Плакала Алла. Сборник рассказов

Третий глаз

(рассказ)

После утренней пробежки я остановился во дворе родительского дома. Обычно я делал остановку в сквере у пруда. Здесь я наблюдал, как плачет ива, а клен бросает в воду свои семена – самолетики.

После того, как мои родители переехали жить в деревню, я совсем позабыл это место, где провел свои юношеские годы. Тогда, будучи еще подростком, я каждый вечер во дворе играл на гитаре и ухаживал за соседкой Ириной – красивой девочкой из параллельного класса. Но сегодня почему-то, отступив от привычного маршрута, я завернул в небольшой дворик, где когда-то проводил свои счастливые годы. Присев на лавочку, я посмотрел на раскопки коммунальщиков.

– Как всегда, – печально произнес я, – осень, а мы трубы меняем…

Мои размышления прервало подъехавшее такси.

Машина остановилась у подъезда дома, а из открытого окошка, голос Высоцкого пропел мне куплет песни:

«Стал метро рыть отец Витькин с Генкой.

Мы спросили: «Зачем?» – Он в ответ:

«Мол, коридоры кончаются стенкой,

А тоннели выводят на свет!» …

Я ухмыльнулся и глядя на ржавые трубы у разрытого котлована почему-то вспомнил случай из своего далекого детства.

Это случилось тогда, когда я с родителями проживал в новом районе на окраине города. Мне тогда было лет восемь или девять. Помниться за нашим домом укладывали большие трубы, то ли это был газопровод, то ли они были предназначены под воду, только диаметр этих труб был большим, и мы с мальчишками без особого труда пролазили через них, собирая всю ржавчину, хранившуюся у них внутри. Трубы были метров по десять, но, когда секции начали сваривать между собой, длина тоннеля значительно увеличилась. Теперь далеко не каждый из мальчишек мог преодолеть дистанцию в пятьдесят, а то и шестьдесят метров. Я тоже не решался это сделать, списывая свою нерешительность на запреты родителей. Но уже тогда я понимал, что себя обмануть нельзя и мне становилось стыдно за свою трусость. Я подолгу ходил над трубой и меряя ее шагами, обещал себе, что обязательно пролезу через нее в ближайшее время. Каждый раз, натыкаясь на трубу, я откладывал свою попытку на потом, надеясь, что не сегодня – завтра ее сбросят в траншею и моим обязательствам будет достойное оправдание. Но время проходило, а труба по-прежнему оставалась лежать на насыпи у края длинной ямы.

И вот однажды, возвращаясь из школы, я заметил, как к траншее подогнали трубоукладчики, а рабочие готовили трубу к спуску. В душе что-то неприятно заныло и вздохнуть с облегчением у меня не получилось. Наоборот мной овладела непонятная тревога.

– Завтра ее сбросят в яму и закопают, – подумал я. – Я не выполнил свое обязательство, я трус! – Упрекнул я себя и побрел к дому.

И хотя ребята давно потеряли интерес к трубе и совсем забыли о моем обещании, мне было грустно и стыдно.

Всю ночь я думал о своем поступке.

Я понимал, что обманул сам себя, ожидая такой развязки…

– Я струсил, я трус! – Ругал я себя.

Полночи я казнил себя за свою слабость, а к полуночи я уже был готов пролезть через трубу. Я не мог дождаться утра, чтобы осуществить задуманное, я боялся, что рабочие опередят меня и сбросят трубу в траншею, а я так и останусь хитрым трусишкой.

В шесть утра я уже был на ногах. Я сообщил родителям, что решил серьезно заняться спортом и, что отныне по утрам буду бегать в лесопосадке с товарищем. Они приятно удивились, а я вышел из дома.

Обнаружив трубу, я облегченно вздохнул и, не раздумывая полез в нее. Я прополз метров десять и не ощутил усталости. Мне казалось, что продвигаться по трубе было совсем несложно и я, минуя метр за метром, уже мысленно отсчитывал пройденное расстояние.

– Думаю, что две секции я прополз, – рассуждал я. – А вся труба будет где-то метров шестьдесят. Значит мне осталось метров пятьдесят – сорок. – Подумал я и остановился чтобы немного передохнуть.

Вдруг по трубе что-то громко стукнуло и глухой хлопок будто выстрел из пушки, пролетел над моей головой.

– Это рабочие, – догадался я и прислушался.

За стенками трубы было тихо, а я подумал:

– Надо спешить, а то трубу сейчас сбросят в траншею, и я не успею из нее выбраться.

Я пополз дальше и вдруг заметил, как больно заныли локти на моих руках. Дышать стало трудней, а моему телу в трубе почему-то стало невыносимо тесно. Мне казалось, что с моим продвижением вперед, труба становилась только уже и уже. Движения мои затруднялись, а пульс громко стучал у меня в висках.

Через пять метров я остановился и обреченно произнес:

– Все, я застрял!..

Я не мог поднять головы и пошевелить руками. Тело мое, как будто взбухло, превратившись в живую пробку. Меня окружала полная темнота, а зловещая тишина резала слух. Безуспешно дернувшись вперед, мной овладела паника и я закричал. Я не слышал сам себя и не видел своего тела, я весь дрожал, а холодный пот заливал мне глаза.

Сделав еще несколько хаотичных движений, я услышал, как сильно заколотилось сердце в моей груди. Оно стучало так сильно, что его звуки вырывались наружу и, ударяясь о стенки трубы, долгим эхом пролетали по узкому тоннелю.

Я положил голову на холодное дно трубы и закрыл глаза. Вдруг в голове закрутились радужные круги, и я в цветном калейдоскопе разглядел лица родных людей. Здесь была мама в красном платье и строгий отец, погрозивший мне пальцем. Я открыл глаза, и темный занавес закрыл от меня родителей. Испугавшись я опять прикрыть веки.

Вдруг высоко в небе засвистел жаворонок, а мамин голос позвал:

– Сыночек!..

Я протянулся к ней, а сильные руки отца, минуя расстояние, подхватили мои ладони и потянули к концу тоннеля.

– Сыночек! – Звала меня мама.

– Держись, сын! – Говорил мне отец.

Так я и прополз по трубе с закрытыми глазами, боясь потерять из вида родных мне людей. И даже когда я выбрался на свободу, я долго не открывал веки, опасаясь страшной потери. Но лучи солнца помогло мне открыть глаза, а звонкий жаворонок оповестил о моей победе…

Я улыбнулся своим воспоминаниям и произнес:

– Удивительно, но спустя много лет, я так и не оставил привычки, закрывать глаза в полной темноте. Закрывая два, я открывал третий!..

Лихой казак

(рассказ)

На земле быстро проходило время.

У меня же оно отсутствовало, и я наблюдал, как каждый день вносил свои коррективы в жизнь большого города. Деревья на улицах стояли голыми, парки и скверы опустели, а холодный осенний ветер гулял по улицам, где совсем недавно отдыхали горожане. За все проведенное время в новом для меня мире, я не переставал мечтать и делать для себя открытия. Я больше стал понимать себя и свое место в этом мире. Со многим я смирился и уже не растрачивал силы впустую, пытаясь объять необъятное… Но оставаться здесь только наблюдателем, я по-прежнему не хотел и поэтому продолжал исследовать и искать контакты с человеком. И хотя интерес к земной жизни заметно пропадал, я все равно возвращался на землю, где частенько становился свидетелем, а то и участником определенных событий.

И вот, как-то возвращаясь с Кавказа, я столкнулся с пассажирским самолетом. Конечно, это не повлекло крушение лайнера, потому что столкновения, как такового не произошло, просто я случайно попал на борт воздушного судна. Случилось это совсем неожиданно для меня. Пролетая над Эльбрусом, я остановился у его вершины, чтобы посмотреть сход лавины. Она спускалась по склону горы, а я даже не заметил, как очутился среди пассажиров большого самолета. Меня это удивило и я, пользуясь случаем, прошелся по салону. Зная свою способность влиять на приборы, я не пошел к пилотам, хотя посидеть за штурвалом большого Боинга – это была голубая мечта моей юности.

