? – Нетерпеливо спросил Гапа, подмигивая Груне и бросая игривые взгляды то на Иру, то на меня.

- Пять, – несколько смущенно ответил Слава, отправляя в рот кусочек жареной семги. Как любой нормальный Геракл, он вел счет своим подвигам.

Мы с Гапой одобрительно закивали головами, мол, пять нормально, кучно кладешь, не потерял сноровки, молодец, ничего другого мы от тебя и не ждали!

- Причем с первой я начал еще в самолете, – продолжил Слава, отпив из чашечки кофе.- Можно сказать, всю дорогу пролетел в сортире. Так мы с ней в обнимку и вышли в Анталье, пошатываясь и попахивая туалетным дезодорантом. Очередь в Water Сloset была до первого салона.

- Ну, это технические подробности, – улыбнулся Гапа. – Клозет - он на то и closed чтобы быть закрытым. Дальше что?

- А что дальше? Дальше – все, как обычно. – хохотнул Груня: трусики, замочки, поцелуи ...

- В губы? – Спросил Гапа, издав томный стон.

- Естесно...

- Ну, поцелуй в губы, это даже в индийском кино разрешают уже делать, - трезво рассудил Гапа.

- Нет, в эти губы ещё не разрешают, - серьёзно заметил Грунский.- Я не те губы имел в виду.

- А какие? - Не понял Гапонов.

- Те, что ниже талии, да, Груня? - Спросил я, усмехнувшись.

Ира вдруг поперхнулась, бросив на тарелку откушенную котлету, проткнутую вилкой и выхватив из держателя салфетку, стала нарочито тщательно вытирать рот:

- Переперчила я всё -таки!

- С перчиком надо поосторожней быть…-довольно заулыбался Гапа.

- Ничего, ничего…-замахала рукой Ира, трогая без конца шею. – Это..не из – за вас. Общайтесь, пожалуйста. Тут из окна просто дует что -ли.

- Закрыть? - Галантно предложил Гапа.

- Да, если можно. Вы продолжайте, будто меня нет. Я послушаю.

- А, ну, и чего дальше, Слава? – Встав, толкнув окошко, чтобы прикрыть его, а затем сев на место, спросил Гапа.

- Захожу в номер - а там такая горничная! – Как ни в чём не бывало, продолжил Грунский, - Ноги прямо от шеи, грудь - во, глаза, как два блюдца. - Продолжил Грунский. - Ну, и, короче - понеслось...

- Что, прямо сразу? - Не поверил Гапа, насмешливо сверля глазами то меня, то Иру.

- Да. А чего время зря терять? Они же там готовы для этого. Одна там пыль вытирала. Я -то- сё, не помочь, говорю? Сзади подхожу, трогаю её так...

Ира перестала есть, уставившись на Грунского.

- Она мне говорит: ну, если вы настаиваете! И улыбается мне, понимаешь? Я чемодан с кровати убираю, наклоняюсь, чтобы его под кровать сунуть, нечаянно смотрю ей под юбку, а там, мать честная, два копчёных окорока и тряпочка вместо нижнего белья! Честно! Ну, погоди, думаю. Подхожу, одной рукой вместе с ней беру её руку с губочкой, другой обнимаю и говорю на ухо: что -то у вас передничек замялся, давайте я вам его поглажу...

Тут Груня слегка откинулся на стуле, чтобы показать, где именно он гладил горничную.

- А она? – Прямо-таки выструнился на этих словах, как охотничий пёс, Гапа.

- А она что – Повторил Грунский. – Она мне: мсье, говорит, если вам нужны удовольствия...

- Вот так запросто что-ли?

- Да.

- А ты?

- Я -что? Сколько, говорю? Она: для вас - сто пятьдесят долларов.

- Чего -то дорого, - зачесался Гапа.

- Да. Поэтому я говорю: слушайте, давайте по любви, а?

- Она - нет, это против моих правил.

- Я говорю: а мне давать деньги за любовь - это против моих правил!

- Во класс! –Засмеялся Гапа. - И на чём сошлись?

- Она мне говорит: давайте сделаем вид, что это по любви, а потом вы мне дадите мне сто пятьдесят баксов просто, как подарок.

- Хитрая! – Покосился на Иру Гапа.

Вскинув плечами, Ира продолжила есть.

- Ага! А я ей говорю: не, максимум семьдесят.

- И чего она? - Спросил уже я.

- Вы жадный, говорит, мсье. Ладно, будет сто.

- Я говорю: ладно, пойдёт. Лёг на кровать, типа устал очень и хочу отдохнуть. Вдруг чувствую, мне штаны она снимает и потом: о-о, у-мм, мм...

Ира вдруг снова закашлялась, схватив себе рукой за горло.

- Что случилось? - Заботливо поинтересовался у неё Гапа.

- Ерунда, просто в горло что -то попало. - Захлопала глазами Ира. – Надо наверно компотик себе взять ещё, запить.

- Да, да, сходи, - посмотрел на неё насмешливо Гапа.

Но Ира почему-то продолжала сидеть.

- Груня, что надо делать, если девушке что-то попало в горло? – Спросил Гапа, глядя на неё.

- Надо проглотить, – авторитетно заявил Грунский.

Повисла пауза, во время которой трое мужчин, с красными, как свекла лицами, начали медленно сползать со стульев под стол.

– Ой, ну что вы в самом деле такие двусмысленные! – Возмутилась Ира, вставая из-за стола. – Человек просто сказал: «проглотить». А вы сразу напредставляли себе невесть что!..

– Форму-то смотрю не потерял! - Вытирая слезы салфеткой, которую он успел взять из держателя, стал усаживаться опять на стул Сапа, провожая глазами Иру, которая пошла за компотом.

Груня, по своему поняв комплимент, показал бицепс. Гапа потрогал и с уважением закивал, улыбаясь во весь рот.

В свободное от работы время Грунский в самом деле тренировался в спортзале, общался с приятелями и флиртовал с дамами. На работу он ходил редко. Груня принадлежал к тому успешному типу мужчин, которые могли месяцами не приходить вовремя на работу, и им это сходило с рук. Когда утром в корреспондентскую вбегал очередной взлохмаченный редактор, истошно вопя: «где Грунский?! Где его материал? Он должен снимать манифестацию у Белого Дома! Он вообще сегодня появлялся на работе?», все репортеры начинали улыбаться в стол, качая головами и отбивая такт ногой. Слава появлялся часа через три – четыре часа свежий, бодрый, с лёгким загаром, гладко выбритый, отдохнувший, благоухающий. На вопрос: «как манифестация?» пожимал плечами: «Нормально. А что, кто-то опять бастует?». Слава Грунский серьёзно относился в жизни только к двум вещам – кунг фу и своим амурным приключениям. Тренировался он ежедневно по несколько часов в день, до крови сбивая костяшки пальцев. Примерно столько же времени он уделял сексу. Ничего удивительного, что все его истории касались женщин. Приезжая в очередной раз из отпуска, он, как правило, звонил по мобильному Аркаше Мамонтову или Гапе, неизменно назначая им встречу в ресторане "Твин Пигз" возле Останкинского телецентра. Там они вместе обедали и смаковали его истории. На обед Слава неизменно заказывал себе свежевыжатый морковный сок, блюдо из семги под названием «Слезы счастья» и жестяную коробку с сигариллами «Кафе-крем». Но сегодня Аркаша почему -то с ним не пошёл, отказавшись обедать. Вместо него заявился Гапа, то есть, корреспондент Сергей Гапонов:

- И чего дальше? – Спросил он Грунского.

- Дальше? А дальше что… - пожимал плечами Груня - дальше мы зажигали. В этот раз мы зажигали классно! Это же Паттайя, любимое наше место отдыха. Любой каприз за твои деньги. На наших глазах даже одна семья распалась.

- То есть? – Не понял Гапа.

- Ну, была там пара одна, муж и жена. Муж – парень, лет тридцати пяти все к нашей компании стремился. А у нас мужики, все как на подбор – здоровые, накачанные, боксеры в полутяжелом весе. Десять человек. Я самый маленький, прикинь? (Грунский был ростом метр восемьдесят). Ну и телки к нам, как мухи на г…, то есть, на мед, в общем, тянулись. Ну и муж этот подойдет вечно, ткнет в какую-нибудь пальцем и спрашивает: а это что за баба, а эта чья? А это что за телка? Ну, и загулял, в общем. А жена, глядя на его выходки, тоже пошла налево. Ты же знаешь баб, если у них на глазах такое делается – они тут же отомстят. Одним словом, пока муж ее с девкой какой-то занимался, жена тоже стала изменять ему, причем в нашей же компании.

- Надеюсь, ты с ней это не делал, Слава? – С нарочитым упрёком спросила Ира Грунского, вернувшись с компотом и присаживаясь.

- Конечно, нет! - Замотал он головой. - Как ты могла подумать? Не сразу. Я был у неё вторым. Или третьим, не помню уже.

- Муж-то наверное так ничего и не узнал, раз ты жив? – Смеясь, предположил Гапа.

- Не угадал. Ему все стало известно на следующее же утро. Он устроил грандиозную истерику, объявил о разводе и улетел в Москву.

- Один улетел? – Удивилась Ира, отпив из стакана.

- Конечно. Жена осталась. Не пропадать же путевке. Тем более, что может быть последний раз такое в жизни: отель пять звезд и такие мужики – все, как на подбор!

- Вот жизнь у людей! – С завистью сказала Ира, отодвигая наполовину пустой стакан. – А я в это время среди вечной мерзлоты обслуживала мужиков в Полярном!

- Так, так!.. – Повеселел Гапа, поворачиваясь к ней. – Давай ты теперь. Новый поворот в разговоре. С этого места, как говорится, поподробней…

- Ой, да идите вы! – Отмахнулась от него Ира. – У вас, мужиков, одно на уме!

В этот момент в ресторан, угрюмый и чем-то явно подавленный заглянул Мамонтов. Увидев нашу компанию, он подошел к нашему столу и, оглядев всех, сказал Гапе:

– Сергей, если я узнаю, что ты тут замешан – месть моя будет страшна. – Угроза в голосе Аркаши была неподдельной. Сказав, он развернулся и ушел.

– А что случилось-то? – Драматическим шепотом спросила Ира, когда Аркадий скрылся.

Груня и Гапа, перестав смеяться, уставились в свои чашки.

– Ладно уж, колитесь, чего -там. – Сказала Ира. - Скоро все равно все узнают.

И Гапа рассказал. Все произошло вчера вечером. На канале был тот непродуктивный в новостийном смысле день, когда репортерам было нечего делать, и они часами слонялись по коридорам телекомпании, убивая время. Эфиры были забиты полуголыми бразильскими красотками, тонкорунными овцами, нашими скандальными политиками и прочим новостным мусором.

Гапа, а с ним наш парламентский корреспондент Виталий Белобородько, (по прозвищу «князь» за манеру утверждать, что он из рода Трубецких), и ещё специальный корреспондент Костя Точилин сели играть прямо в редакционной комнате в преферанс. Виталий на этот раз проигрывал. Гапа и Костя веселились от души.

- Это тебе не бедным домохозяйкам про липовое законотворчество лапшу на уши вешать! - Издевался над Виталием Гапа, раздавая карты. – Тут головой думать надо!

Вдруг в корреспондентскую вошел генеральный директор компании Олег Борисович Доброхотов. Гапа не успел спрятать карты. Заметив, что в редакционной играют, Олег Борисович подошел и деловито осведомился, кто проигрывает. Гапа и Костя кивнули на Виталика. Доброхотов посмотрел на Белобородько, как опытный репортёр на прошлогодние новости:

– Виталий, я понимаю, эти двое, - обреченно вздохнул Доброхотов, показывая на Гапу с Точилиным. - Но вы, Виталий, человек высокой душевной организации!..Э-эх!

И, обречённо махнув, рукой, главный вышел из комнаты. После этого игра уже не клеилась.

– Слушайте, а где Мамонтов? – Спросил вдруг Гапу Точилин, собирая в колоду карты и передавая её приятелю. - Что -то его давно не было видно.

– Дома, кажется... После командировки в Чечню отдыхает, –убирая колоду в карман, сказал Гапа.- Денег -то немерено... Рестораны, бары, девочки, ты ж понимаешь... - хохотнул он

– Слушай, а давай его разыграем? - Предложил Костя.- Смотри, какая есть идейка. И они начали шептаться. Виталий, послушав друзей, расплатился за проигрыш и от греха подальше ушел к себе в стойло.

Через полчаса Костя и Гапа составили на компьютере письмо на имя генерального следующего содержания: "Уважаемый Олег Борисович! Администрация ночного клуба "НЕГЛИЖЕ" (такого клуба в Москве нет) доводит до Вашего сведения, что сотрудник Вашей телекомпании Мамонтов Аркадий Викторович в ночь с 23 на 24 -ноября, находясь в нетрезвом состоянии, устроил дебош в нашем заведении. В частности, приставал к официанткам, нецензурно ругался, пытался изображать стриптиз на сцене, делал посетителям клуба непристойные жесты, громко кричал, что он сын ответственного работника обкома партии города Новосибирска, и мешал посетителям клуба отдыхать. После замечания, сделанного ему метрдотелем, Аркадий Мамонтов, разбушевавшись, пнул ногой поднос с чистыми стаканами, уронив их на пол, и разбил драгоценную вазу из римской керамики итальянского мастера Нон Саккеде Маи, ценой в восемьдесят тысяч лир. На выходе из клуба дважды замахнулся на гардеробщика, а когда тот сделал ему замечание, хулигански помочился в бассейн с рыбками…

- Напиши с золотыми рыбками, – сказал Гапа.

- Зачем? – спросил Костя.

- Так циничней.

«…с золотыми рыбками» - допечатал Костя.

Заканчивалось письмо так: «Просьба принять меры."

- Не слишком круто? - Спросил Костя, перечитав.

- Нормально. – Заявил Гапа - Мы же не Доброхотову этот факс пошлем, а Сироткину.

Александр Сироткин был наравне с Мормитко координатором компании. Сутулый, суматошный человек с длинными, как у батьки Махно волосами. В компании его не любили. Он это знал и всегда пытался заигрывать с корреспондентами. Свой расчет Гапа и Костя построили на том, что Сироткин получит письмо и не понесет его начальству, потому что сделать должником Мамонтова это лучше, чем сдать его руководству. Ну, вот, придет он к Мамонтову и пожурит его: что - ж вы, дескать, молодой человек, устроили такое непотребство в клубе? Если не хотите, чтобы это дошло до Олега Борисовича, собирайтесь и езжайте на съёмку в Тульскую область, там чернобыльцы бастуют. Аркаша, конечно, скажет: не было этого! Предъявит какое-нибудь алиби и Сироткин поймет, что это розыгрыш. Всем смешно.

- А какой факс у Сироткина, ты знаешь? - Спросил Костя.

- Не знаю, - сказал Гапа

- Пойду, узнаю... – Сказал Костя.

- Да ладно, чего ходить! Время терять. – Отговорил его Гапа. - Я позвоню!