Когда-то я много думал о небе и даже хотел стать летчиком, но судьба распорядилась по-своему. Я пошел в армию, потом коснулся войны в Афганистане, а лихие девяностые внесли свои коррективы в мою дальнейшую жизнь. Но небо тянуло меня всегда и я, оставаясь сухопутным жителем, частенько предпочитал самолет любому наземному транспорту. С годами мечта ушла, а желание осталось и сейчас я, переборов соблазн, я пошел по салону лайнера. Люди в самолете были встревожены, и я стал прислушиваться к разговору пассажиров.

– Ну, как там дела?.. – Спрашивала женщина бортпроводницу.

– Уже полегче – акушерку нашли…

– Надо же, где приспичило? – Удивлялась другая, а я заметил, как в хвосте лайнера собралась небольшая группа людей.

Я продвинулся ближе и заметил, как одна из пассажирок принимала роды у юной девушки. Та плакала, а акушерка поглаживала ей живот, по-матерински успокаивала роженицу. Мне показалось неприличным наблюдать за данными действиями, и я только прислушивался к голосам женщин, изредка посматривая на их лица.

– Давай тужься, ну еще, еще чуть-чуть. – Командовала акушерка.

– Ну вот, пошел! Давай, Катюша, давай!..

Я украдкой посмотрел на девушку и заметил, как ее мучениям пришел конец. Маленький серый комочек лежал у нее между ног.

– Это что? – Испуганно произнесла стюардесса.

– Все нормально, сейчас я его вытащу, – успокаивала акушерка и принялась разрывать пленку плодного пузыря.

Освободив ребенка, она стала массировать его тельце.

Ребенок молчал, а она, дергая его ножки, приговаривала:

– Ну, давай, дорогой! Ну, чего ты молчишь? Давай, хороший!..

Акушерка стала делать ребенку искусственное дыхание, а я заметил, как чуть заметное голубое пятно отделилось от тела младенца. Превратившись в маленькое облачко, оно поднялось к верху салона и, покружив над матерью, вылетело за пределы самолета.

– Ну, давай, хороший, давай, родненький, – продолжала уговаривать ребенка акушерка, а я погнался за ним.

Догнал я его быстро. Да и летел он, казалось, не спеша. Часто останавливаясь, он делал какие-то непонятные пируэты и продолжал свой подъем дальше в небо. Догнать-то я его догнал, но его нужно было вернуть в тело младенца и меня это сильно озадачило. Я брал его в руки и прижимал к себе, я зажимал его в ладонях и держал в объятиях, но только я начинал движение к самолету, как он тут же просачивалось у меня между пальцев и ускользало из моих рук. После второй попытки я потерял надежду и махнул рукой. А облачко, держа дистанцию вдруг стало наблюдать за моими действиями.

– Ну и чего ты там висишь? – Спросил я. -Ты же такой, как я, только маленький. Не можешь говорить? Говори, я и так все пойму.

Оно опустилось ниже, и стало наполняться цветом и формой.

– И что ты хочешь этим сказать? – Спросил я его. – Ты хотя бы показался, а то гадаю – пацан ты или девка?..

Облачко приблизилось ко мне, и я заметил, как оно, переливаясь цветным перламутром, приобретало облик человека.

– Так ты казак! – Воскликнул я. – Одобряю, хороший выбор!..

– Не знаю, как тебе объяснить, – продолжал я, – но мне кажется, что тебе лучше вернуться. Конечно, на земле жизнь не сахар, и все же это очень интересная штука. Да и ко всему, не познав лиха – не узнаешь и блага. Мы же с тобой мужики, а мужики легких путей не ищут.

– Ты меня слышишь? – Обращался я к нему, как себе равному.

Мне казалось, что он меня понимает и я продолжил:

– Так что возвращайся. Мать успокоишь и отца порадуешь. И вообще. Ты же в рубашке родился – значит счастливым будешь. Ну что – убедил? – Спросил я душу ребенка, которая не только приобрела образ человека, но уже смотрела на меня своими голубыми глазами.

В них отразился свет утренней звезды, и он попросил:

– Помоги мне догнать самолет.

Прочитав его мысли, я протянул руку.

Через минуту мы уже были на борту лайнера. Акушерка по-прежнему спасала младенца, а молодая мать молила Бога о помощи. Я заметил, как маленькое и чуть заметное облачко опустилось на тело ребенка, и он смешно зевнул. Женщина – доктор, подметив это, легонько шлепнула его по попке и он, раскрывая легкие, закричал.

Я облегченно вздохнул, а акушерка сказала:

– Ну, вот и хорошо! Слава Богу!

Она протянула младенца матери и сказала:

– Принимай, Катюша! Лихой казак из него получится!..

Все кругом радовались и благодарили акушерку.

– Как Вас зовут? – Спросила молодая мамаша.

Женщина улыбнулась и ответила:

– Лариса. Лариса Борисовна.

– Мою маму также зовут. Спасибо тебе, мама Лариса.

Я, тронутый таким финалом, поцеловал Ларису в щеку, а она не испугалась прикосновения и, погладив мой поцелуй рукой, сказала:

– Ты, Катя, Бога благодари. На все Его воля!..

Прыжок

(рассказ)

Яркая вспышка осветила комнату, и я открыл глаза.

– Гроза, – догадался я, ожидая раската грома.

Небо молчало, и я успел подумать:

– Сейчас ребенка разбудит…

Но за окном по-прежнему было тихо, а в кроватке, опережая события, вдруг заплакал сынишка. Жена быстро соскочила с постели, и босая поспешила к ребенку.

Я проводил ее взглядом и, глядя в темное окно, подумал:

– Странно, а где же раскаты?

Даниил на руках Даши притих и под тихое пение колыбельной, они оба засыпали. Вдруг небо посветлело, а где-то совсем рядом, будто из пушки выстрелил гром. В серванте зазвенела посуда, а маленький Даниил заплакал на руках жены.

– Ну, что накаркал!.. – Упрекнул я себя и встал с кровати.

Я подошел к Даше и, погладив ее по волосам, сказал:

– Иди спать, а мы с ним сейчас по-мужски потолкуем…

Ребенок продолжал плакать, а я, взяв его на руки, спросил:

– Ты чего хандришь? Сухой, накормленный, что еще надо?

Даниил ничего не ответил, а только громко выпустил пузыри воздуха и смешно скривил рот. Я улыбнулся его гримасе, а он заплакал.

– Обожди, Даня. – Остановил я его. – Давай разберемся. Тебе сон плохой приснился, и ты испугался? Тебе страшно? Так ты скажи.

Сын открыл глаза и, освободив свою руку, протянул ее мне.

– Вот и тебе моя рука. – Сказал я и дал ему свой палец.

Он зажал его в своем кулачке, а я продолжал разговор.

– Ты не бойся, все будет хорошо! – Заверял я сына. – В жизни так бывает, по началу боязно, потом привыкаешь. Ты думаешь, что я не боялся? Боялся – еще, как боялся. И темноты боялся, и без мамы оставаться боялся, и волков тоже боялся. А сейчас ничего, наладилось…

Сын потихоньку засыпал у меня на руках, а я продолжал тему:

– Ты, Даня, стоишь на пороге жизни, а я на ее краю. И поверь, мне тоже страшно. Это нормальное явление, сынок. Страх – это не трусость и стыдиться здесь нечего. Страх – как огонь, будешь держать его под контролем – он тебя согреет, выпустишь – он тебя сожжет! Я скажу тебе больше. Страх – это друг эксклюзивных людей, – философски заключил я и спросил. – Знаешь почему? Потому что еще Аристотель говорил: «Для того чтобы испытать страх, человек должен испытывать некоторую надежду на спасение того, за что он тревожится; доказательством тому служит то, что страх заставляет людей размышлять, между тем как о безнадежном никто и никогда не размышляет».