Гапа встал и набрал номер секретаря в приёмной Доброхотова Оли. Оля работала секретарем у главного редактора недавно. Была она девушкой компанейской, доброй, но ленивой. Идеей фикс у нее было найти себе мужа из творческой богемы, родить детей и жить в личном коттедже где-нибудь за городом. Номер факса Сироткина она отыскала нескоро, проворчав: "Сами прийти не можете, раздолбаи!.."

В телекомпании в это время шел ремонт. Кабинеты служб все время менялись. Телефоны тоже. Короче письмо пришло... нет, слава Богу не генеральному директору, а …его заместителю Владимиру Закулисову. Но хрен редьки не слаще. Мамонтова сразу же вызвали на ковер. Как он ни оправдывался - ему не поверили. Даже не обратили внимания, что клуба под названием «Неглиже» в Москве нет. Аркаше поставили на вид и сделали ещё одно «китайское» предупреждение. На беду за ним и раньше наблюдалось нечто подобное.

- Где эта сволочь? Где Точилин? - Орал теперь Мамонтов, бегая по коридорам Неон ТВ. – Я ему килу порву, мерзавцу!

А в это время "сволочь", которую Гапа заранее предупредил о допущенной оплошности, уже сидел дома на законном бюллетене. Как только запахло скандалом, Гапа позвонил другу и сказал, чтобы тот не смел показываться в редакции.

- Они что, не поняли, что это розыгрыш? - Удивился Костя, выслушав Гапу.

- Представь себе -нет! - Рассмеялся в ответ Гапа.

- Но нет же такого итальянского мастера Нон Саккеде Маи, я его выдумал! Non saccede mai по –итальянски значит: «такого не может быть»! Ну, что они итальянского не знают, в самом деле?

В самом деле, оказалось, что руководство НеонТВ к своему стыду не знало итальянского языка. Или просто его забыло.

Но самым смешным в этой истории оказалось даже не это. Вышло так, что тем самым вечером Аркаше позвонил его друг из "Агентства печати и новостей" и пригласил его... в клуб "Распутин", где они действительно здорово погуляли! Аркаша выпил, расслабился, потанцевал немного на столе казино и разбил несколько тарелок. Затем, правда, чинно расплатился и без скандала покинул заведение.

- Ну, скажи, разве может быть такое совпадение? - Закончил свой рассказ Гапа, качая головой – Мистика какая – то!

- Да уж, влипли вы, ребята, по самые эти самые... – задумчиво сказала Ира, вытирая губы салфеткой. – Как говорят у нас в Харькове: без дiла сидiте, так можно одубiте!

Увидев на лицах трех мужчин, сидящих за столом вопрос, она спешно засобиралась:

- Пойду коряков клеить! И оленей с тюленями.

- Ира, погоди! – Донесся из -за соседнего столика разбитной голос Медведева, который минут пять уже разговаривал с кем- то по мобильному. - Одному моему товарищу очень нужен твой совет по оленеводству. Он долго был в командировке и у него, понимаешь, за это время выросли рога. Прямо, как у оленя.

- И что? – Удивилась Ира.

- Он спрашивает, что делать. Разводиться или нет. Я ему говорю: погоди, я сейчас у специалиста по оленям спрошу, хорошо, что ты здесь.

- Слушай, ты передай своему другу, пусть не выдумывает. У козлов не могут вырасти оленьи рога!

- Ой, я не могу, как она его! – Зашёлся от смеха Веселовский, падая на бок со стула.

Грунский и Гапа тоже, казалось, сейчас упадут со стульев от смеха, но увидев вдруг двоих входящих в ресторан мужчин, сразу умолкли, выпрямившись и сделав вид, что обсуждают мировые проблемы.

Едва эти двое вошли в ресторан, мы четверо, я, Карацюпа, Медведев и Веселовский, встали и заторопились к выходу, затормозив на секунду возле обоих начальников, заместителя главного редактора Закулисова и координатора телекомпании Станислава Степановича Мормитко, чтобы поздороваться. Получив в ответ ехидное «здрасьте!», мы быстро проскользнули мимо них к двери.

- Утикают, гля, точно мальки из садка, у, бисово семя! - Провожая нас взглядом, пробормотал Мормитко, глядя на нас, а потом на Закулисова.

- Лучше на этих посмотри, - кивнул в сторону Гапы и Грунского заместитель генерального.

- Ага. На ловца и зверь бежит, - сказал Мормитко, делая, так же, как и Закулисов шаг к столу.

Мормитко работал с Сироткиным по очереди. Сегодня была его смена. Иногда, впрочем, он приезжал на работу просто так, чтобы пообедать с начальством, обсудить темы и выпить горячительного. Мормитко пришел на Новое ТВ со Старого, где тоже работал координатором. В телевизионном мире многие его знали, как серьёзного и ответственного человека, любили за честность, принципиальность и способность говорить начальникам в глаза неприятные вещи. Внешностью Мормитко был похож на задунайского казака: сивый чуб, сивые усы, только волосы вокруг чуба не были выстрижены. С новыми людьми в компании Мормитко сходился трудно. Долго присматривался, был нарочито ершист, но если уж привыкал к кому, то лучшего приятеля было не сыскать. С Закулисовым, у которого за плечами был МГИМО, он как ни странно, подружился сразу. Может, Владимир Михайлович понравился ему за то, что с ним было о чём поговорить. Всё-таки Закулисов был специалистом в области международных отношений. А, может, Мормитко сразу увидел в заме генерального настоящего дипломата и из-за этого проникся к нему симпатией. Так или иначе, они любили вместе прийти в ресторан, чтобы выпить за обедом убийственно крепкую водку, от которой в конце обеда Закулисова развозило так, что он чуть ли не лежал на стуле, свесившись на бок и касаясь рукой пола. Если с ним в такие моменты кто -то здоровался, он спрашивал такого человека заплетающимся языком:

- Панибратствуешь?

Владимир Закулисов на телевидении был человеком относительно новым. Раньше он работал корреспондентом «Радио Свобода» и руководил программой «Либерти Лайф». С добрыми глазами и детскими кудрями, Владимир Михайлович, выглядел, как постаревший мальчик, но был при этом вальяжным, одевался с иголочки, ходил не торопясь, говорил, растягивая слова, и сильно грассируя. В общении Владимир Михайлович был довольно приятным. К нему можно было запросто прийти в кабинет и попросить денег на ремонт квартиры, если тебе не хватало. Выслушав подчинённого, он спокойно открывал сейф, набитый наличными, брал ближайшую к нему пачку банкнот и кидал их тебе, даже не спрашивая, когда отдашь. Сам до мозга костей порядочный человек, он подразумевал, что и все остальные должны иметь это качество. Закулисов никогда не кричал и не критиковал авторов. С корреспондентами он общался дружески. Однажды, не понимаю зачем, Закулисов познакомил меня со своей женой Маргаритой, милой рыжеволосой женщиной и та пригласила меня на партию в преферанс к себе домой. К сожалению, а, может, к счастью, из-за занятости я так ни разу и не смог воспользоваться этим приглашением. По жизни Закулисов был дипломатом. Посмотрев иногда даже среднюю работу какого–нибудь журналиста, Закулисов обычно говорил: «очень хорошо…». Если надо было сказать автору, что материал нуждается в переделке, то слова он подбирал осторожно, как будто разговаривал с нервнобольным человеком, которому не дай бог услышать от врача ещё одну недобрую весть. Выглядело это следующим образом: «Ну, не отчаивайтесь, дружок, все поправимо! Надо просто чуть -чуть исправить в середине по видео и текст подкорректировать. А монолог в кадре лучше всего переписать, конечно, заново. И ньюсмейкеров замените, ради Бога!» То есть, переделать надо было решительно все, однако выглядело это, как рядовая просьба сделать мелкие поправки. В конце разговора Закулисов неизменно говорил человеку: «А в целом очень хорошо. Работайте и всё получится!».

Только сейчас я понимаю, насколько он был прав. С творческими людьми, в самом деле, надо разговаривать только так, спокойно, как с психически больными, чтобы ещё больше не нарушить их хрупкое внутреннее равновесие.

Выговоры, если они были нужны, Закулисов делал шутя, как бы мимоходом. Иногда, встретив какого -нибудь репортера в коридоре, он мог в ироничной форме ему сказать: «Иванов? Плохо работаете…» - и пойти дальше, весело насвистывая. Человек, конечно, на такие замечания, сделанные в полушутливой форме, вначале не реагировал. Но потом вдруг, проснувшись среди ночи, понимал, что если он не начнёт по-настоящему работать, то его, как пить дать его лишат премии и он сможет отвезти летом семью на отдых. Вернувшись утром на работу, человек с удвоенной энергией принимался за дело. Так что даже этот способ Закулисова критиковать был весьма действенным.

Многие считали, что на телевидении Закулисов из-за своего либерализма продержится очень не долго. Мол, не отсюда он, этот человек. И ошиблись. Он пережил всех и стал главным редактором на Неон ТВ.

- Так-так, - увидев сейчас Грунского обратился к Мормитко Закулисов, – Станислав Степанович, вот, где значит, прохлаждаются лучшие гвардейцы нашего канала!

- Я, Владимир Михалыч…- начал бормотать Грунский, вытирая салфеткой рот. – Только на минутку вышел пообедать…

- Плохо работаете, товарищ Грунский! – Не стал его слушать Закулисов, сделав выговор в своей мягкой, ироничной манере. Мормитко, стоящий рядом, согласно кивнул. Причём довольно серьёзно, в отличие от главного.

- Вчера вас снова весь день утренняя редакция искала. - Продолжил Закулисов. - Ждали репортажа о манифестации шахтеров у Белого Дома. Где вы были? Отвечайте.

- Я, Владимир Михайлович, к врачу ходил, – покашливая, сказал Грунский.

- Заболели? – С иронией поинтересовался Закулисов, поглядев на Мормитко. – Так может, вам в отпуск съездить, подлечиться?

- Он только что из отпуска, – вставил всезнающий Мормитко, поглаживая усы. – Морда, вон, как у арапа черная!

- Я бы попросил…- сказал Слава, покраснев.

- Чего бы ты попросил? – С вызовом спросил его прямолинейный Мормитко. – Работать надо!

- Ставлю вам на вид, – сказал Закулисов. – Вы в «катушке» сегодня?

Катушкой в телекомпании называли обойму журналистов, которые дежурили на своих местах в ожидании какого-нибудь события. Услышав вопрос, Грунский кивнул. Щеки его сделались пунцовыми.

– Идите, товарищ анархист на своё рабочее место, а то вас батька Махно уже обыскался, – пошутил Владимир Михайлович, имея в виду Сироткина.

К тому моменту, когда Мормитко и Закулисов сели за стол, чтобы пообедать, все журналисты, работавшие на Неон Тв, потихоньку вышли из ресторана. На улице было тепло. Стояла ранняя осень. Листья деревьев чуть тронула желтизна. Солнце светило нежно, и его лучи грели последним теплом уходящего лета. Дул слабый ветерок, разнося вокруг ресторана аромат жареного окорока из гриля, что стоял на входе в заведение. Думать о работе в такой обстановке было невозможно. На открытой веранде сидели две очаровательные журналистки с Шестого телеканала и о чем-то мило беседовали. Увидев Грунского, они помахали ему рукой.

- Ребят, вы идите, а у меня ещё дело тут есть… – сказал нам с Гапой Груня, поглядев на девушек.

- Ты хочешь одно дело сделать или сразу два? - Засмеялся Гапа.

- Нет, тут профессиональный разговор, - сказал Грунский, вызвав этим наш общий смех.

- Между прочим, тебя Сироткин ищет, ты забыл? – Вспомнил я.

- Да-к телефон же есть, позвонят, если надо, – Подмигнул нам обоим Грунский, направляясь к дамам.

- Неисправимый!.. - Заржал Сапа, когда Грунский ушёл. - У него телефон сроду не звенел, сколько его знаю.

Мы остались с Гапой вдвоем.

- Пошли дежурить? - Спросил я его.

- Ага, - нехотя согласился он.

- Хотя ладно, - вдруг передумал он, тоже делая шаг в сторону сидящих дамочек и приближающегося к ним Грунского, - ты иди один, скажи там, что я на телефоне, если что.

- Понятно…- усмехнулся я.

Глава шестая

Горячая точка

Однажды Гапа получил выговор, от которого долго потом не мог опомниться. Дело было году в 98-ом, когда начался очередной финансовый кризис. Из-за дефицита наличных денег в редакцию по просьбам творческого коллектива, притащили банкомат. До этого за деньгами нужно было отстоять длинную очередь к общему банкомату на первом этаже Останкинского телецентра. А тут такое счастье – целый банкомат доверху набитый наличными прямо на восьмом техническом этаже!

Народу в фойе собралось человек двести. Но у аппарата, как ни странно очереди не было. Все, испытывая неловкость, переминались с ноги на ногу в отдалении. За шесть лет относительно благополучной жизни люди начали забывать, что такое номерки и фразы, типа: «Вы тут стояли, вас тут не было…». Все это напоминало водопой у наполовину пересохшей реки, кишащей пираньями. Никто не хотел подойти первым и взять деньги, чтобы коллеги потом не сказали: «Вот сволочь, больше всех ему надо!» Порядок решили навести Гапонов и Мамонтов. Оба внушительной комплекции, они начали составлять список кто за кем. Началась перекличка: «Норкин, ты первый?»

-Да.

- Хорошо. За ним пойдет Перминов. Перминов, ты здесь?

- Да.

- Отлично.

И так далее. По какому принципу они формировали свою очередь, было не ясно. Но в результате всего этого некогда спаянный коллектив превратился в плохо организованную толпу. Началась давка, появились недовольные, которые, в общем-то, и создали иллюзию паники. Иллюзию, потому что телевизионщики в целом люди обеспеченные и в массе своей относительно культурные. Каждый понимал, что если не получит деньги сегодня, то наверняка получит их завтра. Понимал до того момента, пока Гапа не начал выкрикивать фамилии. Вот тут в толпе и послышался ропот. Дело запахло апартеидом по мало кому пока понятным признакам.

– Почему он стоит первым, если его эфир только вечером, а мой через полчаса? – Первой возмущенно начала кричать Ира Карацюпа, показав на какого-то из своих коллег впереди.

– А какого черта ты тогда вообще здесь делаешь? – Взвизгнул перед ней ведущий утренних программ, услышавший за своей спиной Ирин голос. Он почему -то был уверен, что Ира сидит сейчас за компьютером и кропотливо работает над текстом сюжета, который он заверстал в свой выпуск. – Быстро иди на своё рабочее место!

– Ты не ори, не ори! Видали мы таких крикунов, ага! – По - базарному отреагировала на это его высказывание Ира, спровадив ведущего рукой. – Начальник тоже мне выискался! Я деньги должна получить или нет?