– Ты все понял, сынок? – Спросил я, а на кровати захныкала жена:

– Витя, мне страшный сон приснился, иди ко мне.

Через полчаса все уже сладко спали, а я, прислушиваясь к шуму дождя, все еще философствовал о немаловажных качествах человека.

– Нет, я не обманул сына, – когда говорил, что трусость и страх – это две большие разницы. И если страху можно было подобрать синонимы, как – опаска или тревога, то с трусостью этого проделать не получалось. Даже сам Христос говорил: «Что трусость – большой грех».

Я вспомнил, как в детстве проверял себя на трусость, придумывая себе страшные испытания. Это были и ночные походы на кладбище, и прыжки в воду с высокой скалы, и лазанье через трубу, и подъем по пожарной лестнице на крышу многоэтажного дома.

– Да-а! – Ухмыльнулся я своим приключениям и вдруг вспомнил еще один немаловажный случай из своего далекого детства.

Когда-то давно, когда я был подростком, я решил перепрыгнуть с крыши одного дома на другую. Здания стояли рядом, и расстояние казалось мне небольшим. Но пятнадцать метров для прыжка мальчишки было все-таки многовато. Я не оставлял своей задумки и часто, сидя во дворе, посматривал на крыши этих двух домов, пытаясь рассчитать траекторию полета. Один из них был пятиэтажный, другой на этаж меньше и парабола прыжка соответствовала удачному завершению.

Навязчивая идея не давала мне покоя, и я решился на прыжок.

Рано утром, когда мои родители ушли на работу, я был готов осуществить задуманное. Я надел спортивную обувь, легкое трико, и через пять минут стоял на крыше пятиэтажки. Страха не было, как не было уверенности на успешный перелет. Зачем я рисковал своей жизнью, решившись на прыжок? Тогда я не думал. Об этом я вспомнил тогда, когда заметил, что не долетаю до крыши и падаю в бездну…

Мной охватил ужас и передо мной в одно мгновение пролетела вся картина моей недолгой жизни, финалом которой становился этот глупый и никому не нужный прыжок. Я видел себя со стороны, я замечал какими ошибочными были мои расчеты. И наконец я видел, что погибаю, став заложником своей навязчивой идеи…

Не долетев до крыши полметра, я заметил, как вдруг невидимая сила, нарушая все законы физики, подтолкнула меня к верху, и я уцепился за край ее кровли. Я наблюдал со стороны, как трудно было мне подняться на нее, как бесполезно я махал ногами, ища опоры, как скользили мои руки по ее гладкой поверхности. Мне не хватало духа, и я метнулся себе на помощь. Вместе мы справились с препятствием, и я уже скоро лежал на крыше и благодарил Небо. Этот случай я запомнил на всю жизнь. И если бы это случилось не со мной, я никогда бы не поверил в такое. Теперь, спустя время, я мог дать объяснения этому чуду. Все в нашей жизни далеко неслучайно и тому подтверждением стал мой случай. От страха неминуемой смерти моя душа выскочила из тела, чтобы зафиксировать всемогущество Бога, который не позволил случиться тому, чему еще не пришел срок…

– Так, что задумайтесь, люди, когда вас спасает счастливый случай, а случай ли это? – Вслух заключил я, а жена во сне прошептала:

– Это просто чудо!..

Лунная дорожка

(рассказ)

Моя теща умерла утром, когда лучи солнца заглянули в ее маленькую спальню. Умерла тихо, будто уснула. Вместо прощания она тяжело вздохнула и, закрыв глаза, оставила наш бренный мир.

Я приехал домой, когда ее тело грузили в спецмашину, чтобы отвезти в морг. Я виновато вздохнул, а меня встретила заплаканная жена и потерянный взгляд тестя. И хотя мы все знали исход болезни Анны Ивановны, для нас все равно это стало неожиданным ударом.

Теща долго болела, а после второго инсульта два года лежала в постели парализованной. Помимо неизлечимого недуга у нее приключилась еще и гангрена, которая приносила ей невыносимые страдания.

– Невыносимые – это про нас смертных, – ухмыльнулся я, – а для нее, это было очередной болевой точкой в арсенале ее заболеваний.

Мне частенько приходилось быть с ней рядом.

Я, то делал ей укол, то массировал ее мертвое тело, а больше я слушал истории из ее непростой и тяжелой жизни. Я проникся большим уважением к этой мужественной и сильной женщине. В своей жизни мне приходилось видеть, как молодые мужики плакали от боли. Здесь же, Анна Ивановна не то что заплакать, она даже боялась простонать, когда ее строгий супруг ложился отдыхать после обеда.

Но больше всего меня поражало в ней то, что, будучи безнадежно больным человеком, она мечтала. В своих мечтах она не видела себя здоровой и красивой женщиной. Она мечтала, что когда-нибудь сможет прогуляться босой по утренней росе и встретить рассвет.

Кто-то, наверное, ухмыльнется ее желаниям, а кто-то осудит.

«В твоем ли положении мечтать об этом?» – Подумает первый.

«Нереально в твоем случаи!» – Жестоко подметит второй.

Я же не мог с ними согласиться, потому что считал, что мечта должна быть непременно такой большой, чтобы казалась не реальной. А маленькая и вполне реальная – это просто планы на будущее…

Через три дня мы похоронили Анну Ивановну, а через девять дней она появилась у нас дома. Это случилось ночью, когда мы с женой легли спать. За окном светила луна и ее свет, минуя легкую занавеску, хорошо освещал нашу спальню. Тень от ветки сирени гуляла по стене, а потом вдруг ее сменила фигура человека и в окно постучали.

Мы вздрогнули и переглянулись. Стук повторился, а тень вдруг исчезла со стены. Я соскочил с кровати и выглянул в окно. Яркая луна освещала округу и дорогу у нашего дома. Никого я не обнаружил под окном и никого не заметил на улице. Было тихо, а я удивился необычному свету луны, который спускался с небес, обходя круглые облака.

– Надо же как дорога, – удивился я. – Ну, прямо лунная дорожка.

Я лег в кровать, а на чердаке дома, послышались чьи-то шаги. Жена испуганно посмотрела на меня, а я, прижимая палец к ее губам, призывал к тишине. Мы молчали и поглядывали друг на друга, а наверху кто-то переставлял коробки и гремел старой посудой.

– Он что-то ищет, – тихо сказала жена.

– А может это она?

Вскоре шум прекратился, и мы услышали, как кто-то проследовал к выходу. Потом скрипнула дверь чердака, и во дворе завыла собака. В стекло ударила ветка, а на стене появилась тень человека.

Я вздрогнул, а жена испуганно прошептала:

– Это мама!..

Я посмотрел за окно и успел заметить, как женщина в светлом плаще, покидала палисадник. Мы прильнули к окну и увидели, как Анна Ивановна быстро прошла по тротуару и вышла на большую дорогу. На повороте, где кончалось электрическое освещение, лунный свет перехватил эстафету, и она на ходу помахала нам рукой.

Мы смотрели на нее, как завороженные, а за окном вдруг подул ветер и закачал ветки сирени. Тучи на небе оживились и перекрывая полное свечения луны, образовали узкую серебристую дорожку. Под напором ветра она прогибалась, но изгибаясь, как лента, обходила все неровности на своем пути и уходила дальше за облака.

– Смотри, вон она, – произнесла жена, указывая на небо.

Анна Ивановна, размахивая полами своего плаща будто крыльями, быстро поднималась по чуть заметной дороге. Проскочив лунную дорожку, она скрылась за облаками. Вскоре луна вышла из-за туч и осветила округу своим голубым светом.

– Она больше не вернется, – заключил я, – она ушла в мир иной…

Мы помолчали, а я задумчиво продолжил:

– Вот только, что она искала на чердаке своего дома?