Не позволив ведущему рта раскрыть, она продолжила, тут же начав загибать пальцы:

- За квартиру не плочено. За детский сад не плочено. За мамину дачу не плочено. За электричество не плочено…

И так далее. За Иру сразу же вступились коллеги, тоже замахав на ведущего руками: чего, мол, ополчился на бедную девушку? Она вон, бедняжка, сто лет дома не была, в Харькове, маму не видела, в чужом городе обитает! Чего привязался? Сам, главное, за деньгами стоит, а девушку работать гонит! Ну, молодец! Ну, герой! Ведущий, чтобы не восстановить против себя всю редакцию, сложил руки на груди и отвернулся, сделав вид, что его не правильно поняли. А очередь начала успокаивать бедненькую провинциалку Иру, которую обидели злые московские мужики. Успокоившись и убрав носовой платок в карман юбки, Ира высказала предположение:

– А вдруг денег вообще больше не дадут?

После этих её слов, те, кто стояли вокруг неё, подняли такой ропот, что в дело были вынуждены вмешаться наши самозванные медиаторы – Мамонтов и Гапонов:

- Корреспонденты и ведущие без очереди! – Начал выкрикивать Гапа, вышагивая перед очередью, как капрал перед строем.

- А мы, мы?!.. Редакторы? Мы же в утренней бригаде! – Обратив к нему лица, загалдели из всех концов очереди.

- Гапа, Гапа, меня впиши! – Ходя за ним как привязанный, нашептывал на ухо корреспондент Костя Точилин, постоянный партнер Гапы по преферансу.

- Гапа, ты друзей своих не забывай, – проходя мимо него, шепнул ему и репортёр Холошевский, коллега Гапы по военному училищу.

- А мы в вечерней бригаде! – Кричали ему от дверей двое ассистентов режиссера:

- Что нам тут до начальной отбивки стоять? А кто новости делать будет?

- Все получат, все... - снисходительно улыбаясь обещал подходящих к нему Мамонтов, черкая что –то в своём блокноте.

И вот, шаг за шагом голубые воды Неонового телевидения замутили мутные отложения человеческого эгоизма.

- Поп Гапон! – Показывая на Гапу пальцем, смеялся специальный корреспондент и будущий главный редактор Старого Тв Саша Абраменко:

- Господа, не верьте ему, это провокатор!

Самое смешное, что ни Гапа ни Мамонтов в деньгах не нуждались. Зарплату они получили накануне в банке. Что касается Гапы, то его ситуация с очередью к банкомату просто забавляла. Подобно капитану Кидду восседал он на троне посреди невольничьего рынка, держа в руках список и радостно выкрикивая фамилии. Все-таки страсть командовать в военных неистребима! Когда я, уже получив деньги, проходил мимо, Гапа, держа в руке список, подмигнул мне и сказал:

- Старик, нет такой точки, которую бы мы не сделали горячей, да?

Нехотя, мне пришлось с ним согласиться. Наплыв у банкомата тем временем достиг апогея. Все кричали и толкались, стараясь не пускать в очередь «своих» и «дежурных». За каких–нибудь пять минут два лучших репортера компании, руководствуясь исключительно "благими" намерениями, сумели превратить спаянный коллектив в митингующую толпу.

Только теперь я понимаю, что призрак развала Неонового Телевидения, который произошел четыре года спустя, уже тогда бродил по коридорам Останкино. Не знаю, удалось бы Гапе и Мамонтову в конце концов навестить порядок, но на беду из лифта в этот момент вышел Олег Борисович Доброхотов. Окинув грозным взглядом столпотворенье, генеральный коротко бросил, чтобы все разошлись по рабочим местам. Было видно, с каким громадным усилием ему удается сдерживать охвативший его гнев. Увидев Гапу и Мамонтова со списками в руках, он попросил обоих немедленно зайти к нему в кабинет. Что говорил Гапе и Мамонтову Олег Борисович тет-а-тет неизвестно, но в тот же вечер генеральный назначил общее собрание, где объявил, что сегодняшний день является худшим в его жизни. Виной позора, который пережил генеральный, являются несколько человек, которых он, генеральный, если честно и видеть-то больше не может. И с ними, добавил он, вообще, кажется, придётся расстаться. В конце речи генеральный, правда, смягчился и сказал, что виновникам происшествия сделано последнее, так сказать, «китайское предупреждение».

Вечером в корреспондентской можно было увидеть, как Гапа и Мамонтов, сидя друг против друга, мрачно курили. Время от времени кто-то из них двоих бросал фразу, типа:

- Нет, ну идея-то была правильной?

- Правильной.

- А че же тогда?

- Да стукачи все!

- Вот и делай людям добро после этого!

- А ты что думал?!

И оба тяжело вздыхали.

Интересно, что когда генеральный директор Доброхотов покинул телекомпанию, чтобы возглавить телекомпанию Старого Тв – Мамонтов первым ушёл вместе с Доброхотовым. А Гапа нет. Но Сергей зато впоследствии возглавил от государственного телевидения корпункт в Германии. До отъезда он успел жениться. Его избранница, стройная шатенка, кажется, родом из Новокузнецка, оказалась довольно миловидной девушкой. (Я однажды мельком видел их вместе). Мне было оень интересно, как складывается их жизни в Германии, куда Гапа поехал собкором.

Приехав однажды в Берлин в командировку, я позвонил ему. По телефону он обещал приехать и пообщаться. Примерно час я прождал Гапу у Бранденбургских ворот. Потом он вдруг позвонил мне и сказал, что задерживается. А затем позвонил еще раз и сказал, что ему пришлось срочно уехать в соседнюю Бельгию снимать репортаж по заказу спортивной редакции. Я сказал: " ну, разумеется, дела в первую очередь". Но я почему-то не поверил Гапе. Не знаю, что было тому причиной. Дело в том, что в тот момент я работал в маленькой частной телекомпании, название которой в журналисткой среде было даже не принято произносить вслух, такой она была непрестижной. Может быть, Гапа, подумав, что от такого знакомства ему не горячо, ни холодно, решил ко мне не ехать. Но, возможно, он и впрямь был занят.

Оставшись один, я, побродив немного по берлинским улицам, купил в кассе театра билет и пошел на представление в Берлинскую оперу. Удивительно, но в Германии билеты на балет есть в свободной продаже. Не то, что у нас. Гапа же, я это давно знал, недолюбливал и балет, и оперу. Балет, на который я попал, был классической постановкой "Ромео и Джульетты" на музыку Прокофьева. Она доставила мне огромное удовольствие. Так я культурно отомстил капитану-лейтенанту Сидорову за его предательство. Вот тебе, Гапа! А ты что думал?

Глава седьмая

Будни в Телецентре

От кафе на 11- ом этаже Останкино, где мы обедаем, когда нет желания идти в «Твин Пигз», до редакции Нового Телевидения на 9 – ом – три минуты ходьбы. Это если ждать лифта. По лестнице быстрее. Останкинский корпус как перевертыш. Всегда удивляешься его двойственности. Выходя из лифта на 11 – ом достаточно пройти налево по коридору и в конце его ты уже оказываешься на 9 -ом. Пространственный коллапс из произведений Айзека Азимова. Я не удивлюсь, если однажды именно русские придумают нуль – транспортировку. Перейдя с одиннадцатого на девятый, попадаешь в зону отчуждения – массивные толстые двери с металлическими торцами, грязно – белые стены с отвалившейся штукатуркой, люди с отвертками в руках. Затерянный мир Герберта Уэллса! Платформа номер девять с половиной…

У лестницы на восьмой технический этаж я вдруг встретил Володю Шушанова, нашего комментатора. Володя писатель, думающий человек. Эстет. Его очень ценит Доброхотов. Кивнув мне в качестве приветствия, Шушанов прошмыгнул в маленькое кафе, построенное на месте бывшего женского туалета. Там всегда свежее пиво. (Это уютное кафе было не единственной точкой общественного питания на территории Останкино, переделанной из туалета). Не правы были те, кто думал, что если перестроить туалет, то будет туалет, но лучше. Кафе на месте бывшего туалета было что надо! Прямо напротив телецентра, как я уже говорил, был ресторан "Твин Пигз", "Две свиньи", тоже построенный на месте общественной уличной уборной. В этом, я думаю, была главная примета перестроечного времени: там, где раньше человек исключительно опорожнялся, теперь шло активное наполнение.

На моё приветственное: "как дела?", Шушанов буркнул в ответ что-то мало оптимистичное, типа: «бывало лучше». По-моему, меня он недолюбливал и считал пижоном из-за того, что я носил вещи, купленные мне очень давно Андреем Разбашем и Альбиной для ведения своей программы. По работе я с Шушановым старался не сталкиваться. И вне работы тоже. Общался Шушанов обычно с теми, кого считал интереснее себя. Где он у нас таких находил – не ясно. Все его тут считали чуть ли последним из могикан ерофеевского типа. Некоторые отзывались о нём, как о думающем алкоголике. Жил он в Гохранском переулке, в писательском доме. Рядом были квартиры Искандера и Вайнера.

До Неон Тв Володя был очень бедным и ездил на «Запорожце». Говорят, трезвым он за руль садился редко, поэтому «Запорожец» часто оказывался припаркованным в самых неожиданных местах писательского двора. Очень часто, например, он оставлял его перед гаражом Аркадия Вайнера. Говорят, выходя утром на балкон, талантливый писатель ругался, на чем свет стоит.

– Не ругайтесь, товарищ Вайнер, – философски замечал Володя ему со своего балкона. – Вам это не идет.

Попав на Неоновое ТВ в качестве политического обозревателя, Володя неожиданно разбогател и стал ездить на джипе. Привычек, правда, не изменил. Однажды утром к нему домой пришли два его соседа-писателя, в руках одного из которых была пара бутылок пива.

- Мы к тебе, Володя. – Сказал один из них, протягивая Шушанову пиво.

- Добро пожаловать. – Ничуть не удивляясь их визиту, сказал Володя, забирая бутылки. В конце концов, признание может быть и таким:

- Чем обязан, господа? – Стараясь попасть ладонью себе на бедро, но попадая вместо этого себе на рёбра, то на ногу, спросил он.

- Ты сегодня в окно смотрел? – Издалека начал сосед.

- Нет, – отрицательно тряхнул головой Шушанов, которого предложение посмотреть в окно ужасно оскорбило.

- А ты посмотри всё же, – принялся настаивать его коллега по перу.

Володя нехотя прошел к окну на кухне, отодвинул занавеску и внимательно осмотрел двор. Затем вернулся к столу, открыл бутылку пива, сосредоточенно выпил половину и снова подошел к окну. Гости терпеливо ждали у двери.

– Ну, снег…- наконец, сказал он, возвращаясь. Гости радостно переглянулись. Чем -то они напоминали двух егерей, у которых задержанный браконьер старательно не замечает убитого им медведя. Володя опять подошел к окну и снова не увидел ничего особенного: снег, деревья -все, как обычно. Только присмотревшись, он понял, куда клонили соседи. Передние колеса его мощного «Чероки» стояли не на асфальте, а …на капотах двух припаркованных рядом иномарок.

- Но Вы же заняли мое место! – Попытался возвысить голос Шушанов.

- Перестань, Вова…-поморщился сосед – Мы к тебе, как к человеку пришли, с пивом. А ты?

Парковка обошлась Володе в восемьсот долларов. Однако он неплохо зарабатывал. В редакции его ценили. Володины комментарии, полные ярких метафор и сравнений, были предметом искренней зависти ищущих славы журналистов. Удивительней всего, что Володя писал некоторые из них, изрядно накачавшись в бывшем туалете пивом. "Левой ногой", как объясняли потом завистники его таланта. Но талант был, и за него ему прощалось многое. Впрочем, иногда комментарии не удавались. И тогда Доброхотов вызывал Шушанова к себе. Очень осторожно подбирая слова, генеральный мягко рекомендовал своему лучшему обозревателю "отдохнуть недельку". Выслушав начальника, Володя, сделав глубокий вдох, кивком с ним соглашался. В дни отдыха Шушанов лежал дома на диване, от всей души ленился и читал «Дети капитана Гранта». Эта книга, по его словам, будила в нем неимоверный аппетит. Под Жюля Верна он съедал шмат украинского сала и добрую краюху черного хлеба. На работу Володя выходил отдохнувшим, просветлевшим и тихим.

Заглянув сейчас в кафе, я увидел сидящим рядом со Шушановым оператора Льва Колчанова. Перед обоими высилось по большому бокалу с пивом. Они о чем-то неторопливо беседовали.

- Мамонтова не видел? – Спросил я Колчанова. На минуту он наморщил лоб, будто его заставили вспомнить о чем-то мелком и незначительном, и затем отрицательно покачал головой.

Колчанова многие журналисты побаивались и не зря. Бывший десантник, коренастый и молчаливый, с огненно – рыжей головой, он был своеобразным человеком. Про него ходили легенды. Рассказывали, например, что он легко открывал любую бутылку ребром ладони. Мог запросто отправить в нокаут человека, ударив его в определенную точку рукой. С Колчановым я был в командировке всего один раз. Но мне это запомнилось.

Как- то раз нам с ним поручили снять наводнение в Вологде. После того, как мы, уставшие и голодные, приехали с ним в местный телецентр, я отсмотрел материал и сел писать текст. До эфира оставалось меньше часа. Колчанов поначалу остался ждать меня в местной операторской. Я знал, что ему очень хочется выпить, однако из чувства профессиональной солидарности он не стал этого делать, а решил подождать, пока я закончу работу.

– Сходи выпей, – разрешил я ему, видя, как он ходит туда-сюда.

– Не хочу, – отрезал Колчанов.

Вообще -то дружбы у нас с ним не получилось с самого начала. Еще в поезде выяснилось, что Колчанов предпочитает вину водку, назвав мою бутылку «Токайского» анализом мочи. Говорил он в отличие от меня мало или очень коротко. Пил Лёва много, но не расслаблялся, а с каждым стаканом все больше и больше мрачнел. В такие моменты слова он, казалось, вообще не говорил, а выдавливал их из себя, как загустевшую киноварь из тюбика. В поезде я все время ловил себя на мысли, что мне хочется выйти из купе. Слава богу, что водка у него в какой-то момент кончилась. Но это ничего не изменило. До этого мы хоть немного говорили, а тут вдруг замолчали. И напряжение, которое сразу возникло между нами, было сравнимо лишь с напряжением, которое возникает между двумя узниками, долго находящимися вместе в одной камере. Наш поезд медленно плёлся вдоль каких –то дремучих лесов. Слабый свет придорожных фонарей сполохами освещал лежащую у нас на столике на газете нарезанную колбасу и хлеб. Хирургической сталью поблёскивало лежащее на том же столе лезвие открытого складного с зазубринами десантного ножа Колчанова. Проехав какой-то полустанок поезд заскрипел и вдруг остановился в какой -то тени. На пару минут купе погрузилось во мрак. Красным семафором в ночи оставалось гореть лишь лицо Колчанова.

– Вот так чик - и нет человека…- мрачно вдруг сообщил мне Лёва, забирая нож со стола и глядя в окно. Я медленно перевёл взгляд туда же. За окном ничего, кроме пустынного полустанка с хлипкой оградой, путейской будки с горящей у ней под козырьком маломощной лампочки и энергетического поста за оградой с надписью: «не влезай, убьёт!», не было И тут вдруг я понял, кого он имел в виду, сказав: «чик»! По моей спине пробежали крупные, размером с южноамериканских муравьёв, мурашки. Потихоньку я начал нащупывать в темноте выключатель на стене, чтобы включить свет. Не найдя его, я встал, чтобы выйти из купе, пока поезд стоит в тени, на всякий случай. Но, увидев по дороге к выходу выключатель под висящей сбоку полки нашей верхней одеждой, я протянул руку, включил свет и лишь после этого вздохнул с облегчением.

В тягостной тишине мой взгляд упал на его часы – громадные со светящимся циферблатом и массой функций. Чтобы отвлечь Лёву от мрачных мыслей и расположить его к себе, я заметил:

- Классные котлы. Где купил?

- Снял с бесчувственного тела, – с расстановкой, будто сбрасывая на пол по килограммовой гире, сказал Колчанов.

- Как это?! – Не понял я.

- Ехал в машине, остановился на светофоре, – охотно стал рассказывать он, - вдруг к машине подбегают двое. Один залезает в машину со стороны пассажира, а другой открывает водительскую дверь и пытается натурально меня вытащить. Ну, думаю, хрен вы угадали, ребята! А у меня в «Мерсе» моём квадратном -совершенно случайно -«демократизатор» оказался – милицейская дубинка резиновая. Под сиденьем как раз лежала. Я ее вытащил быстро и этого, который справа залез, вырубил одним ударом, а второго догнал на улице и тоже пару раз дал по башке. Ничего страшного: легкий обморок, частичная потеря сознания… – как о чем -то повседневном рассказывал Колчанов. - Потом, смотрю – у него часы руке. Фирменные. Какого чёрта, думаю, имеет же человек право на трофей?

- Они тебя ограбить что – ли хотели?

- Ну да, машину наверно забрать хотели…- усмехнулся Лёва, прикладывая часы к уху.

Больше я его ни о чём не спрашивал. Мало ли на какие новые мысли это может его навести.

Словом, уже в Вологде, когда мы приехали, у меня как назло, не шёл текст. Наверно от холода голова отказывалась работать. Пока я писал, Колчанов подходил ко мне три раза: «До перегона сорок минут осталось, успеешь?» «Осталось полчаса. – чего ты телишься?». «До перегона пятнадцать минут…»

– Да отвали ты! – Не выдержал я. – Видишь, я пытаюсь сосредоточиться! – Колчанов молча посмотрел на меня и от его взгляда, как пел Высоцкий, «стало холодно спине». Потом молча развернулся и ушел. К перегону тогда я всё же успел. Но больше на съемки мы с ним вместе не ездили.

Что касается приятеля Лёвы Шушанова, то людей, вроде меня, он замечал лишь в той степени, в какой это было необходимо, чтоб его не сочли уж совсем невоспитанным:

- Тебя Осокин искал, – посмотрев на меня сейчас, вспомнил он, - съемка что -ли какая -то…

Я кивком поблагодарил его. Впервые за день мне стало не по себе. Если ведущий новостей на Неон Тв во второй половине дня разыскивает журналиста, это означало только одно – будет неприятный выезд.

Тут придётся пояснить. У каждого ведущего на ТВ есть свой конек. Автору и ведущему аналитической программы Евгению Киселёву, например, нравятся политические интриги. Я специально употребляю здесь нейтральное слово «нравятся», вместо коварного «обожает», чтобы не обидеть этого известного в журналистских кругах человека.

Ведущая новостей Татьяна Миткова любит, когда все сюжеты в её новостях идеально смонтированы и по тексту, и по картинке. И чтобы весь новостной выпуск был идеально свёрстан, чтобы от ведущей в студии до самого последнего крохотного кадра, все выступали, как полки на параде. Даже к внешнему виду журналистов она относится очень серьёзно. А уж к словам, которые они говорят и подавно. Не дай Бог, в этом смысле, вам было брякнуть в эфире что –нибудь не то. Прощай тогда и хорошее отношение к тебе Татьяны, и хорошее расположение, которым вы у ней пользовались. Миткова умеет очень долго не забывать и, кстати, очень холодно не отвечать на приветствия.

У Михаила Осокина, её коллеги и сменщика, тоже есть свой конёк – он обожает трупы в кадре. Если на его неделе в эфире не было покойников – то все репортерские жертвы были напрасны. И это при том, что в жизни более жизнерадостного человека, чем Михаил Осокин, я не встречал. Как – то раз я, по его приглашению, зашёл к нему домой выпить чаю. Целый час во время чаепития, я, его молодая жена Лена и он, не переставая смеялись, рассказывая друг другу всякие истории.

Зато на работе Михаил совсем другой человек.

Однажды в нашу редакцию пришло горестное известие - разбился самолет с журналистом Артёмом Боровиком. Этого человека все обожали. Он был любимцем аудитории. Его газетой «Совершенно Секретно» все зачитывались. Вместе с Артёмом разбился и чеченский предприниматель Зия Бажаев, с которым они вместе летели на самолёте.

Первое что сделал Михаил, узнав о гибели Боровика, это послал молодого журналиста Фролова на съемку в морг, чтобы тот снял тела обоих погибших. Беднягу в морг не пустили. Во- первых, был уже вечер, а во-вторых морг в тот день вообще был закрыт для посещения.

Что бы сделал любой нормальный человек? Он бы просто взял картинку морга из архива телекомпании и перекрыл ей эту новость. Но не таков был Миша. Он позвонил Фролову, который продолжал дежурить возле морга и приказал ему "снять хоть что-нибудь".

В вечерних новостях, изумленным зрителям был представлен следующий материал: через забор городского морга в сумерках лезет хорошо одетый молодой человек с микрофоном в руке. Дальше он ходит по территории морга и шёпотом говорит: "мы не знаем, в каком из холодильников лежат тела двух погибших в авиакатастрофе людей, но это точно где -то здесь...".

Помню, многих из нас тогда, я говорю о журналистах, этот сюжет и рассмешил и разозлил. Во –первых, где тут новость? А во –вторых, если так дело дальше пойдёт, следующим местом съёмок будет чей –то гроб, который нам прикажут вскрыть, чтобы посмотреть, что там происходит внутри. И всё это лишь для того, чтобы пронять зажиревшего в конец зрителя.

Но что странно, когда мы смотрели рейтинги на следующий день, на этом сюжете он был высоким! То есть, вы понимаете, никто из зрителей не переключался и смотрел до конца. Значит, Миша всё угадал точно!

Фролова, кстати, очень хвалили на следующий день на редакционной летучке за его подвиг. Но это ещё не вся история про трупы.

На следующий день в морг отправили меня. Уже днём. Как раз об этом мне и сообщил Колчанов. Ситуация повторилась. Нашу группу в морг не пустили, но уже не потому, что был вечер, а просто – чё вам тут вообще надо?

Вдруг я увидел, что у входа в мертвецкую стоят несколько чеченцев. Я решил взять интервью у одного из них, но только подошёл, они замахали руками. Чеченцы народ особенный. Понимая, что если я подойду к кому -то из них второй раз, это может закончится стычкой, причём вооружённой, я отошёл в сторону. Мы решили попробовать сделать так, как этому научил нас Фролов, то есть проскользнуть на территорию морга нелегально. Но едва мы подошли к забору, из ворот выбежал вдруг охранник и приказал нам отойти подальше по-хорошему. Наученные историей с Фроловым они уже были в курсе, на что мы способны. Не найдя возможности живым попасть в морг, я решил вернуться в Останкино.

Но увидев меня идущим по коридору, Мишу чуть не хватил удар.

- Что ты здесь делаешь? - Заорал он. -Ты должен быть в морге!

- Но я ведь еще живой! – Решил пошутить я.

И напрасно. Потому что когда речь шла о трупах, Осокин плохо понимал шутки.

- Немедленно возвращайся в морг!- Закричал он. –Тебя там ждут!

Он имел в виду вторую съёмочную группу, которую надо было сменить. Теперь пора было объяснить ведущему истинное положение вещей:

- Миша, - спокойно начал объяснить я ему, - в морге, куда я ездил, был лишь один покойник с места катастрофы - чеченец. Сегодня рано утром его забрали, чтобы по обычаю подготовить к похоронам. В каком морге находится журналист, мне никто не говорит...

- Ты просто не хочешь работать! – Капризно сказал Миша и тут же перенаправил меня на съёмку домой к отцу Артёма Боровика, тоже известному журналисту, Генриху Боровику.

Про эту съёмку рассказывать особо нечего. Представьте, ошеломлённого вестью о гибели сына отца, к которому заходят сразу четыре, повторяю, четыре(!) съёмочные группы, (мы третьи, перед нами Первый и Шестой каналы, за нами РенТВ) и не разуваясь начинают шастать по комнатам. Помню, как долго Генрих Аверьянович не мог ответить ни на один наш вопрос, потом выдавил из себя что –то вроде: «да, вот, представляете, как вышло, не знаю, как теперь жить...».

И всё.

Всё -таки, что ни говорите, а есть в работе журналистов что –то от работы жуков –могильников!

В подтверждении этого тезиса через пару дней меня опять отправили снимать морг, на этот куда –то на край Москвы. Накануне вечером один из домов на юге Москвы был взорван неизвестными. Сотни людей погибли под обломками жилого дома. С утра все СМИ только об этом и говорили. Сообщением об очередной поездке в морг меня осчастливил координатор компании, похожий на батьку Махно, человек по фамилии Сироткин.

- Иди к Мише, - хищно осклабился он, увидев меня, инструкции получи.

С замиранием сердца открыл я дверь в кабинет ведущего. Осокин сидел за столом, заваленным бумагами и кассетами. Увидев меня, он сказал:

- Езжай на Каширку, снимешь больницу и морг.

- На что -то конкретное стоит обратить внимание? – Осторожно спросил я.

- Конкретное? Там тысячи покойников! – Завопил Миша. - Куда конкретней? Полторы тысячи раненых! Так что давай, не стой тут. Из морга не возвращайся, пока не скажу. Да, и побольше лайфов!

- С покойниками? - Пошутил я.

- Нет, с живыми, которые потеряли близких! И обязательно эмоции, побольше- слёзы, там и всё такое. Ну, сам знаешь...

Я подумал, что нет, не знаю. Но ехать всё равно же придётся.

Глава восьмая

МАРИНА ВЕТРОВА

Той ночью, как я уже говорил, неизвестные взорвали жилые дома на юге Москвы. Тысячи людей погибли под обломками многоэтажных зданий. Преступление вызвало шок в обществе. Событие было настолько чудовищным, что не укладывалось в голове. Значит, никто не в безопасности даже в Москве? Репортёры не могли подобрать слов слов, чтобы рассказать о случившемся. Вообще –то эмоции в репортёрском деле не поощряются, и поэтому в эфир шли лишь сухие доклады о том, сколько и где погибло.

Ужасная статистика массовой гибели людей и сухой информативный тон, делали лично для меня эту трагедию дополнительно невыносимой. Я бы предпочёл бы вместо всего этого, увидеть по телевизору диалог между обычными людьми и представителями власти, которые допустили это. Нельзя сказать, что попыток таких диалогов не было. Были. Но после них оставалось больше вопросов, чем ответов. Эти передачи к тому же оставляли странный осадок и ты начинал думать, что вовсе не враги заминировали дома, с целью совершить это зверство, а, как раз те, кто должны были эти дома защищать. Но почему - вот, в чём был вопрос. Чего они хотели этим добиться? Неужели, чтобы ради кого-то, пусть даже и очень нужного, которого мечтали наделить большими властными полномочиями, пришлось убить столько неповинных людей? Однако факт оставался фактом. Свидетели видели машины, подвозящие какие –то мешки до взрыва к домам…Они спрашивали подвозивших, для чего всё это. Им говорили, что идут учения, не волнуйтесь…И вдруг –взрыв, не учебный, настоящий…

Я думаю, какие бы благие цели не преследовали люди, сделавшие это, им придётся ответить за это на Страшном суде.

Но вернёмся на Неон ТВ. Естественно, что такая гора человеческих трупов, не могла пройти мимо ведущих новостей. Они хотели дать наиболее полную картину несчастья. Съёмки были тяжёлыми во всех смыслах – обломки домов, запах гари, человеческие останки, слёзы и нечеловеческие крики родственников… Мало, кто это мог выдержать. Словом, на съемки мы ездили по очереди.

Оператором, с которым мы должны в этот раз снимать больницу и морг, была девушка. Звали её Марина, а фамилия её была Ветрова. Я поначалу очень удивился, что ехать мне придётся с женщиной. Ведь задание было не из простых. Во-первых, нам предстояло снимать клинику, а врачи к тому времени запретили общаться больным со всеми, кроме близких родственников. Кроме того, почти у каждого пострадавшего, помимо посттравматического шока, была ещё тяжелая психическая травма. Ведь на глазах у многих умерли близкие люди.

В операторской комнате Останкино в день взрыва было многолюдно и шумно. Бродил с кассетой Шушанов, стоял, подпирая стену Гапонов. Костя Точилин, поставив дежурному технику шахматный мат за оператора, взял его, как девушку под ручку и говоря ему ласковые слова: "пойдём, милчеловек, а то мне ещё слова потом писать, и монтировать ещё потом...", повёл его к выходу, на ходу раскланиваясь со всеми, типа: "привет, Лёш. Как дела, Игорёк? Вить, рука -то не болит?" и так далее.

Это место – операторская чем -то напоминало мне вокзал. Кто-то тут смотрел телевизор, кто-то играл в шахматы, один человек прихлебывал из кружки с надписью «злобный .удак». Фамилия этого человека, кстати, была Люциферов, звали его Боря, и он, по –моему глубокому убеждению, ей соответствовал. Люциферов работал на Неон ТВ оператором примерно столько же, сколько и я. Как и с другими, мы приходилось с ним ездить на съёмки. Но после одного случая, когда мы едва не подрались, я старался его не замечать. Но об этом рассказ ниже. Пока же я тихонько пройду мимо того места, где Люциферов попивает чаёк.

Прямо за Люциферовым, на кожаном диване во всем этом гвалте мирно кемарил бессменный дежурный оператор Влад Полесов. Говорят, однажды во время дежурства он напился и натурально обделался. После этого его брали на съемки только в Кремль( не подумайте ничего плохого, просто там много туалетов и они рядом).

Наткнувшись на меня взглядом, Точилин спросил: "на Каширку?". Я кивнул: "а ты?". "На Гурьянова. "Ясно". Улица Гурьянова была вторым местом, где после взрыва рухнул жилой дом.

Ко входу операторской вышел главный оператор Федя Строев и увидев меня крикнул в сторону:

- Ветрова, на выход! Пришли за вами, – добавил он, когда увидел её, причём с тем хмурым выражением, каким сообщают о приходе полиции. Так он демонстрировал к ней своё отношение. Они частенько конфликтовали. Из-за техников. Но Ветрова, думаю, была не единственной, с кем он конфликтовал из-за чего-нибудь. Такая у человека служба, что поделать. Если честно, у Строева на лице вообще редко появлялось благожелательное выражение. Федя, что удивительно, оставался неприветлив, даже когда улыбался. Я очень хорошо помню день, когда мы первый раз поехали с Ветровой на съёмки. Едва Строев выкрикнул её фамилию, из комплектовки выглянула рыжеволосая девушка такой красоты, что у меня чуть не остановилось сердце.