Жена посмотрела на меня и вдруг заявила:

– Мечту…

– Какую мечту? – Удивился я.

– Большую и несбыточную!..

Этюд

(осенняя зарисовка)

– Вот и осень пришла. – Невесело произнес я, трогая через стекло, прилипший к нему лист клена. Желтый, с коричневыми прожилками, он держался своими резными краями за скользкую поверхность. От ветра он потихоньку сползал вниз, приподнимая свои маленькие крылья. Падение ускорялось и казалось, что еще мгновение и он спорхнет с мокрого стекла. Но проходило время, а он все еще сопротивлялся напору ветра, выжидая удобный момент для полета. Перед ним ветка рябины кокетливо размахивала своей красной кистью, а он, опасно отрывая края от стекла, приветствовал ее всем своим резным телом.

Я ухмыльнулся своим наблюдениям и спросил:

– Ну, и чего ты медлишь? Чего добиваешься?

Я постучал ладонью по стеклу, подгоняя его к действию, а он сполз в угол окна и покраснел, стыдясь своей нерешительности.

Кисть рябины сводила его с ума и он, не выдержав напора страстей, оторвался от стекла и прилип к ее красным плодам.

– Бесподобно! – Воскликнул я, замечая, как ловко лист зацепился своим длинным хвостиком, за гроздь красных ягод. – Великолепная картина. Полная идиллия! Ты добился своего, – произнес я и запел:

«Кисть рябины, кисть рябины,

все желанья исполнимы» …

Тетя улыбнулась ему

(рассказ)

Митя слышал, что мамы есть у всех маленьких детей.

А он своей мамы не знал. Он жил в детдоме и надеялся, что когда-нибудь она придет к нему и заберет к себе.

– Она же где-то есть, – рассуждал Митя.

Когда Митя ехал с няней или воспитательницей в автобусе, он всегда смотрел на тетечек и пытался угадать какая из них – его мама.

– Может она забыла меня и не узнает? – Думал Митя.

Часто он заговаривал с незнакомыми тетями. Но бывало и так, что они и сами начинали с ним разговор. Митя особенно запомнил, как однажды одна тетя села напротив и улыбнулась ему. Она была в очках. Глаза за ними казались большими. Тетя не отводила от Мити ласкового взгляда, а на коленях у нее стояла сумка, из которой торчали цветы гвоздики и длинные конфеты в разноцветных обертках. Одну из них она протянула Мите. Он взял конфету, а сам мечтательно стал рассматривать тетю. Воспитательница сидела рядом с Митей и легонько толкнула его локтем, чтобы он встряхнулся и пришел в себя.

– А что сказать-то надо? – Напомнила она ему.

– Исе хоцю, – буркнул Митя невпопад.

Тетя засмеялась и стала такая красивая, что Митя не мог отвести от нее глаз. Тетя почувствовала, что душой Митя потянулся к ней, и она заговорила с ним.

– А туфли-то у тебя какие! Красные!

– Так они зе у меня пазарные! – Ответил Митя.

– Как базарные? – Не поняла его тетя и поморгала длинными ресницами, как бабочка крыльями.

Митя отрицательно мотнул головой, и тетя наконец догадалась, что туфли – пожарные. Митя завел руку за голову и стал показывать на трубчатые перекладины салона, за которые держались пассажиры.

– Видишь – трубы?..

Он опять картавил, но тетя привыкла и понимала его.

– Там вода. Она там текет, – продолжал Митя.

– Вода? – Удивилась тетя. – Да нет, это чтобы держаться за них.

– В них вода текет. Слышишь, как гудят? – Стоял на своем Митя.

– Слышу, – согласилась тетя и пожала плечами.

– Сейчас вода вытекет, и они упадут. Так было в мультике.

– Люди или трубы упадут? Я плохо понимаю тебя. – С озадаченным видом посмотрела тетя на Митю своими бархатными глазами.

Тетя погладила Митю по голове и поднялась с сиденья.

– Мне пора выходить, – объяснила она, а Митя вдруг судорожно схватил ее за руку и стал причитать.

– Подожди! – Поспешил он сказать что-нибудь, еще не зная что.

Он боялся, что тетя уйдет, и он ее больше никогда не увидит.

– Я буду с тобой говорить. Я хочу разговаривать с тобой.

Тетя улыбнулась, и снова опустилась на сиденье.

– Ладно, – подумала она, – одну остановку проеду пешком.

На следующей остановке Мите и тете пришлось прощаться. Поту что детдом и тетина квартира оказались в разных сторонах.

– Помаши тете ручкой, – сказала воспитательница Мите, чтобы он понял, что беседа закончилась, и, что теперь надо расходиться…

Митя послушался и понял, что разлука с тетей – это неизбежно.

Он махал ей рукой, а сам плакал и лепетал что-то совсем неразборчивое. Они пошли в разные стороны, но все время оглядывались.

Тетя уже несколько раз потерялась в толпе прохожих, а Митя вдруг вспомнил, как при расставании он заметил на щеках у тети слезы.

И тут он понял, что это была его мама.

– Мама! Ма-амочка! – Закричал он во весь голос и, вырвавшись из руки воспитательницы, побежал за тетей с бархатными глазами.

Мышильда

(рассказ)

Мое пребывание в новом мире продолжалось, и я замечал, что оно проходило не бесследно. Менялся я, менялось мое мировоззрение, менялось все, что меня окружало. Теперь я экономно расходовал свою энергию и разумно подходил к своим желаниям и возможностям. Я больше задумывался и слушал мир, в котором находился сейчас.

Землю я посещал очень редко, настолько редко, насколько мне было позволено сверху. Интерес к людям у меня пропал. Уж слишком много в них было темного и безнадежного. Помочь или исправить что-то в них было трудно, а подчас невозможно. Нужен был контакт и общение, но получить этого мне пока не удавалось. Мне не верили, и я часто вспоминал слова Алексея: «Они Богу не поверили, а ты хочешь, чтобы они поверили тебе». Это меня угнетало, и я подолгу проводил время в бездействии, сидя у порога небесной лестницы.

За последнее время я много встречал таких, как я и много выслушал от них историй и покаяний. Рассказы были веселыми и драматичными, скучными и поучительными, но они все были в прошлом, которого было не вернуть. Выслушивая истории, мне попадались и такие, которые давали мне повод для новых размышлений и даже открытий.

Помнится, как прогуливаясь по ночному городу, мне повстречался человек, вернее, не совсем человек. Это была его душа, тело которого находилось в глубокой коме. Он еще не был таким, как я, но вполне мог слышать и даже видеть меня. Меня это заинтересовало, и я приблизился к нему. Он не удивился моему появлению и предложил место рядом. Мы долго молчали, сидя у какого-то разрушенного дома и даже мысленно не могли начать диалог.

Когда в окне зазвонил будильник, незнакомец спросил:

– Который час?

Я удивился вопросу и пожал плечами.

– Меня Виктором зовут, – представился я, а он ухмыльнулся.

– Меня тоже!..

После небольшой паузы он вдруг спросил:

– А скажи мне, Виктор, у животных душа есть?

– По-моему душа есть у всех.

– И у крыс? – Спросил он, а я вздрогнул и переспросил:

– У кого?

– Да, у крыс, – повторил он свой вопрос и посмотрел на меня.

Я увидел не молодого мужчину с холодным колючим взглядом.

– Ну, так есть у них душа или нет? – Допытывался тезка.

Я немного помялся, и чтобы не обидеть собеседника, ответил:

– Душа-то, конечно, есть у всех, только вот я где-то слышал, что у животных она умирает вместе с телом.