- Губы не раскатывай, – шепнул, проходя мимо оператор Илья Зверев. - Девочка замужем, муж спецназовец.

- Разберусь, – огрызнулся я.

- Ну, ну, смотри…- пошел сразу в другую сторону Зверев.

Дух, который царил в операторской комплектовке, можно было обозначить одним словом – мужской. Девушке тут было не место. Сегодня, например, пахло сырными палочками. Я огляделся. На диване, шурша пакетиком с чипсами и глядя в телевизор, сидел мой приятель Кирилл Демченко. Заметив меня, он улыбнулся:

– Неужто ты со мной?

– Не -а. С девушкой нынче. -Ответил я.

– Предатель, – с ехидной улыбочкой пригвоздил меня к полу Кирилл, но тут же добавил:.

– Да, ладно, я шучу, не обижайся.

И я пошёл дальше.

Подошла Марина, спросила меня: "мы с тобой едем?". Я кивнул. В джинсах и кофточке, с медной чёлкой волос, из-под которой на меня посмотрели два голубых озера с переливами солнечного света в глубине, она решительно не вписывалась в болотистый и затхлый антураж телевизионной комплектовки. Повсюду тут стояли бледно -зелёные металлические шкафы с чем –то неопрятным внутри, грудились серые мониторы, валялись одноцветные мотки проводов, треноги штативов и кофры со светом. Только в одном закутке, отгороженном от остального помещения все теми же щитами, можно было найти чайник, печенье и десяток разнокалиберных кружек. Всегда там сидел кто-то из операторов за единственным столом, прихлебывая кипяток, и передвигая шахматные фигуры на доске. От всего этого беспорядка веяло такой казёнщиной и унынием, что тут всегда хотелось, выкрикнув фамилию оператора, поскорее уехать на съемки. И вдруг такое чудо – красивая девушка.

- Ветрова, я тебя предупредил! – Крикнул вдруг из глубины комплектовки ей Строев.

Марина кивнула головой, покраснев до корней волос.

- Проблемы? – Спросил я у неё, забирая кофр с треногой. Вместо ответа она досадливо поморщила лоб. Какое-то время мы молча шли по коридору. Марина чуть впереди, я сзади. Ее левая рука была в кармане комбинезона, в правой она легко несла двенадцатикилограммовый «Betacam». Мимо нас, обвешанные, как пулеметными лентами ремнями от оборудования, пробежала съемочная группа другого канала. Вслед за этой группой торопливо шёл журналист, прижимающий к груди кипу кассет и бумаг. Вдруг его кассеты и бумаги, выскользнув из рук, полетели на пол. Он начал подбирать их, засовывая кассеты под мышки, но в какой-то момент не удержал их и они снова полетели на пол. Марина, поставив камеру на пол, помогла ему собрать листки и коробки. Я не присоединился к ней лишь из опасения столкнуться лбами. В коридоре было тесно. Но этот её бескорыстный поступок меня восхитил.

- Что снимаем? - Спросила она меня после того, как репортёр, поблагодарив её, убежал. Я объяснил. Мимо нас, громко топая, пробежала еще одна телевизионная группа. В дни терактов телецентр напоминал осадное учреждение. Все ходили с хмурыми, растерянными лицами. Война, которая была где-то далеко, в Чечне, вдруг ворвалась в Москву. Стали вдруг гибнуть ни в чем неповинные люди. И было совершенно не ясно, кто станет следующей жертвой. Однажды, после взрыва жилого дома на Каширской, я увидел, как в операторскую зашёл корреспондент Михаил Антонов, будущий собокорр в Германии. В прошлом он был художник и так же, как и я пришёл на телевидение по зову сердца. Миша встал у шкафчика, тупо глядя перед собой. Целую неделю его посылали на место взрыва делать репортажи и прямые включения. За эту неделю он повидал такого, что не мог больше об этом говорить. Дней через пять после взрыва на улице Гурьянова всё уже, казалось, было позади. И вдруг в понедельник террористы снова взорвали дом - на Каширской. Мишу вызвали на работу и снова послали на съёмку.

– Не могу больше! – Заорал он, сжав кулаки, когда Сироткин вызвал его из дома, чтобы послать на съёмки. – Еще раз пошлют – уволюсь! Не могу я больше это видеть!

К нему подошёл Строев и начал что -то тихо говорить ему. Постепенно Миша успокоился. Потом собрался и поехал.

С каждым днем видеть обезображенные трупы людей, искалеченных взрывом женщин, детей, становилось все невыносимей. На третий день после очередного взрыва, я узнал, что Мишу Антонова отправили в командировку на юг. Для реабилитации.

– Вот скажи мне, кто должен был его родить, чтобы он мог вот так взять и взорвать людей, а? – Спросил меня, догнав, Маринин техник Саша, симпатичный блондин в очках, который все это время нес за нами кофр со светом и сумку с аккумуляторами.

- Самка шакала, – ответила ему вместо меня Марина. – Ты рефлектор, кстати, взял, чудик?

- Нет. А зачем?

- За шкафом, Саша! – Выругалась Марина, останавливаясь и глядя на него. - Давай быстро – одна нога здесь другая там! – Техник смутился, поставил сумки и побежал за отражателем.

- Кошмар, за всеми, как за детьми следить нужно! – Проворчала Марина. - И, главное, ни крикни на них, ни скажи ничего никому. Строев мне постоянно «вставляет» за ним. И сейчас «вставил», ну, ты слышал. А всё из-за чего? Говорит: не смей помыкать мужчинами, они тебя бояться. Будешь так вести себя дальше, нам придется расстаться. Ни один с тобой ездить не хочет, так что работать будет не с кем!

- Как же "ни один", когда я вот, и Саша тоже ездит, - сказал я.

- Я и говорю, напугал ежа….

Саша был последним техником, который согласился ездить с Мариной. Все остальные с ней ездить отказывались. Марина ненавидела в мужчинах их отрицательные черты. А именно: расхлябанность, валящий запах пота, привычку говорить женщинам пошлости и манеру игнорировать её указания. Кроме того, она была эмансипирована и не терпела от сильного пола нотаций. Достаточно было один раз с ней поругаться, чтобы она никогда уже больше не общалась с тобой на равных. В технике она видела не просто работника, а пусть и временного, но друга, с которым не стыдно поехать в гости (так, кстати, к коллегам из операторского цеха относились в то время многие женщины-репортёры).

Сашу же от других техников отличало молодость, спокойствие и дисциплинированность. Даже внешне он выглядел интеллигентным – выше среднего роста, стройный, стрижка под полубокс и в очках. Марину он боготворил. Не лез к ней с расспросами, не обсуждал её приказы, не хамил в ответ на её просьбы, не говорил скабрезностей, и поэтому она его терпела. Всех остальных техников Неон Тв Ветрова забраковала и отправила в отставку. Говорят, когда уже пятый по счету ассистент отказался с ней ехать, Строев вызвал Марину к себе и поставил вопрос ребром: либо терпи, либо увольняйся с работы!

- И что ты ему сказала? - Поинтересовался я.

- Я ему сказала, что все техники, которых я забраковала, имели пороки, не совместимые с нашей профессией.

- Например?

- Смотри, один чешется на съемках, другой постоянно острит, третий просто срёт в штаны (это она конечно Полесова имела в виду)! Ответь, это что, ясли или телевидение? Как в такой детской компании можно ехать к серьёзным людям?

- Ну, насчёт детей ты преувеличиваешь...

- Я?! Ни грамма. У меня Суханов техник был в прошлый раз. Так он меня за день съёмок так задёргал, как маму ребёнок не может! Одни вопросы у него сплошняком: это нести? Это брать? Это куда? А с этим что делать?...Вывел просто! И мычит, что не спросишь: э-м, э-м...Ладно бы одарённый был, а то прямо даун!

Марина не выбирала выражений, когда речь шла о профессии:

- Строев этого не понимает. Говорит, надо срабатываться с людьми. А как я могу с ним срабатываться, если он вместо того, чтобы штатив носить, все время пялится на мои титьки?!

Услышав это, я отвел глаза от ее груди:

- А что есть такие, которые не смотрят?

- Все смотрят, конечно, вопрос - как! Вот Саша например, он знаешь, как смотрит?

- Как?

- С уважением! Как на портрет Моны Лизы! Он же понимает, что это шедевр и его нельзя трогать. Да, Саш?

- Да. - Саша покраснел и смущённо отвёл глаза.

- Вот, видишь…Иди, мусечка, я тебя поцелую.

Саша, как дрессированный кот, безропотно подставил свой лоб для поцелуя.

Мы загрузили нашу аппаратуру в "четвёрку". Шофёр спросил, куда едем. Я сказал: на Каширскую. Он проворчал что -то вроде: там сейчас не проехать. Я сказал, что нам не к самому месту взрыва, а в больницу. Он сказал: "а, это другое дело" и мы поехали.

Была ранняя осень. Листья деревьев едва тронула желтизна. Грело по-летнему солнце. В конце проезда Королёва мы развернулись и, поглядывая на бликующие окна телецентра, устремились мыслями к предстоящим съёмкам. Я думал над вопросами. Марина, наверно, какую выбрать экспозицию, потому что из -за солнца картинка могла выйти контрастной.

Москва будто забыла о случившемся. Бежали по своим делам люди, ходил, как обычно, транспорт, ездили велосипедисты...Садовое Кольцо было забито как всегда машинами. Наконец, мы выехали на Каширское шоссе. Ещё несколько поворотов - и вот перед нами клиника. Окна больничных корпусов были пусты и, несмотря на жару наглухо закрыты. В сторону выхода по больничной мостовой прошли несколько посетителей. Увидев телекамеру, они тут же повернули за угол. Марина поставила камеру на штатив и сделала несколько планов.

- Пусто совсем, – пожаловалась она. – Жизни нет.

- Вижу, - сказал я. – Давай зайдем в приемную. Идти за жизнью в морг, думаю, бессмысленно. Может быть, в больнице что-то найдём.

Мы взяли аппаратуру, и пошли в приёмную. Но и там никого не было. Молодой врач, выйдя из ординаторской, пообещал интервью с главврачом, однако спустя десять минут вернулся и, виновато развёл руками: "главный не может, говорит - не до кино сейчас»…

Я вышел из приемного отделения и посмотрел на небо. Плыли облака. Дул слабый ветер, поворачивая, как люгеры листья больничных деревьев. Где –то за ними, всего в паре кварталов, лежали руины взорванного жилого дома, под которым ещё дышали люди. Что же это за мир, в котором такое происходит, лезли мысли в голову.

Ветер вдруг усилился. Солнце загородили тучи. Стало прохладно. К шлагбауму подъехала Скорая. Наверно, привезли очередного раненого с Каширской – обожженного, изуродованного…На дерево вдруг сели птицы и совершенно неуместно весело зачирикали.

За окошком КПП охранник мирно разговаривал с кем-то по телефону. Было во всем этом какое-то противоречие, как-то это не вязалось всё в единую картинку. Будто кто-то взял глянцевый плакат и заклеил им дыру в прожжённой стене. Где-то рядом за стенами страдали люди. На краю города кричали от боли и ужаса родственники погибших из взорванных многоэтажек. Но здесь реальность, казалось, совершенно не протестовала против всего этого кошмара. Это равнодушие природы не укладывалось в голове. Словно кто-то говорил: война и мир в одном флаконе. Классно, да? Это разрывало сознание и отзывалось в душе чувством какого-то тоскливого беспокойства. Ни работать, ни двигаться после всего произошедшего не хотелось. Хотелось обнажить, голову, постоять минуту, а потом отойти к берёзке, сесть и покурить. Посидев возле проходной минут пять, я пошел к нашей машине. Съемки, мне казалось, не получится. Когда я уже проходил КПП, меня вдруг окликнул Саша, который вышел из двери приёмной и стал оглядываться:

- Пошли быстрей. –Увидев меня, сказал он.- Там бабушка внука, который в доме на Каширской жил, согласилась дать интервью.

Мы побежали. И вовремя. В приемной я появился в тот момент, когда Марина, включив камеру, уже самостоятельно брала интервью.

- Ты где ходишь? - Одними губами спросила она. Я приложил палец к губам вместо ответа.

- … его вместе с отцом и матерью засыпало, – вытирая платочком слезы, говорила бабушка, глядя в камеру. – Он конечно чудом уцелел…

Женщина закрыла платком лицо и затряслась в беззвучных рыданиях. Пожилой врач обнял ее и усадил на кушетку. Марина панорамируя с врача на бабулю, присела на корточки.

- Мальчик все время после взрыва был в шоке. – Стал объяснять нам доктор. - Когда его привезли, он нам говорил: от папы осталась только нога. А мама жива! Жива! Я ее видел! Она меня выводила из разрушенного дома. Ну, мы справки навели и нам сказали, что мать погибла сразу, причём –по -моему вместе с отцом. Они в одной кровати лежали…

- Только не говорите внуку, что его мать тоже умерла, – всхлипывая, сказала старушка. Пусть думает, что все хорошо.

Пискнула вдруг батарея аккумулятора. Марина бросила быстрый взгляд на Сашу. Тот, вытащив подменную батарею из сумки, ловко сменил севший аккумулятор. «Молодец какой!», - подумал я.

- Не снимайте больше, - попросил нас главврач.

Марина опустила камеру, но я заметил, что лампочка на её «Бетакаме» продолжает гореть. По старой профессиональной привычке она не стала выключать аппарат, надеясь на финальный кадр. И не ошиблась.

- Я пойду поищу ее, – сказала вдруг бабушка, поднимаясь.

- Кого? – Не понял главврач, вставая следом за ней.

- Дочку… Раз Сережа говорит, что видел ее, то может, она жива. Может, они ошиблись…

Марина и я переглянулись.

- Конечно, – сказал главврач. -Все может быть…В войну я слышал и не такое случалось.

Охранник проводил женщину до шлагбаума. Дальше она пошла одна – приземистая, кривоногая, в кофте и смешной ситцевой косынке с авоськой в руке. Бабушка, каких ходят тысячи по Москве.

- Что-то я не понял, как мать могла вывести сына, если она умерла, – сказал Саша, когда старушка скрылась из виду.

- Вот умрёт у тебя кто –нибудь, тогда поймёшь! - Сказала Марина. - Не дай Бог, конечно!

Сделав адресный план, мы погрузили аппаратуру в багажник и сели в машину. Почти всю обратную дорогу ехали молча. Я уже знал, как смонтирую материал. И даже представлял, какие чувства у людей он вызовет. В последнее время я вообще стал ловить себя на мысли, что горе отличный материал для новостей. Нет, серьёзно - рейтинг гарантирован! Даже не надо выдумывать, как это подать. Картинка работает сама. И мы просто расписываем несчастье во всех красках, чтобы зрителю было интересно. Не важно, что это взрыв или авария. Даже мульт иногда делаем: вот так шла машина, а навстречу ей другая, эту вот так занесло и они –бах!!! Как столкнуться лбами! И после этого машина ещё в кювет упала и там за рулём весь окровавленный труп. Или вот, например, так бомба упала и так тела разлетелись...Красотища! И, что греха таить, часто делаем из мухи слона, раздуваем, чтобы был рейтинг...

Но когда, конечно, такое случается, как сейчас, то ничего придумывать не надо. Просто даёшь факты или вот как сейчас «лайфы». Хотя всем, ей богу, лучше бы встать и помолчать.

Потому что, тут я лишь своё мнению излагаю, так что учтите, мне кажется большинство ведущих этого горя уже не чувствуют из-за того, что они слегка привыкли к этой работе. Это наверно не обо всех так можно сказать. Но о многих.

Возможно для одних это и впрямь несчастье – такое количество мёртвых в один день, но для других смерть это просто информационный повод - и всё! И ничего больше, понимаете? И те, кто у телевизоров, они словно бы впитывают это настроение, принимая новости о смерти с таким же накалом внимания, как новости о культуре, показом мод и прогнозом погоды.

Для отдельных ведущих смертность вообще стала настоящей палочкой – выручалочкой. Митинг на Горбатом Мосту мог не состояться. Зато труп в переулке рядом лежал обязательно. На Неон Тв криминальные репортёры так разошлись, что генеральный вообще запретил произносить на экране слово «труп». Кроме «трупа» в список запретных слов попали такие выражения как: «замочить», «подставить» и «разборка». Андрюше Медведеву и его коллегам по цеху пришлось срочно пересматривать весь свой лексикон. Думаете, это помогло? Как бы не так! Из новостей и обзоров криминал тут же перекочевал в сериалы и художественные фильмы, которые показывались на этом же канале. Переключать кнопки стало напрасным делом. Везде одни сплошные "жмурки". На первом менты "мочат" бандитов, на втором бандиты ментов, на третьем какие -то орлы азербайджанцев, -но уже на самом деле. Больше денег, чем убийства и трупы, продюсерам приносила только политика. Драки в парламенте – сразу рейтинг. Конечно, вид мутузящих друг друга политиков – это зрелище, что и говорить. Но только что после этого спрашивать, как решают свои проблемы не облечённые властью граждане? Невозможно было себе представить больших циников, чем журналистов, занимающихся политикой. Парламентский корреспондент Эрнст Мацкявичус однажды, возвращаясь с работы, например, на улице погнался за человеком, который, как ему показалось, сказал ему вслед что-то обидное, а догнав, бил до тех, пор, пока тот не упал и не запросил пощады. Спокойный, белокурый литовец…

Выехав с Мариной и Сашей из больницы, мы поехали в телецентр. Дорогой я отсматривал снятое на видоискателе, чтобы по приезду быстро написать текст, озвучить и сразу отнести его в монтажную. После эфира, Осокин сказал:

- Молодец!

С облегчением вздохнув, я направился к выходу.

- А, да, - окликнул Миша. – Завтра там же съёмка, ты в курсе?

- Нет.

- Опять на Каширке.

- В морге? - Напружинился я.

- Нет, почему в морге? - Обиделся ведущий. - Доброхотов ведь запретил трупы показывать!

Слава богу, подумал я. Хоть один человек нормальный есть в телекомпании. На Каширку мы ездили с Мариной всю неделю, пока тема себя не исчерпала. Каждый день мы тратили на дорогу где-то три часа и чтобы не скучать - общались. Саша устраивался на пассажирском месте впереди, и дремал, а мы с Мариной увлечённо беседовали сзади. К концу недели она рассказала мне едва ли не всё про свою жизнь. А я ей - про свою. К тому времени, завалы после взрывов почти расчистили, мёртвых похоронили, немногих оставшихся в живых расселили по новым адресам.

- Остановись-ка, - попросил я однажды водителя, заметив людей, толпящихся у кинотеатра. Тут стояло несколько столов. За ними сидели женщины и мужчины, которые регистрировали нужды пострадавших. У кого -то до сих пор не было жилья. Кого -то не устраивало то, что им предложили власти. Потерявшие кров сидели на тюках, где было собрано, видимо всё, что уцелело после взрыва.

- Сними мне это, - попросил я Марину.

- Нет проблем, - сказала она.

Выйдя из машины, она установила штатив с камерой и начала снимать. Стройная, рыжеволосая, с метким глазом, лёгкая на подъём. Я ей прямо залюбовался. У Ветровой была какая -то особая пластика, доставшаяся ей от предков. Сама Марина, как она рассказала мне однажды, была потомком древней семитской расы. «Моя настоящая фамилия Бунш» - призналась она мне как -то. – «Только не рассказывай никому, прошу. Для всех я здесь Ветрова».

В Москву, как оказалось, она приехала из прибалтийского городка Выру. Прежде закончила физико–математический факультет университета и стала дипломированным физиком. Работы по специальности в Прибалтике не было. Пару раз ее приглашали в закрытые НИИ младшим научным сотрудником. Младшим?! Вы издеваетесь? Еще в университете ее работа по волновой теории света вызвала настоящий фурор на факультете физики и теперь ей предлагали всего лишь место МНС?! С минимальным окладом?! Марина отказалась. Вместо этого с бывшими однокурсниками она стала ездить в Польшу и привозить оттуда вещи на продажу.

Параллельно она стала подрабатывать в местной телекомпании телеоператором. Снимать ее научил отец, Павел Зигмундович Бунш, известный в городе фотограф. Платили, правда, в Вырусской телекомпании мало. Челночный бизнес приносил больше. Однажды, проходя контроль на границе она увидела мужчину, в которого влюбилась первого взгляда. Это был военный, офицер – пограничник. Каждый раз, когда он открывал ее паспорт, Марина с замиранием сердца смотрела на него синими, влюбленными глазами. Высокий, в отлично пригнанной форме, в фуражке со вздернутой тульей и нежным, золотистым пушком на подбородке – ей так и хотелось взять его за крепкие, как орешки ягодицы и прижать к себе. Это было вполне в ее духе – ухаживать за мужчинами. В генетике Марины присутствовал некий поло-ролевой сбой. Мужчин, которые ухлестывали за ней, её не интересовали. Влюбившись в пограничника, Ветрова окончательно забросила телекомпанию и отдалась без остатка челночному бизнесу. В Польше она нашла оптовика, которого очаровала настолько, что он продавал ей одежду почти даром. Купив товар, она приезжала в Выру, а оттуда в Калининград, где проявляла чудеса изворотливости, продавая товар с колес, чтобы сразу вернуться назад, к своему пограничнику. У нее появились деньги. И это несмотря на то, что продавала она всегда с минимальной наценкой. Всего за пол – года она сделалась богаче всех своих сокурсников, многих из которых она тоже озолотила. Но не деньги ей были нужны, ей был нужен был красавец офицер, который по-прежнему не обращал на нее никакого внимания. «Я его куплю» - сказала она как –то своим друзьям. Те лишь пальцем у виска покрутили. Как это? «А так, если не получится, как обычно – куплю его, как проститутку, заявила она. Все военные бедные»!

Но офицер словно не видел ее. Уже отчаявшись заполучить его, Марина даже решила сдаться однажды и прекратить свой любовный гипноз, как вдруг как-то раз, возвращая ей паспорт, вместо сухого «пожалуйста», офицер неожиданно предложил ей встретиться. Она чуть с ума не сошла от счастья. Это был первый мужчина в ее жизни, которого она покорила без слов.

Позднее это превратилось у неё в пунктик. При мне во всяком случаи она такие трюки проделывала не раз. Однажды и со мной. Произошло это в гостинице, где мы случайно остались с ней одни в номере. Перед этим, правда, мы прилично выпили в ресторане за ужином.

Так вышло, что перед сном я зашёл к ней номер рассказать о планах на завтра. Марина сидела с ногами в кресле. Из одежды на ней были только рубашка и трусики. Глаза её вызывающе блестели. Обхватив двумя руками согнутую в колене правую ногу она прижимала её к себе, левую опустила на пол, открыв для обзора всё, что возбуждает у мужчины желание. Клянусь, мне стоило значительных усилий не поддаться на ее молчаливый призыв. Но я вдруг задал себе вопрос: "что будет, если мы это сделаем?". И поскольку вразумительно ответа не было, я себе это запретил.

На следующее утро, когда мы встретились за завтраком, она сказала, что ничего такого не планировала. Просто, это вышло случайно. Она была слегка на взводе из-за выпитого, а я вдруг зашёл. Вот и всё. Признаюсь, что я много раз потом жалел, что ушёл. Но что сейчас об этом.

Теперь уезжая каждый раз с ней в очередную командировку, я ждал удобного случая, что вернуться к этому молчаливому разговору. Но за все то время, что мы работали вместе, Марина так ни разу и не дала нового повода. У нее был мужской характер. Нет, так нет! Кстати, и роман, который у нее завязался с пограничником, тоже закончился быстро. Офицер, как выяснилось, был женат. Тот единственный раз, когда они занимались любовью, произошел на польско – российской границе, на нейтральной полосе и поляки с той стороны наблюдали за невероятной по силе любовной сценой в бинокль.

Порвав с офицером-пограничником, Марина вышла замуж за офицера-десантника и уехала в Москву. Мужчины в форме были чуть ли не единственной ее слабостью. «Я могу переспать с дивизией, говорила она, если меня вовремя не остановить». Гражданские ее не волновали, до одного момента…Но об этом ещё позже.

Приехав в столицу, Марина из блондинки перекрасилась в рыжий. И после этого уже никогда не меняла цвет. Столица встретила ее неприветливо. Муж долго искал работу, потом нашел, но его уволили. Он устроился снова и его снова уволили. Наконец, он слег от депрессии. Марине пришлось искать работу самой. Вначале ей предложили место продавщице на рынке, потом буфетчицы на вокзале, потом лаборантки на факультете физики в Московском Университете с окладом 900 рублей, потом массажистки в эротическом салоне. Последнее предложение было самым высокооплачиваемым. Тысяча долларов в месяц плюс премиальные за хорошее обслуживание. Она даже не стала вначале рассматривать эту возможность. Только представила: вот приходит незнакомый мужчина, пьяный или с запахом из рта, раздевается и его надо ласкать, а он тебя всюду трогает – бр-р-р!! Но потом она стала думать: а что если придется? Надо же как-то жить! Никто не принесет на блюдечке с голубой каемочкой. Отец в Выру совершенно перестал зарабатывать, говорил, что дела совсем плохи. Да и брать у него стыдно…Может, пойти в модели? А что? Она подошла к зеркалу.

У неё была яркая внешность, хотя назвать её в полном смысле красивой наверно было нельзя. Она принадлежала к той малочисленной группе женщин, которые очаровывают силой характера и обаянием. "Может, попробовать выйти на подиум?", думала она. Марина стала перебирать газеты. Всюду женщин зазывали в сферу интим – услуг. Так и писали: приглашаем девушек с модельной внешностью. Однажды она позвонила, ради интереса. Ее спросили: у вас прописка есть московская? Она сказала: нет. «Вы нам подходите!», был ответ. А потом спросили: вы замужем, дети? Она сказала: да. Нет, вы нам не подходите. Больше она не звонила.

Как-то утром, перебирая по привычке газеты, она наткнулась на объявление: «Неон ТВ приглашает на работу операторов. При себе иметь паспорт, трудовую книжку…Стаж…Свои работы присылайте по адресу…»и т.д. Марина рванулась к телефону и набрала номер главного редактора Вырусских новостей.

– Макс, вышли все, что я сняла! – Закричала она в трубку. – Кажется, я знаю, где буду работать…

Как ни странно, на Неоновое телевидение Марину приняли сразу. Из сотен пленок, представленных кандидатами, ее кассета сразу попалась на глаза главному оператору Федору Строеву. «Что-то в ней есть…» -бормотал он, перематывая пленку с ее материалом. « Какой-то нерв…». Словом, ее взяли.

Уже потом, попав в телекомпанию, Марина долго не могла найти общего языка с коллегами. Всех, кто с ней пытался заигрывать, она обливала презрением и держала на расстоянии. Всех, кроме телеоператоров – стариков. Эти ее уважали. Однажды один из самых маститых операторов Лёня Рыбаков на общей вечеринке, подвыпив, сказал ей: «Знаешь, Маринка, я бы с тобой это…ну, ты сама понимаешь, не отказался бы…Но ты же оператор! (тут он поднял вверх указательный палец). В его устах это была наивысшая похвала. Надо было знать старину Лёню, он далеко не всех своих коллег называл операторами. Обычно в будни, стоя у дверей с кружечкой чая, сложив на груди руки, он сопровождал выход камераменов на съемку едкими комментариями, типа: «Чего спотыкаешься? Водку не пил, а лыка уже не вяжешь!» или останавливал кого –то словами: «Что это у тебя за силуэты были в сюжете вчера? Прямо Левинский и Головня! Против солнца кто же снимает? А по солнцу ты не пробовал, художник поленов»? Или поймав какого -то молодого оператора, Лёня говорил ему: "у тебя вчера какое -то бесцветное лицо было. "У меня вчера был день рождения", следовал ответ. "А причём здесь твой день рождения?", удивлялся Лёня. "Я говорю про цвет лиц снятых тобой людей! Они все как покойники - серые!". "Может я нечаянно цветность выключил?", чесал голову оператор. "Что значит "нечаянно?", начинал бушевать Лёня. У нас, знаешь, что раньше за "нечаянно" делали в этой стране? К стенке ставили! Куда побежал, бракодел, а ну, вернись и дослушай!..".

Но зато когда Лёня был в добром расположении духа, от него можно было услышать что-то вроде: «А я говорил, терпение - и всё получится! Вот, что значит всего девяносто девять раз человеку напомнить! Хотя нашему же человеку надо сто раз сказать", пояснял он. «Так что один раз ещё за мной».

Если нужно было позвать молодого оператора на съёмку, он говорил: Чупрунов, дама сердца на выходе! В том смысле, что его ожидала у дверей корреспондентка. А когда тот проходил мимо, добавлял: «Кстати, я тебе всё лейку с дачи всё забываю привезти". "Зачем?", хлопая глазами, смотрел на него Чупрунов. "Как зачем? Чтоб ты поливал. Ты же всё подряд снимаешь, без разбора. Тебе, по-моему, нет вообще разницы, чем поливать – телекамерой, лейкой… Так лучше лейкой. Хоть людей дёргать не будешь. Один возьмёшь и польёшь". "Нет, а почему?", обижался оператор. "Да потому что ты, садовая голова, от слова "маркиз де Сад", не так выстраиваешь кадр! Я вчера весь вечер любовался на твои художества. Ты меня измучил, чего об остальных говорить? Как ты снял уличные планы - рыдания в горле! Киске камеру к ноге привязать и та чётче картинку снимет. Вот одно слово - поливал! Я смотрел и чуть не плакал, так что лейка с меня...".