Мой собеседник безнадежно махнул рукой и сказал:

– Значит мне нет места среди вас…

Я хотел было ему возразить, но он продолжил:

– Крыса я последняя! Воровал у людей, которые мне доверяли и верили. Предавал дружбу и любовь, ради своего благополучия. Нет мне прощения, – казнил себя незнакомец, – и не смотри на меня так, Виктор. Меня много раз прощали и на многое закрывали глаза, но как это бывает, я нарвался на справедливость и со мной обошлись, как с последней крысой… Вот я теперь и подыхаю в реанимации. Только вот беда, что-то никак не помру, что меня еще держит в этом мире?..

Утешить его мне было нечем, а он спросил:

– А вот скажи мне, Виктор, почему все-таки – крыса? Я институтов не заканчивал, да и в школе учился кое-как, но с чем это ассоциируется прекрасно понимаю… Только ты мне скажи, почему крыса?

Я пожал плечами, не понимая вопроса, а он продолжил:

– Вот меня, например, спасла крыса. И заметь, ни друг, ни брат, а вот этот серый и длиннохвостый грызун, которого все презирают…

Я слушал своего ночного собеседника, стараясь не перебивать его вопросами, которые появлялись после каждого его заключения.

А он рассказывал мне, как остался один без средств для существования и, как он утверждал, что это было ему по заслугам. Как потом, преданный женой и друзьями, он стал бомжом, как нищенская жизнь привела его к решению покончив жизнь самоубийством.

– Я купил крепкую веревку, – рассказывал Виктор, – купил бутылку водки, хлеба и пошел искать место для суицида. Почему-то на память пришел разрушенный дом на окраине города, где я, еще будучи мальчишкой, играл в защитников Брестской крепости. Этот дом еще помнил и бомбежки, и страшную войну, и немецких фашистов. Он был полуразрушен, кровля сгорела, перекрытия упали, а его крепкие стены устояли и сохранили большой подвал. Там я играл в детстве, туда я и пришел, чтобы закончить свою жизнь.

Здесь Виктор сделал небольшую паузу и, ухмыльнувшись воспоминаниям, продолжил свой рассказ:

– Выпил я стакан водки, закусил хлебом и стал готовиться. Нашел подходящий крюк, ящик и потянулся за веревкой. Гляжу, а на ней лежит крыса – большая и черная. Она не испугалась меня, а я отскочил в сторону, замахал руками. С минуту мы смотрели друг на друга и я, немного осмелев, присел к своему импровизированному столику.

Я выпил для смелости и обратился к своей гостьи:

– Водки не предлагаю, а хлебом угощу.

– Краюху она, конечно, съела, но веревку мне так и не отдала. Тогда я налил себе еще стакан, и рассказал ей всю свою невеселую историю. Как мы расстались я не помню – уснул. Только точно помню, что дослушивала она мой рассказ у меня на коленях.

Я ухмыльнулся, а он продолжил:

– Утром я похмелился и вспомнил для чего нахожусь здесь в подвале этого разрушенного дома. Посмотрел я на крюк, подвинул ящик, а веревке-то и нет. Осмотрелся я, а на месте, где была приготовлена веревка, на алюминиевой тарелочке, лежит большой золотой перстень. Метаморфоза! Я, конечно, немного удивился, но догадался, что это моя «Мышильда» шутит. Так окрестил я свою случайную подругу.

– Мышильда? Эта та, что в «Щелкунчике»? – Спросил я.

– Она самая, балет смотрел? – Спросил он, а я покачал головой.

– Много потерял. А я смотрел. В большом театре смотрел…

Тезка задумался и мечтательно произнес:

– Были же времена!..

Он еще долго мне рассказывал о своей дружбе с крысой.

О том, как она его сделала богатым, таская ему золото из-под развалин, под которыми, по всей вероятности, находился клад. О том, как он баловал ее изысканными яствами, о том, как он хотел ее забрать себе в квартиру и, как упорно она сопротивлялась переселению.

Все это было любопытно, но я ждал финала, стараясь предугадать конец этой истории. Но то, что я услышал от Виктора меня поразило.

– Как-то после очередного посещения казино, – продолжал он, – где я оставил все свои деньги, я вспомнил о Мышильде. Последнее время я редко ее навещал. То одно дело меня закрутит, то другое, да и она уже не так щедро одаривала меня своими дорогими подарками. Но я все-таки к ней приезжал и, как правило, с бутылкой водки и булкой черного хлеба. По пьяни я ее благодарил и признавался в любви, но к финалу своего визита, когда заканчивалось спиртное, я начинал ругаться и упрекать ее в скупости. Мне казалось, что она стала мало радовать меня своими золотыми сюрпризами. Я привык к легкой наживе и приезжал собственно затем, чтобы забрать очередной подарок, приготовленный мне Мышильдой. Забирая гостинец, я зачастую забывал поблагодарить бескорыстную подругу, и уезжал даже не попрощавшись. Вот и в этот раз я приехал к ней, чтобы получить золото, которым рассчитывал расплатиться с казино. Но Мышильда меня не встретила, а алюминиевое блюдце было пустым. Я разозлился и стал ругать ее неприличными словами. Но она не появлялась и тогда я стал отчаянно бить стену, где находилась ее нора. Труба в моей руке согнулась, а из норы вылезла Мышильда. На шее у нее была накинута массивная золотая цепочка. Я приятно удивился, когда заметил, что на ней еще оказался и большой золотой крест. Я взял подарок в руку и бросил трубу. Та громко ударила по стене, а с потолка вдруг свалился большой кусок бетонного перекрытия. Мышильда запищала, как ребенок и я заметил, как камень убил ее, раздавив ей череп. Она издохла, а я ушел даже, не освободив ее из-под обломков.

Довольный подарком я выбирался из подвала. Засмотревшись на золотой крест с распятием, я зацепился за какую-то проволоку и упал, сильно ударившись головой о металлическую трубу. В голове зазвенело, а со стены на меня вдруг упал кирпич. Стало темно и холодно.

Потом быстрое падение в бездну, яркие лампы операционной, а позже все повторилось; труба, камень и жалобный писк Мышильды.

Виктор посмотрел на меня, а я спросил, что было дальше?

– А ничего! Это конец, Витя. – Заключил он, а я возразил:

– Это не конец! Ты же еще живой и значит у тебя есть шанс.

– Какой? – Спросил он и махнул рукой.

– Исправить что-то к лучшему. Ты же все осознал и каешься.

Мы с минуту помолчали, и я спросил, указывая на развалины:

– Это тот самый дом?

– Да, – ответил он, – и этот дом, и эта проволока, и этот кирпич…

– А знаешь, Виктор, лети-ка ты лучше в больницу и помоги выкарабкаться своему грешному телу, – посоветовал я ему, а он спросил:

– Зачем?

– За тем, что ты человек, а не крыса! Подумай о будущем…

Он взглянул на меня и вдруг, не попрощавшись, исчез.

Матушка Варвара

(рассказ)

Была глубокая ночь, когда я отыскал домик матушки Варвары. В окнах тускло горел свет, а в комнате в скромном гробу лежало ее тело.

Я не сразу узнал Варвару. Маленькая она лежала в гробу с покрытой головой. На лбу у нее был бумажный венок с молитвой, а в руках она держала свечу, которая освещала небольшую икону Богородицы. Лицо ее было бледным и не выдавало никаких признаков жизни. У ее изголовья стояла старушка в черном платке и читала толстую книгу с пожелтевшими листами. Голос ее был чуть слышен и казалось, что она просто что-то шепчет на ухо матушке Варваре. Рядом у гроба находились еще две женщины преклонных лет. Они сидели с поникшими головами и слегка посапывали.

Мое появление здесь осталось незамеченным и только огоньки восковых свечей задергались, почувствовав мое присутствие. Я взглянул на покойницу; ее ровный и небольшой нос заострился, глаза провалились под веками, а белизна кожи придавали лицу смертельный оттенок. Но при всем этом ее спокойное и умиленное лицо, говорило об обратном. Было похоже, что Варвара просто спит глубоким сном.

Ее облик мне показался раздвоенным, какая-то полупрозрачная пелена обволакивала ее тело. Я не придал этому значения, списывая все на плохое освещение, которое давали свечи своими дрожащими фитильками. Мне очень хотелось встретить Варвару в своем мире, но поблизости ее не оказалось, как не было ее и в других комнатах дома. Рядом за стенкой я нашел маленькую комнату с множеством икон.

Это была сокровищница матушки Варвары. О ней много слышали, но мало кто ее видел. Даже ее сын Федька – дебошир и пьяница, боялся входить в эту комнату. Рассказывали, как однажды Федор, будучи в сильном опьянении, пытался проникнуть в сокровищницу. На его пути встала Варвара, но обезумевший детина оттолкнул мать и приблизился к двери. Она была заперта, и Федька стукнул ее ногой. Та открылась, а он тут же упал без чувств. Провалявшись больнице целый месяц, он стал прихрамывать на ногу и с тех пор Федор сторонился жилища матери. Иногда выходя из своего флигеля, что был по соседству, он грозился спалить дом матери. Варвара не обижалась, а только молила Бога о его спасении.

И вот я здесь в этой маленькой комнате с иконами.

В помещении стоял полумрак. Источником освещения служила лампада, висевшая у иконостаса. На небольшой деревянной полке перед образами лежала толстая развернутая книга. Икон было так много, что остановится на какой-то одной, у меня не получалось.

Мой взгляд упал на большую икону Спасителя. Она находилась в центре иконостаса и освещалась огоньком лампады. Иисус смотрел на меня своими добрыми и живыми глазами. В них наряду с добротой присутствовала и большая печаль. Я присмотрелся и заметил, как глаза Бога наполнялись слезами. Уже скоро одна из них скатилась по Его щеке. Следом по влажной дорожке, сбежала вторая, потом третья и вскоре слезы Бога превратились в живительный ручеек.

На земле, в той жизни я слышал о таком чуде. О том, как мироточили иконы, принося своей влагой исцеление и очищение людям.

Я не поверил своим глазам и потянулся к Богу. Коснувшись образа, моя рука не только не прошла через икону, а почувствовала влагу. Когда я увидел у себя на ладони живительные капли, то сильно удивился. Ведь ничего подобного, за все время моего пребывания в этом новом мире, со мной не происходило. Ни дождь, ни огонь, ни лист, ни камень не могли мне служить препятствием. Я свободно проходил через стены и сухой выходил из воды. А сейчас на своей ладони я ощущал чудотворную влагу. Более того, касаясь иконы, я чувствовал одежду Бога. Его влажная плащаница скользила по моим пальцам.

Я омыл свои глаза чудотворной жидкостью и заметил, как нимб за головой Иисуса засветился маленьким солнцем. Его лучи осветили сокровищницу и глаза святых посмотрели на меня. От благодати, исходившей на меня, я прикрыл глаза. Вдруг невидимая карусель закружила меня, и я оказался высоко в небе. Здесь я никогда не был и ничего подобного не видел. Меня окружало одно большое пространство.

Приобретая новое зрение, я стал замечать, что за большим диском солнца, стоял необыкновенный город с высокими башнями и аркадами. Голубая река омывала золотой берег, а на зеленом лугу паслись экзотические животные. Цвели сады и аромат весны и лета доносился до меня с волшебными звуками Вселенной. В этой небесной музыке я слышал плеск прибрежных волн, весенние раскаты грома, веселый звон ручья и пение птиц. Здесь было все, что когда-то уже было со мной и то, что еще только предстояло мне узнать. Вдруг громко ударили цимбалы, и солнце взорвалось яркой вспышкой. Свет ослепил меня, и радужные круги поплыли передо мной цветным калейдоскопом. Вскоре они исчезли, а небольшие искорки, разлетевшиеся по сторонам, продолжали свое свечение. Я открыл глаза и заметил, что нахожусь в маленькой комнате перед старинной иконой Иисуса Христа. Все свечи в сокровищнице горели огоньками, освещая лики святых. Они вдруг посмотрели на меня, и я опустился на колени. Перекрестившись я взглянул в глаза Спасителя и заметил, что чудотворный ручеек на Его щеке высох, а взгляд стал живым и светлым.

Яркая вспышка осветила комнату, и свечи погасли. Помещение приобрело первоначальный вид, и только лампада освещала лик Бога.

На полке у иконы лежала раскрытая книга и я взглянул на текст.

На пожелтевших листах были написаны строки на староцерковном языке, но я почему-то без труда стал читать: «… истинно говорю вам: не придет род сей, как все это будет. Небо и земля прейдут, но слова мои прейдут. О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец. Смотрите, бодрствуйте, молитесь; ибо не знаете, когда наступит это время…».

Читая текст из Святого Писания, я вдруг услышал себя со стороны. Мой голос будто через ревербератор произносил фразы из текста, а эхо услужливо повторяло: «… Смотрите, бодрствуйте, молитесь; ибо не знаете, когда наступит это время…»

* * *

В комнате, где лежало тело Варвары было тихо.

Старушка, читающая молитвы, уснула, уронив голову, а остальные мирно сопели, не замечая, что свеча в руках Варвары догорела. Вдруг ее пальцы дернулись, а огонек, оторвавшись от фитилька потух.

Я замер и осмотрел тело Варвары.

Ничто не выдавало признаков жизни, ни один мускул не дернулся у нее на лице, когда я коснулся ее тела. Рука моя легко прошла сквозь нее, не находя ни малейшей преграды.

– Показалось, – подумал я, а Варвара спросила:

– Ты кто?

Я оглянулся, но рядом ее не было и только три пожилых женщины у гроба подавали заметные признаки жизни.

– Ты кто? – Повторила вопрос Варвара, а я тихо ответил:

– Я Виктор. Я был у вас, но Вы меня не приняли, – напомнил я ей с легким упреком и пояснил, – это было, когда я еще был другим…

Варвара лежала в гробу, а чуть заметный туман укрывал ее тело. Он не был прозрачным и бесцветным, переливаясь перламутром, в нем проявлялись легкие цветные оттенки. Что-то красное пульсировало у нее под руками, задавая тон всей ее небогатой гамме.

Это была ее душа, и она не покинула ее тело.

– Я тебе больше не помощник. Ты же умер! – Произнесла она.

– Я не умер! – Поспешил возразить я.

– Смерти нет. И ты об этом прекрасно знаешь!

Варвара извинилась и сказала:

– Прости, но я рассуждаю поземному. Кто-то верит в нее, кто-то сомневается. Для кого-то смерть конец, а для кого-то начало.

– Все ты говоришь правильно, – согласился я, – но ты же живая!..

Варвара вздохнула и огоньки на свечах затрещали. Старушка у изголовья Варвары, что-то шептала ей на ухо и опять засопела.

– Да, я все еще живу, – призналась Варвара, а я возмутился:

– Но, как же так? Завтра твои похороны…

– Уже сегодня, – поправила меня старушка, – слышал, наверное, о моей болячке? Вот я и сплю, а проснуться не могу.

– А, как же врачи?

– А, что врачи? Пришла участковая, пульс пощупала и выписала заключение. Видно надоела я им со своим чудо сном. Если честно, я и сама уже поверила в свою погибель, только смотрю живая еще.

– Но, как так можно? – Не успокаивался я, – тебя же сегодня похоронят! Живой в землю закопают! Это же убийство, Варвара!..

– На все Божья воля. – Вздохнула она. – Ни я первая, ни я последняя. Это участь многих стариков – быть погребенными заживо.

– Но это же ужасно, – не соглашался я.

– Безбожникам страшно, а за верующего Бог заступится…

Наступило молчание. За окном еще капли дождя стучали по подоконнику, а ветер, порвав облака, запустил в комнату лучи солнца.