Марину, как я уже говорил, он не задевал. Она неплохо снимала. В отличие от операторов-мужчин, во всяком случае, была не ленива и не напивалась на съемках. Глядя снятые ею материалы, все отмечали чистую картинку, выверенный баланс и грамотную раскадровку. Марина умела снимать, вычленяя из общего нагромождения предметов главное и беря общий, средний и крупный планы попеременно. У нее в кадре всегда было много света. Брака в работе она почти не допускала. На Лёнину похвалу она отзывалась сдержанным смехом и, положив ему руку на плечо, говорила: «чья школа - то?», намекая, что его.

Она всегда искала что -то новое, повод отличиться. Через пол –года после нашего знакомства с Мариной нам с ней предложили ехать в Таджикистан. И вот эту с ней командировку я запомнил на всю жизнь.

Глава девятая

Ну, вы даёте!

Еще в Москве нас предупредили, что командировка будет не из лёгких. Республика недавно пережила гражданскую войну. Я зашёл в архив, чтобы посмотреть видео. Правда, в Душанбе повсюду ходили бородатые мужики с автоматами. Город был поделен вооруженными бандами на сектора. Диктор захлёбывался. На одной из хроник, какой -то мужчина, ехавший на заднем машины с оторванной кистью, пытался кусать зубами мясо своей изуродованной взрывом руки. В конце видео диктор сообщил, что мужчина в больнице умер.

Дальше я зашёл в библиотеку, чтобы взять гид по Душанбе. В списке экзотических подробностей о Таджикистане меня удивил пункт, где говорилось, что местным женщинам посторонний мужчина не может смотреть в глаза. «Господи, куда же ей смотреть?», то и дело испуганно спрашивал меня в самолете Саша, которому я потом рассказал об этом. Саша, как дальше выяснилось, отличался крайней любознательностью во всем, что казалось женщин. Ему мало было просто увидеть иностранку, ему непременно надо было её потрогать, а ещё лучше с ней переспать.

- Куда ж ей смотреть, - бормотал Саша, глядя то на меня, то в иллюминатор. - Все остальное же у неё закрыто!

– Смотри на меня, так и быть, - милостиво разрешила ему сидевшая между нами Марина, приставляя стаканчик к бутылке коньяку, которую я наклонил к ней. - Только не так нахально! - Осадила она Сашу, когда он, извернувшись в кресле, ту же показал, как нагло может смотреть на женщину.

– И не наливай ему больше! - Строго приказала мне Марина.

Знакомство с Душанбе началось, едва мы приземлились. После посадки на выходе из салона Сашу, который нес кофр со штативом, остановил маленький таджик в форме пограничника и, не представившись, потребовал 50 долларов за ввоз аппаратуры. Мы с Мариной на беду к тому времени уже вышли из самолета. Минут через десять, увидев, что техника нет, я пошёл обратно в самолет, чтобы выяснить, что случилось.

Зайдя в салон, я увидел Сашу, пунцового, как девственницу, который в десятый раз обыскивал свои пустые карманы.

- Вот старший! - Облегченно сказал он, когда я, наконец, появился. Таджик, оценив мой воинственный настрой и изучив мои галстук, очки, а также удостоверение журналиста Неон ТВ, сказал нам обоим: «проходите, не задерживайте…»

Внутри Душанбинского аэровокзала толпились люди. У таможенных столов лежали открытые сумки, в которых рылись люди в зеленой форме. Какой-то таджик в канадской дубленке, спортивном костюме и в тюбетейке отчитывал жену. Рядом играли симпатично одетые, азиатские дети. Две огромные очереди, смыкаясь на горизонте в одну раздувшуюся, как старый чулок, затычку перекрывали единственный выход из аэропорта. Гудел, будто осиный рой, от разговоров воздух. Кондиционеров не было или они не работали. От духоты кожа стала моментально липкой и мы, не сговариваясь, начали чесаться, будто нас искусали мелкие насекомые.

Неожиданно громко заорал ребёнок. Мать спокойно дала ему пощёчину, а потом закрыла ему ладонью рот. Чем -то всё это напоминало невольничий рынок, где потерявшие надежду люди, стоя на адской жаре, молятся, чтобы пришёл, наконец, господин и купил их. Марина, думавшая, как и мы, что проверка будет быстрой, постояв чуть -чуть, опустила сумку на пол . «Какой карощий девочка», - чмокая губами и качая головой, сказал ей проходящий мимо таджик в зелёной, как у лесника форме. Марина проводила таджика испуганными взглядом.

- Что –то мне всё это не нравится, -жалобно сказала она. –Хочу на воздух, мне плохо.

Лицо её от стояния в душном помещении, в самом деле, сделалось серым. Я подошёл к двери на улицу и подёргал её. Она была заперта. Всё это напоминало ловушку. Дернув дверь ещё пару раз, я начал искать глазами кого–нибудь, кто помог бы ее открыть. Все, к кому я обращался, пожимали плечами. Лишь через некоторое время я понял, что таковы местные правила. Когда все пассажиры заходили в здание вокзала, дверь запирали, чтобы никто уже не мог выйти наружу. "Господи, спаси нас!", пробормотал я. Оставалось надеяться на чудо в виде какого – нибудь Вергилия, который бы вывел нас из этого ада. И такое чудо вдруг произошло. Возле нас, словно из -под земли, неожиданно вырос другой таджик в зелёной форме и в упор глядя на Марину спросил:

- Ваша телекамера?

- Да, – ослабевшим от духоты голосом сказала Марина.

- Следуйте за мной!

Мы пошли за лесником, внутренне готовясь к чему угодно. И, как оказалось, напрасно. Все неприятности, оказывается, были позади.

- Телевидение из Москвы? – Весело спросил он. Я кивнул головой.- Люблю телевидение. Что снимать приехали?

- Так…зарисовки, – не стал откровенничать я.

- Приезжайте к нам в Нурек! - Блестя золотыми коронками, сказал таджик. - Природа – глаз не отвезти! Приедете? – Спросил он Марину, раздевая её глазами и вдруг очень медленно, так чтобы она оценила, какого размера властью он обладает, достал из нагрудного зелёного френча нержавеющий футляр цилиндрической формы и начал его раскручивать. Марина, как завороженная смотрела на предмет, блестевший в его руках. Выражение, которое было у неё на лице, словно бы говорила: «глядите, сейчас будет вспышка и мы всё забудем! А потом очнёмся в Нуреке и... ох, мама!». По тому, каким напряженным было ее лицо, стало ясно, что она готова вскочить и убежать, не дожидаясь развязки. Но таджик, сделав еще несколько оборотов крышки против часовой стрелки, извлек из футляра…печать. Мы все перевели дух. «Недавно печать сделали», - пояснил он:

- Новьё - прямо целую ручки! Ну, где Ваши бумаги?

Саша, еще не веря, что все может так прекрасно кончиться, достал из папки кипу бумаг с перечислением аппаратуры и положил перед лесником. Тот торжественно поставил всюду, где надо оттиски. «Можно идти?» - недоверчиво спросил я. «Конечно! Ай, какая девушка с вами красивая! Приедете ко мне домой, а, в Душенбе ? – Напрямик спросил он Марину:

- Шашлык – машлык, плов -млов, беш -бармак – все будет!

- Я подумаю, – устало сказала Марина, едва дрогнув уголками губ. На полноценную улыбку у неё уже не было сил.

Едва мы вышли за пределы аэропорта, то, увидев первое же такси, мы бросились к нему наперегонки.

- Чтоб я?! С таджиком?!!! – Задыхаясь от возмущения, говорила на бегу Ветрова. – Да лучше я съем бараний глаз! Без соли и без перца! И запью его кровью гремучей змеи!

Мы с Сашей даже переглянулись, удивляясь такой образности речи, совершенно ей не присущей. И даже приготовились её пикировать, чтобы посмеяться над этим. Но во всём её облике в этот момент было столько искреннего негодования, что мы решили этого не делать. Добежав до стоянки такси, мы стали помогать водителю – таджику средних лет в тюбетейке и с золотым зубом, загружать аппаратуру в багажник.

- Куда едем? – Спросил он, опасливо косясь на ярко рыжую женщину без паранджи в нашей компании.

- Хоть к черту на рога, только подальше отсюда! – Категорично заявила Марина, усаживаясь на заднее сиденье.

- Ай, сорванец девчонка, шайтан тебя бери! – Засмеялся наш водитель.

В местном коррпункте телекомпании работали два наших сотрудника Сулаймон Абдулов и Тавар Хекметов. Оба симпатичные парни, которые целыми днями занимались поисками материалов для местного отделения новостей Неон Тв. Сулаймон, кроме того, был по совместительству пресс – секретарем одного из местных главарей бандформирований, которые на тот период заменяли в республике и армию и полицию. Так что безопасность нам вроде бы гарантировали. Проблема состояла в том, что в городе бандформирований существовало несколько и все они, мягко говоря, не находили между собой общего языка. По ночам в Душанбе слышались автоматные очереди. Утром газеты писали о новых жертвах уличной войны. Днем в городе было тихо. Работали рынки, магазины, немногочисленные чайханы, пункты обмена валюты и гостиницы. Но стоило начать сгущаться сумеркам, все, побросав дела, спешили домой.

- Доллары не берем, – сказала мне пожилая таджичка за гостиничной стойкой. – Обменяйте, пожалуйста. Тут за углом, недалеко.

Количество местных "рублов", которую мене выдали в обмен на сто долларовую купюру, не пролезало в узкое оконце обменника. Кассир, таджик средних лет в бархатной жилетке, расшитой золотом и такой же тюбетейке, вышел из своей будки и щедро улыбаясь металлическими зубами, вручил мне большой полиэтиленовый пакет, внутри которого лежало не менее дюжины толстенных пачек местной валюты, стянутых резинкой.

- Сто тридцать две тысячи рублов. Можете не считать, – сказал он. Взвесив на руке пакет денег и пробормотав: "вот это, понимаю, кошелёк!", я направился в гостиницу. Таджикские рублы оказались российскими пятисотенными дореформенными купюрами, с той разницей, что на отдельных дензнаках были отпечатаны портреты Фирдоуси.

- Расселяйтесь, - пересчитав на машинке деньги, сказала администратор, протягивая ключи. - После четырех на улицу лучше не выходить.

Подумав немного, она добавила:

- Возникнут проблемы - обращайтесь. Ресторан на первом этаже. Бар рядом. Питьевая вода выдается бесплатно.

- А в городе можно поесть? - Спросила её Марина.

- Можно… здесь есть пара хороших ресторанов в районе центра, но если честно, - бросив взгляд на голые Маринины ноги, сказала администратор:

- Лучше не надо.

Мы с Сашей взяли вещи и пошли в сторону лестницы, оставляя позади затихающие голоса: «А дискотека есть? Понятно…А боулинг? Ну, ясно…».

- Куда ты меня привез? – Спросила Марина за завтраком. – Здесь из развлечений только обмен валюты.

- Не переживай. Сейчас поедем в корпункт. Там свои ребята…

- Таджики? – Поморщилась Марина.

- Не таджики, а Таджики! С большой буквы. Кстати, наши советские литераторы называли их европейцами Средней Азии.

- Кто именно называл? - Спросила Ветрова.

- «Человек меняет кожу» читала?

- Нет. А про что это?

- Я уже точно не помню.

Наше такси остановилось в одном из Душанбинских дворов перед приземистым одноэтажным домом с синей крышей и белыми стенами. Во дворе играли дети. На растяжках сушилось свежевыстиранное белье. Вдоль дороги, подбирая соринки, лениво гуляли куры. За высоким забором, над которым возвышалась мусорная куча, доносилось коровье мычание. Услышав очередное «му-у», Марина озадаченно наморщила лоб и, подойдя к забору, встала на цыпочки:

- Мать честная! - Пробормотала она, начав подзывать нас рукой:

- Смотрите!

Мы с Сашей подтянулись, и тоже встали на цыпочки. На помойной куче, как на лужайке паслись коровы. Марина схватила камеру и побежала искать лаз в заборе, чтобы снять. Я догнал ее, когда она уже брала интервью у пожилой таджички с ребенком на руках. «Вот и снимите всё это», - говорила она. « Коровы здесь грязь едят, а мы это молоко пьем»!

- Давно не вывозят мусор? – Спросил я женщину.

- Три года, – сказала она. – Обнаглели совсем!

Не став выяснять, кого она имела в виду, я огляделся. За помойкой были дворы, где на козырьках подъездов многоэтажных домов дымились костры, возле которых суетились мужчины в тюбетейках. Окна лестничных клеток были выбиты почти целиком. Таджички в цветастых национальных платьях и косами до пояса мыли ковры, разложив их на тротуаре. Увидев камеру, они закрыли лицо руками и, засмеявшись, убежали. Во дворе одного из домов несколько пожилых женщин пекли в хлеб в огромной глиняной печи. «А эта печь когда здесь появилась?» - спросил я.

- Танур? – Уточнила она. - Он всегда тут стоял.

Таджичка вела себя вполне доброжелательно:

- Мы ведь магазинный хлеб совсем не едим. Только свой.

- А там тоже хлеб пекут? - Спросил я, кивнув в сторону козырька, над которым взвивалось пламя.

- Нет, - покачала головой таджичка. - Это люди с гор приехали. Еду себе готовят. На плите не умеют. Дикие совсем. В этом районе прежде русские жили. Художники, в основном. Хорошо было, тихо…Сейчас лифт не ходит, воды никакой нет -совсем плохо...

Мы закончили снимать и вернулись к одноэтажной постройке, в которой размещался местный корпункт.

- Добро пожаловать! – Обрадовался, выходя нам на встречу, глава корпункта Сулаймон. – Уже работаете, я вижу?

Глава корпункта оказался полноватым круглолицым таджиком с веселыми карими глазами. В руках он держал мобильный телефон, который беспрестанно звонил.

- Алле? Смонтировали…да…Еще один? Мы ведь уже два сделали! Понятно…

Сулаймон выключил телефон, на его лице появилась виноватая улыбка:

- У нас тут замминистра убили. - Сказал он. - Весь Душанбе на ушах стоит. Москва достала. Звонят каждый час: дай материал, дай материал! Думал, посидим с вами, а вот....сумасшедший дом! Надо опять на съемки ехать.

Я сочувственно ему кивнул.

- Вы ели сегодня? – Очень по-домашнему спросил Сулаймон и не дождавшись ответа предложил: – слушайте, а потерпите до вечера, тогда уже закажем ужин в казино.

- Тут казино есть? – Удивилась Марина.

- Конечно, и казино, и неплохой ресторан при нём, я надеюсь, – засмеялся Сулаймон. – А Вам наверно сказали, что здесь пустыня и верблюды ходят?

- Верблюды, может, и не ходят, а коровы на помойке пасутся, - отрезала Марина.