Я смотрел на Варвару и удивлялся ее спокойствию. Мне было страшно представить, каково было живому человеку проснуться в могиле? А она спокойно спала в гробу, не выдавая признаков жизни. Легкий туман покрывал ее тело и только красное пятно под ладонями Варвары, пульсировало и выдавало присутствие жизни.

– Матушка! А тебе не кажется, что это похоже на самоубийство?

– Нет не кажется – Бог тому свидетель.

– Но надо что-то делать, – не успокаивался я, – надо проснуться.

– Не могу, это сильнее меня, – вздохнула Варвара.

Моя беспомощность выводила меня из себя и я, не находя решения быстро перемещался по комнате. Этим я невольно задул все свечи, потом разбудил старушек и наконец я вернул Варвару к жизни.

Нет, она не встала из гроба и не попросила о помощи подруг, она просто тихонько ойкнула и вспомнила о главном…

– Что же теперь будет? – Забеспокоилась она, – что делать?

– О чем ты, матушка?

– Сын у меня Федька – пьяница. Он же без меня погибнет, он же все пропьет, а там иконы. Господи! Боже мой! – Воскликнула Варвара и мне показалось, что ее услышали женщины, сидевшие рядом.

– Господи, что я наделала, – убивалась Варвара. – Что теперь будет? Ведь пропьет, осквернит святыни – Федька богохульник.

Я заметил, как ее пальцы дернулись, а свеча выпала из ее рук.

Женщины перекрестившись, поправили обряд и зашептали:

– Да, ты никак проснулась, Варвара?

– Вставай, родная, утро на дворе.

– Нет. Представилась наша Варвара – умерла голубушка, – заключила третья и продолжила читать молитву у изголовья покойной:

«Покой, Спасе наш, с праведными рабу Твою Варвару, сего всели во дворы Твоя, яко же есть, писано презирая яко Благ, прегрешение его вольная и не вольная, и вся яже в ведении и не видении, человеколюбие. Со святыми упокой, Христе, душу рабы Твоей Варвары, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная».

– Отпевают тебя, матушка. Живого-то человека? Не хорошо это.

Пропустив мой упрек, она произнесла:

– Иконы спасать надо! Помоги! – Взмолилась Варвара.

– Подожди убиваться, матушка. Ты завещание сделала?

– Какое завещание, Виктор? У меня и завещать-то нечего. Дом мой видел у меня какой? А иконы я отцу Николаю обещала.

Она продолжала причитать, а я пытался ее успокоить:

– Ну сегодня он их не пропьет – значит время у нас есть. – А иконы у тебя, Варвара, очень хорошие – чудотворные. Им место в храме. Нехорошо такое чудо от людей прятать. – Упрекнул я ее.

– Помоги, Виктор, спаси иконы! – Просила Варвара.

Не простившись я покинул ее дом.

Было уже светло. Дождь закончился, небо посветлело, а город зашумел, как большой муравейник. Уже работали заводы и гудели автомобили, когда я услышал колокольный звон. Церковь приглашала прихожан на утреннюю службу и я, недолго думая, решил, что было бы хорошо для начала отыскать отца Николая. Он, наверное, уже знает о смерти Варвары, предположил я и направился к храму.

Во дворе церковного дворика я услышал новости о Варваре. Кто-то не верил в случившееся, кто-то соболезновал, роняя слезы, а кто во всем винил ее сына Федьку. Здесь же мне стало известно, что службу сегодня проведет дьякон Феофан, так как отец Николай уехал на похороны Варвары. Я с облегчением вздохнул, посчитав, что присутствие батюшки в доме Варвары, облегчит мое решение с иконами.

Когда прихожане стали наполнять церковь, внутри у меня что-то больно кольнуло, и я вспомнил, что ни разу в новой жизни не посещал храм. Это было для меня любопытно и удивительно.

– Почему? Мне даже и в голову не приходило это сделать. Ведь здесь, в этой церкви я последний раз молился и исповедовался. Здесь я почувствовал прикосновение Бога и отсюда ушел в мир иной. Так почему же я ни разу не вспомнил о храме? – Мучал я себя вопросом.

Зайдя в церковь, я надеялся здесь получить ответ.

В стенах храма я почувствовал себя странно и необычно. Я плохо управлял своими действиями, чувствовал предметы, а мысли потеряли былой объем. Здесь я приобрел вес, и будто находясь в вакууме, оттолкнувшись от стены, хаотично передвигался в пространстве. Вдруг невидимая сила подхватила меня и закружила по кругу. Я стал медленно подниматься кверху. Обороты вращения увеличивались, и я быстро поднялся к самому купола храма. Вскоре невидимый вихрь выбросил меня высоко в небо, и я оказался по ту сторону солнца. Его серебристый диск был у меня за спиной, а передо мной стоял удивительный город, который, совсем недавно, я видел с другой стороны.

Теперь я свободно мог разглядеть, что кроме башен и колонн, в нем было множество необычных строений и домов. Скверы с голубыми озерами, реки с зелеными берегами и море разноцветных цветов. Я вдыхал аромат небесного мегаполиса, которому не было объяснения. Несколько раз я пытался приблизиться к этому городу, много раз я пытался оторваться от места, но мои действия были напрасны, и я только любовался этим замечательным зрелищем.

Вдруг передо мной появился старец. Он, как облако спустился с небес, и я сразу его узнал. Это был тот самый Святой с иконы, что когда-то мне показывал бомж у входа в городской сад. Это был тот, который благословил меня на новую жизнь. Это был Даниил.

Он строго посмотрел на меня и сказал:

– Зачем ты здесь, ведь я тебя не звал. Помни, всему свое время…

– А теперь ступай обратно и твори добро! – Старец махнул полой своего плаща, как крылом и испарился, а я стал медленно опускаться на землю, роняя серебристые искорки большого солнца.

Выйдя из церкви, я еще долго пребывал под впечатлением увиденного. Я ощущал на себе небесную благодать, необыкновенный аромат и истинный цвет солнца. В голове крутились слова Даниила:

«Ты на правильном пути и тебя заметили…».

Я посмотрел в небо и заметил, что солнце стояло в зените.

Вспомнив о матушке Варваре, я метнулся к ней.

Во было людно. Гроб с матушкой грузили в катафалк, а люди что-то обсуждали и с опаской посматривая по сторонам. Выслушав рассказ очевидцев, я понял, что причиной тому была пьяная выходка сына Варвары. Федька, прощаясь с матерью, страстно признавался ей в любви и в порыве своих эмоций чуть не опрокинул гроб. Его оттащили от Варвары, а он в отместку стал крушить стекла в доме своей матери. Сильные мужики успокоили дебошира и, связав его веревкой, оставили в сарае до своего возвращения с кладбища.

Когда процессия с телом Варвары двинулась на кладбище, я решил взглянуть на ее сына. Нашел я его на полу ветхого строения. Он катался по земле и грыз веревку, издавая нечеловеческие крики. Федор походил на раненого зверя. Лицо его было мокрое от слез, а на губах выступала кровяная пена. Черный цвет его души бурлил, вырываясь за ее пределы. В темной массе проскакивали и фиолетовые, и бордовые, и даже алые языки пламени. Душа его кипела от злости, а зубы яростно разгрызали веревку на руках. Когда похоронная процессия покинула двор, Федор освободился от уз и радостно взревел. С пеной на губах он метался по сараю что-то разыскивая. Под кучей ненужного хлама он нашел канистру с бензином, и я понял его намерения.

Выскочив во двор, он направился к дому Варвары. Мне удалось его сбить с ног, но это только больше его разозлило и он, прыгая, как дикарь, поливал бензином все что попадалось ему на дороге. Было похоже, что рассудок оставил его и он, перемазанный бензином требовал спички. С канистрой в руках он ворвался в дом и там, до смерти напугав женщину, нашел что искал. Старушка спаслась бегством, а Федька чиркал спичками, пытаясь поджечь бензин. Три раза я задувал пламя, отводя беду, но и одной искорки хватило, чтобы огонь обхватило весь дом. Тут же загорелся и сам Федор. Он выскочил из дома и живым факелом носился по двору. Издавая истошные крики, он то подпрыгивал к верху, то катался по земле, но вскоре упал и затих.

Когда бездыханное тело Федора еще дымилось, я заметил, как его душа выскочила из тела. Темной тучей она проскочила по двору и провалилась под землю издавая звериный рев.

Деревянный домик Варвары был объят пламенем и его огромные языки не давали надежды на спасение жилища. Когда обвалилась кровля, и затрещали перегородки, я вспомнил о сокровищнице.

– Что же я стою? Там же иконы!

Я бросился в горящий дом, но икон на месте не обнаружил.

Стены молитвенной комнаты были пустыми, а лампада, раскачиваясь на цепочке, освещала пустой иконостас. Я удивился увиденному и отправился на кладбище, чтобы сообщить Варваре о пожаре.

На небольшом старом кладбище я быстро нашел траурную процессию. Отец Николай с кадилом стоял у изголовья покойной и читал молитву. Варвара лежала в гробу, не выдавая признаков жизни.

Выбрав удобный момент, я сообщил ей о пожаре.

Она меня не услышала, а я подумал, что она умерла.

Когда я не нашел ее рядом, то безнадежно произнес:

– Федька тоже сгорел!..

Варвара вдруг открыла глаза и произнесла:

– Федя, сынок!

Люди шарахнулись от нее и отступили к автобусам.

Варвара приподнялась в гробу и жалобно попросила:

– Люди, помогите! У меня дом горит! Сын Федька! Иконы!..

Понемногу люди стали приходить в себя, а когда заметили дым на окраине города, кинулись ей на помощь.

В автобусе я успокаивал Варвару, рассказывая ей о чудотворном явлении. Я утешал ее тем, что иконы не сгорели, а таинственно исчезли. Я говорил ей о выходке Федьки, но она меня уже не слышала.

Когда автобус подъехал к дому, пожар уже был потушен. Еще дымились обгоревшие стены, а Варвара уже стояла внутри сгоревшей сокровищницы. Икон не было на месте, а на закопчённых стенах остались светлые отпечатки, где они висели. Эти чистые места не были тронуты сажей и даже штукатурка на них не потрескалась от огня.

Для многих исчезновение икон оставалось загадкой.

А отец Николай разъяснил:

– Господь не дал огню их уничтожить, благодари Бога, Варвара.

Пожарные машины покидали двор, а следователи прокуратуры все еще опрашивали свидетелей и очевидцев происшествия.

Когда два санитара поднесли носилки с телом Федора, Варвара заплакала и, упав на колени, простилась с сыном.

И даже то, что быть не может,

однажды тоже может быть…

(миниатюра)

После посещения могилы Булгакова, я медленно набирал высоту. До своего родного города я пролетал низко над землей, цепляя линии передач и проскакивая стены высотных зданий. То ли это было от посещения Новодевичьего кладбища, где лежали останки великих людей, то ли от размышления о будущем, то ли от того, что вспомнил о тех, кто в своих произведениях напоминал человечеству о вечном…

«И даже то, что быть не может, однажды тоже может быть…» – Произнес я, припоминая наши дискуссии на эту тему, когда я был еще человеком и посещал литературный кружок.

Какими громкими были наши дебаты на эту тему.

Каждый из нас хотел себя выразить, предлагая свою версию.

Всегда правильный и преуспевающий Владик – начинающий поэт и прозаик, это объяснял словами какого-то восточного мудреца.

«Все будет так, как должно быть, даже если будет так, как быть не должно никогда…», – говорил он и мы соглашались.

Но и высказывания студентки педагогического училища Валентины, тоже не оставались без внимания. Молодая и дерзкая девушка утверждала, что чудеса были, есть и будут всегда.

– А, что же они и сейчас случаются? – С ехидной улыбкой спрашивал у нее – зануда, и всегда сомневающийся во всем, Артурчик.

– Чудеса случаются только с теми, кто в них верит, – утвердительно отвечала она и приводила множество случаев из жизни.

– А с теми, кто не верит? – Допытывался Артур.

– А с теми, кто в них не верит, – отвечала ему Валентина, – случаются события, не подлежащие объяснению.

– Да-а! – Ухмыльнулся я.

Наверное, мы все тогда были правы, отстаивая каждый свое мнение. А будучи, по сути, ограниченными людьми, мы требовали всему доказательства. А доказывать ничего было и не надо. И об этом хорошо сказал Булгаков словами Воланда: «А не надо никаких доказательств, просто Он существовал и больше ничего…».

Михаил Булгаков в своем романе «Мастер и Маргарита» затронул большую тему потустороннего мира. Конечно, он видел гораздо больше, чем написал. Но почему он так сделал? Потому что недостаточно знал или потому что не хотел? Почему Гоголь – его кумир, не написал, что скрывает от нас смерть? Он тоже не хотел или не знал?

– Они могли только об этом догадываться, – рассуждал я.

Все они, когда-то только коснулись края этого мира. Они понимали, что он есть, и, что это непременно будет. Но они прекрасно понимали и другое, что догадываться слишком мало, чтобы писать об этом в своих великих произведениях. И даже их большое познание в литературе и философии не могло им помочь передать того, что видел и знал тот, кто побывал в этом мире. Это мог сделать только очевидец.

– Как жаль, что я не писатель, – пожалел я и посмотрел на небо.

Я мог подняться так высоко, что земля становилась маленькой планетой. Но даже оттуда, я не мог дотянуться до заветной звезды…

Великий комбинатор

(рассказ)

После кофе, я предложил Феофану преферанс, а он попросил:

– А прочитай мне лучше главку из своего романа.

Его предложение меня заинтересовало, и я спросил:

– А какую бы ты хотел услышать?

– Любую, на твое усмотрение.

Я немного удивился и предложил:

– А давай сделаем так; в романе восемьсот пятьдесят страниц – выбирай любую из них, и я прочту главу, привязанную к ней.

– Давай сотую! – Не раздумывая предложил Феофан.

Я ухмыльнулся его выбору и пошел за рукописью.

На ходу я подумал:

– Это же самое начало романа? А, что? Это даже интересно…

Феофан – мой новый друг служил дьяконом в одном из сельских приходов и заочно заканчивал исторический факультет педагогического института. Он был моложе меня, но общие, интерес к истории и философии, скрадывали возрастную разницу. Нам было интересно философствовать о вечном и во многом наши взгляды совпадали.

* * *

Я нашел страницу в тексте и начал читать:

«Он попросил меня подвезти, но я, брезгливо посмотрев на мужчину, отказал и оставил его на дороге под проливным дождем» …

– Глава двенадцатая, – сказал я, припоминая сюжет этого отрывка.

«Я больше не мог терпеть ее капризы и, громко хлопнув дверью, ушел», – прочитал я, а мой товарищ приготовился слушать.

Часы пробили уже двенадцать, а я начал читать:

«По дороге домой я еще долго возмущался выходке Оксаны.

– Это что получается? Отдай жену дяде, а сам иди к бля… – Возмущался я, безответственно разгоняя автомобиль на мокром шоссе.

Я ругался на обнаглевшую подругу, не замечая, как стрелка на спидометре стремительно приближалась к опасной отметке.

Вскоре пошел дождь, и округа потемнела. Дворники на моей «Тойоте» износились и видимость сводилась к нулю. Я сбавил скорость и заметил, как на обочине дороги кто-то махал мне рукой. Поравнявшись с незнакомцем, я нажал на тормоз и открыл окно. Когда у машины появился бомж, я готов был включить передачу, но бедолага, вытирая лицо, показывал мне смятые рубли и умолял о помощи. Он просил довезти его до деревни, но я, брезгливо посмотрев на мужчину, отказал и оставил его на дороге под проливным дождем.

Фары встречных машин слепили �