- А…это дикие с гор спустились, - перестал улыбаться Сулаймон, кивнув в сторону окна, из которого виднелась помойка. - Мы от них забором отгородились. Но теперь уже и это не помогает. Все война. Русские уехали, а свято место пусто не бывает…

До вечера мы ходили по Душанбе и снимали виды города. Был декабрь. До Нового года оставалось несколько дней, в Москве давно стояли морозы, а тут было тепло и мы жадно ловили каждый лучик солнца, чтобы насладиться убегающим летом. В парках буйным цветом цвели акации, плоды лимонов висели на деревьях желтыми новогодними игрушками, и их никто не рвал. На площади перед зданием правительства таджики играли свадьбу.

- Девушка, снимите нас, – вдруг попросил Марину один из молодых людей, таджик с ленточкой свидетеля, повязанной наискосок, и с этими словами протянув ей старый «Зенит Е». - Просто на кнопочку нажмите, - сказал он.

- Да уж разберусь, - Хмуро сказала Марина.

Осмотрев фотоаппарат, она сказала:

- Кнопочку…Как это "просто кнопочку", когда надо вначале резкость навести!

- Правда? – Смутился таджик. А без резкости всегда снимаю и нормально…Видно, мне везет.

Марина вздохнула, посмотрев на него, мол, за вами тут, как за детьми приглядывать надо, скомпоновала кадр, расставила людей, как надо, затем сделала несколько вертикальных снимков и два горизонтальных.

- Порядок, – сказала она, возвращая парню фотоаппарат.

- Спасибо, девушка! – улыбнулся таджик. – А что вы вечером делаете? Давайте ко мне, а? Шашлык – машлык…

«Господи, они тут все помешанные…» - схватив нас с Сашей за руки, потащила Марина нас с площади.

Мы еще немного побродили втроём по безлюдным, будто пыльным, но, на самом деле, лишь кажущимися такими, из-за странной мутной взвеси в воздухе, переулкам. Прошли вдоль угрюмых, будто настороженных из-за страха быть захваченными врасплох, и потому выглядящих безлюдными, домам. Дошли до моста через пересохшую реку Душанбинку, посмотрели на её голые камни и стали озираться. Не было ни ветерка. Деревья стояли неподвижно, как декорации в театре. Не говоря ни слова, мы пошли обратно по широкой и абсолютно пустой улице. Пергидролевое солнце висело низко, запутавшись в непрозрачном, светло-абрикосовом муаре воздуха. За всё то время, что мы шли, мы нас не проехало ни одной машины. Это было странно. Пока мы, не торопясь, брели в гостиницу, день угас. Зимнее солнце стало клониться к закату и, едва оно скрылось, сразу стало холодно.

- Ну, где тут их казино? – Зябко ёжась, спросила меня Марина, когда мы пришли. – Нас вроде бы обещали покормить ужином. Пошли что – ли сами его поищем?

- Что, прямо вот так пойдём? – Оттянул я в стороны раструбы джинсов, в которых летел в самолёте.

- Нет, конечно! Сейчас переоденемся, - сказала Марина.

В гостинице мы разбредись по номерам, договорившись о встрече через двадцать минут у входа. Марины долго не было. Затем она появилась в невероятном по красоте вечернем платье цвета маренго с громадным вырезом у левой ноги.

- Обалдеть! - Заявил Саша, уставившись на неё.

- А это будет...того, не чересчур? - Спросил я, глядя на её обнажённую, выглядывающую из разреза ногу.

- Да они только этого тут и ждут! - Заявила Марина. - Я просто выполняю их скрытые желания.

- А, ну, ясно! – Энергично закивал Саша с таким видом, как будто ему всё, наконец, объяснили.

- Конечно, тогда совсем другое дело! - Подыграл я ему.

- Фривольно...Надо же так меня обозвать! Сами -то вы кто? -Спросила она.

- Кто? – Удивился я.

- Да, кто? – Подыграл мне Саша.

- Про-сти -тут -ки! – По слогам сказала Марина.

- Это почему? - Хором спросили мы, уставившись на неё.

- Да потому что "вы даёте!", сказать девушке такое про её лучшее платье!

В казино, расположенное всего-навсего на другой стороне от гостиницы улицы, за столиком было всего два человека.

- У вас закрыто? - Испуганно спросила Марина миловидную официантку, на которую Саша сразу обратил внимание.

- Нет, но сейчас исламский пост, – объяснила девушка. – Поэтому мало народу.

Оказалось, что столик нам уже заказан. Видимо, это сделал Сулаймон. Официантка показала нам рукой, куда идти, с восхищением оглядев платье Марины. Когда мы расселись, она сказала:

- Сулаймон только что звонил и передал, что задерживается. Просил сказать, чтобы вы сами всё заказали.

- А вас как зовут? - Вызвав неудовольствие Марины, спросил официантку Саша.

Таджичка представилась. Оказалось, что её зовут Джамиля. Разговаривая с ней, Саша постоянно смотрел ей куда-то между мочкой левого уха и плечом. «Почему вы на меня так странно смотрите?», - не выдержала официантка. «Ну…здесь же не принято смотреть женщине в глаза», - зарделся от её вопроса Саша. «Во–первых, нельзя смотреть только замужним, а во – вторых женщинам, у которых одни только глаза и видны», - рассмеялась она. – Так что смотрите на здоровье!

И она взглянула на Сашу довольно откровенно.

- Вы говорите совсем без акцента, - заметил он ей.

- Конечно, я же учительница русского. До войны вела свой класс, - охотно пояснила Джамиля. – Мы пели русские песни с ребятами, ходили в походы, учили стихи Пушкина, Некрасова…Потом все запретили, школу закрыли.

- Но почему? - Спросил Саша.

- Политика... - опустила глаза Джамиля.

Минут через двадцать появился с друзьями Сулаймон. За столом нас теперь было семеро. Рядом с Сулаймоном сели его приятель Эргаш и техник по имени Гнез. Слева от меня сидел Саша и ещё левее художница Вера Хатанга, которая прилетела вместе с нами из Москвы, чтобы сняться в фильме про русских переселенцев из Душанбе. Напротив меня сидела Марина, а рядом с ней устроился оператор Тавар Хекметов. Из всей компании он был, кажется, самым тихим. Неброский внешне, однако стройный, с печальными глазами, он с первой минуты знакомства проникся невероятной симпатией к Марине. Когда все знакомились, он подошел к ней, протянул руку, и сказал:

- Тавар.

- Какой ещё товар? – Испугалась она, отдёрнув руку, которую протянула для знакомства. Ей видимо снова померещились таможенники с печатями в карманах с их жуткими ухаживаниями.

- Тавар - имя, – смутился он, увидев испуганное выражение на ее лице, и поспешно добавил: Товар – по-русски значит вещь. А по -японски - герой.

Он покраснел еще больше:

- Вы - японец? - Удивилась Марина.

- Нет, почему? Туркмен. Просто у меня отец известный в Узбекистане японовед, профессор. Он назвал меня в честь героя японской легенды о победителе змея - Тавар.

Весь вечер они с Мариной сидели за столом молча, лишь изредка Тавар галантно подносил ей тарелки с салатами, подливал вино и по-восточному вежливо ей улыбался. "Что -то с ней не так", наклонившись ко мне шепнул Саша. Посмотри на неё. Я взглянул. Ветрову действительно словно подменили. Обычно говорливая, теперь она больше молчала, изредка лишь вставляя слово. Когда официантка спросила Марину, что она будет пить, та впервые за все время нашего знакомства попросила вина, а не коньяк, как делала обычно. Услышав это, мы с Сашей переглянулись. «С ума сошла», - одними губами произнёс Саша, решив покрутить пальцем у виска, но поймав гневный взгляд Марины, лишь почесал себе пальцем скулу. "Тебе от вина плохо", напомнил я ей, "Забыла"? «Мне от вас плохо», кисло ответила Марина. «Идите вы оба знаете куда»?

- Знаем, - сказал я. – Даже не напоминай.

- Да-да, мы помним, - подтвердил Саша – Не волнуйся, мы же туда пару раз ходили и снова пойдём. Дорогу знаем.

- Вот и отлично, - сказала Марина. Дождавшись, пока Тавар нальёт ей вина, она взяла бокал и сказала:

- Ну, за знакомство?

Все выпили. Вдруг зазвучала живая музыка. Молодой мужчина на сцене, подражая призывному крику муэдзина, запел что-то протяжное и тревожное.

- По-русски сейчас почти не поют, – уныло пояснил Сулаймон, который вернулся из туалета и сел за стол во время песни:

- Министерство культуры за этим следит. К тому же сейчас пост. Но, как говорится, в любом правиле, есть исключение, если знаешь подход.

Улыбнувшись, он встал, подошёл к музыканту и, вытащив из нагрудного кармана пиджака сложенную пополам купюру, начал о чём –то тихо с ним переговариваться. Через мгновение по залу прокатились волнующие аккорды аргентинского танго. Тавар сразу же пригласил Марину на танец. Отложив салфетку, она поднялась со своего места и, плавно качая бёдрами, пошла к центру зала, сверкнув обнажённой ногой в разрезе платья и заставив этим всех таджиков за столом, затаить дыхание и замереть. Встав напротив Тавара, Марина элегантно закинула руку ему на плечо, а потом начала танцевать.

- Какая красивая девушка, мамой клянусь! – На одном выдохе произнёс Гнез.

- Вам-то что жаловаться? – подал голос Саша, не отводя глаз от Марины. – У вас гаремы кругом…

- У нас гаремов нет, – возразил Гнез. – Одна жена, как у русских, только хуже.

- А развестись можно? – Спросил Саша.

- Можно. Только разницы никакой! – Засмеялся Сулаймон.

- А мне моя жена нравится, – сказал вдруг Эргаш, который все это время молча сидел за столом, не притрагиваясь ни к еде, ни к выпивке. – Готовит, шьет, убирает и сына мне родила – слава Аллаху!

Сулаймон опасливо покосился на него и налил себе еще водки.

Марина вернулась назад немного раскрасневшаяся и ещё более красивая. Рядом, но чуть позади неё осторожно, словно туркменский аргамак, ступал Тавар.

– Выпьем за наших русских гостей! - Поднял тост Гнез, сверля глазами Марину. Все, кроме Эргаша выпили. Сулаймон, поискав глазами Джамилю, пригласил её жестом руки и заказал еще водки.

Двое таджиков, сидевших до нас в казино, уже ушли. Ресторан оказался в нашем распоряжении. Музыка вдруг прекратилась. "Больше нельзя", объяснила Джамиля, "Время. За этим следят".

- Может пойти на зеро поставить? А то скучно... - объявил о своём желании Саша.

- Я щас на лбу кому -то зеро нарисую вот этим предметом! - Пригрозила Марина, поднимая со стола бутылку и стукая пальцем по её дну.

Джамиля, подошла к Сулаймону и что -то шепнула ему на ухо. "Закрывается?", нахмурил он брови. "Принесите ещё две, нет лучше три бутылки. С собой", сказал Абдулов. Джамиля ушла. Опять начались тосты и здравицы. Зал ресторана словно бы раздвинулся и осветился. Рюмки и бокалы над барной стойкой заискрились непередаваемо тёплым, гостеприимным светом.

- Хорошо у вас тут…- задумчиво сказал Саша, пытаясь посмотреть на мир через скрученную кольцом водочную пробку. – Почти, как в Москве. Жаль девушкам нельзя в глаза смотреть.

- Почему нельзя?!- Возмущенно заревел охмелевший Сулаймон. – А ну-ка, позовите Розу!

Когда мы вышли на улицу, освобожденные женщины востока уже стояли, выстроившись перед казино в шеренгу. Их было примерно с дюжину. Первым выбрал себе девушку Саша. Таджикские проститутки, все как одна в черном, наверно, из -за поста, смущённо отводили накрашенные глаза, пока он их разглядывал. Как ехидно пошутила позже Марина: "девушки рассчитались на первый – второй и с нетерпением ждали, кому бы отдать честь". Гнез и Эргаш, испугавшись начавшегося во время исламского поста разврата, незаметно исчезли в глубине парка. Марина, стоя рядом с Таваром с любопытством наблюдала за тем, что происходило. Один раз она отмахнулась от Тавара, который наклонившись к ней, что-то деликатно прошептал ей на ухо.

- Что-то они страшненькие…- рассмотрев вблизи похожих а цыганок девушек, пожаловался Саша Сулаймону и, подойдя к мамке, пожилой таджичке, спросил, ткнув в ближайшую девушку:

- Вот эта сколько?

- Тридцать долларов. – Невозмутимо ответила Роза.

- А эта?

- Тоже тридцать.

- Но это же почти как в Москве! – Возмутился Саша.

- А я что говорил? – С достоинством парировал Сулаймон, на которого он посмотрел.

- Одолжишь денег? – Подойдя ко мне, спросил Саша.

- Зачем? - Поморщился я.

- Понимаешь, чисто научный интерес. Просто как у энтомолога к бабочкам.

Нехотя я вытащил из кармана тысячу рублей и передал ему. Саша поблагодарил и заявил, что придёт утром. Он выбрал себе самую обычную гетеру, которая всё то время, пока он выбирал, улыбалась ему пунцовым и ядовитым, словно бы липким от сладостей ртом. Сулаймон тоже выбрал себе проститутку. Остальные девушки строем вернулись в казино. Плац опустел.

На улице в этот ранний час были только несколько бездомных и дворники. Глазами они провожали странную процессию, во главе которой вышагивали субтильный русский юноша и богатый с виду таджик, а за ними плелись две развратные женщины в чёрном, позади которых тащились невесть откуда взявшиеся две худые таджикские собаки с высунутыми языками. Их измождённый вид и облезлые хвосты выражали неистребимую веру в человека, несмотря на все его пороки и слабости. Дорогу процессии освещал желтоватый свет уличных фонарей, в лучах которого клубилась пыль вездесущего «Афганца».

– Не понимаю я мужиков, – сложив на груди руки, пробормотала Марина, глядя вслед удаляющейся процессии. – Людям говорят: смотреть можно и бесплатно. Осторожно, не испачкайтесь! А они что? Они мало того, что трогают это руками, так ещё платят за это деньги!

Тавар с интересом посмотрел на Марину:

- Слушай, ты когда -нибудь про парк Боги Рудаки слышала? - Спросил он.

Ветрова скосила глаза, потом решительно мотнула головой:

- Нет. Первый раз слышу.

- Название переводится, как "Пять ручьёв". Там, правда, много фонтанов и очень красиво, особенно вечером. Раньше парк назывался имени Ленина. Он был спроектирован русскими. Но теперь его переименовали. Хочешь посмотреть? Марина повернулась ко мне, будто желая спросить: "как, начальник, ты не против?"

- Идите, только осторожно. - Сказал я. - Тавар, отвечаешь за неё головой.

Тавар улыбнулся, как человек, который всегда за всё отвечает головой. Мне эта его улыбка понравилась.

Я пошёл в гостиницу и лёг спать. Однако сон не шёл. Включив настольный свет, я открыл блокнот и начал писать заметки. Часа два ночи, я услышал в коридоре шаги и понял, что это возвращается Саша. Чтобы не смущать его, я положил на тумбочку блокнот и выключил свет. Открыв дверь, Саша замер у входа и я понял, что он вспоминает, где лампочка. Пожалев его, я включил бра. Саша выглядел уставшим и каким-то… виноватым.