Пани Зофья. Вы всё перепутали

Размер шрифта: 13

Komórki się pani pomyliły

* * *

Глава 1

Жизнь – она как глупый сон. Мучает жутко, но, по крайней мере, когда-нибудь заканчивается. Обычно до того, как поймешь, в чем дело. В тот день было именно так.

Хенрик стоял передо мной на коленях с большим букетом роз в одной руке и огромной коробкой конфет в другой. Он что-то объяснял, извинялся, говорил, что пытался, хотел, сожалеет. Я слушала, но не могла сосредоточиться на его словах. Что-то отвлекало меня. Сначала я не понимала, что именно. Позже сообразила. Почему-то он тряс меня за руку.

– Ты зачем меня трясешь? – спросила я.

– Пора принимать лекарство, – ответил он мне женским голосом.

Я широко раскрыла глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросила женщина в белом халате.

– Это еще что за вопрос? – возмущенно бросила я в ответ. – Как я должна себя чувствовать? Вы знаете, через что мне пришлось пройти? Ведь меня ограбили, затем безосновательно обвинили в убийстве соседа, который, как казалось, был несомненным виновником этой кражи, а когда из-за бездарных действий полиции мне пришлось самой выслеживать бандитов, меня похитили и держали в гнуснейших условиях.

– Удивительная история, – сказала женщина.

– Просто чтобы вы знали. Все это правда.

– И у вас получилось раскрыть это дело? Вы выследили бандитов?

– Конечно. – Я пожала плечами. – Почему у меня должно было не получиться? Я добралась до самой вершины этой пирамиды и встретилась лицом к лицу с главарем банды!

– Должно быть, это было отвратительно. Встреча с таким ужасным и жалким бандитом.

С минуту я глядела на нее.

– А вы любопытная. Явно считаете своего сына лучше всех?

Она заученно улыбнулась. Еще раз напомнила о лекарствах и удалилась.

Утреннее солнце било мне в глаза, в воздухе пахло свежим моющим средством. Я села на удобной кровати и потянулась.

Прежде чем заняться чем-либо, я должна была сделать то, что делает почти каждая женщина моего возраста, – в очередной раз попытаться дозвониться своему собственному ребенку.

Давно бы лишила его наследства, если бы не слова, сказанные им при нашей последней встрече. Он нашел Хенрика. Больше он ничего не объяснил. Он сказал, что спешит и перезвонит мне. Черт бы побрал этих мужиков! С самого утра умеют испортить настроение!

Я заглянула в свой сотовый. Он не перезванивал. Я позвонила ему. Он не ответил.

Ест с телефоном, в туалет ходит с телефоном, спит с телефоном, а как мать звонит, он не слышит!

Оставалось попробовать дозвониться через пятнадцать минут.

Моя соседка все еще спала, завернувшись в одеяло с головой. Я была рада, что живу не одна. Мне нужно было общество, потому что это давало мне возможность наслаждаться тем, как я выгляжу по сравнению с другими. Я тихонько встала, сунула ноги в мягкие тапочки и метнулась через тамбур к санузлу. Я не хотела, чтобы соседка проснулась и обогнала меня на пути в ванную. Никакого злого умысла. Она казалась немного замкнутой, поэтому я предположила, что она предпочтет быть второй.

В ванной все по высшему разряду. Горячая вода без ограничений и в любое время. Включаю кран, и вода не становится ржавой ни на секунду. Сразу идет чистая. Не знаю, как им это удалось, но наверняка это все новые «технологии». Иногда я удивлялась, как такой огромный центр со всем этим справляется. К счастью, мне не нужно было забивать себе этим голову. Для этого у центра были разные директора и очень большой штат сотрудников, единственной задачей которых было сделать все, чтобы мы чувствовали себя максимально комфортно.

Я набросила халат, потому что приближалось время завтрака. Мне полагалась доставка еды в палату, но, вероятно, по ошибке мне назначили диетический стол для худеющих, а я хотела нормально позавтракать. Обычно я ела в ресторане на первом этаже. На курорте это норма – можно поесть в любое время и в любом месте. Кто бывал там, тот знает.

Я вышла из комнаты и проследовала по коридору, ступая медленно, как будто тяжело, и шаркая тапочками. Здесь все так ходят. Именно так медленно и спокойно передвигаются счастливые и расслабленные люди. В конце коридора, за стеклянной дверью, находился шкафчик и гардероб. Я взяла белый халат, который требовалось носить в этой части комплекса. В тот день их было всего два. Один большой, мужской, с местом для живота. Другой облегающий, с драными рукавами, зато подчеркивал стройную фигуру.

Правда, я с трудом шевелила руками, но все равно была довольна.

Лифт находился на другом конце коридора. Прямо, через еще одни стеклянные двери, и я на месте.

Здесь было уютно, немноголюдно. Кофеварка, чай и самое главное – полный холодильник. За одним столиком сидели всего двое ужасно сонных мужчин в халатах вроде моего. Они обсуждали ночное дежурство. Усталые, немытые и опустошенные. Могли бы как-то лучше за собой ухаживать, что ли, но что мне за дело. Потягивали кофе и щелкали кнопками своих телефонов.

Сегодня я обнаружила в холодильнике несколько емкостей с салатами, которые меня совершенно не интересовали.

Спагетти и два готовых блюда, которые я уже пробовала и которые мне не понравились, я отложила. Мне гораздо больше нравились упакованные вручную с особой тщательностью наборы, каждый из которых был в оригинальной упаковке. Некоторые дамы, готовящие такие ланчи, были настолько увлечены, что даже давали им имена и фамилии. А иногда даже указывали научную степень. Мне это очень понравилось. Вчера, например, я съела котлету с картофелем под названием «Профессор Збигнев Ковальский» с милой запиской: «Приятного аппетита, дорогой!» Это было восхитительно.

Я достала бутерброд, завернутый в бумагу. Этот всегда с паштетом. Оба врача посмотрели на меня. Я долго выбирала, потому что не собиралась есть непонятно что.

– Разве это не твой бутерброд? – спросил один у другого.

Тот пристально посмотрел.

– Да, – ответил он.

– Вы, наверное, шутите! – возмутилась я. – Но я могу поделиться.

– Нахалка.

– Коновал!

Невоспитанные люди испортили мне удовольствие от пребывания в этом месте. Я взяла только что налитую кружку чая и вышла. Предпочла позавтракать у себя.

Я шла медленно, чтобы не расплескать кипяток. Все пробегали мимо, и если надо было к кому-то обратиться, то обращались ко мне: «А можно вас спросить», «А не могли бы вы подсказать», – хотя ведь было очевидно, что я занята. Сначала меня раздражало, что люди, работающие здесь, не очень-то самостоятельны – они постоянно просили о помощи, а мои медицинские знания не выходили за рамки домашней терапии, но я гордилась тем, что молодые врачи видели во мне наставника. Они явно не разбирались в своей работе, но хотя бы разбирались в людях. Я помогала им советом, как могла, исходя из принципа, записанного кем-то в туалете:

Главное – не навреди!
Заставь поголодать!
А если не поможет,
Придется измышлять.

Когда я вошла к себе, настроение мое приятным образом изменилось. Толстая санитарка, с которой я раньше не очень ладила, явно изменила свое отношение ко мне. Я застала ее за сменой белья на моей кровати. Какой приятный сюрприз.

– Это очень мило, – обратилась я к ней. – Я прошу прощения за свои замечания по поводу вашего лишнего веса и общего вида. Не все должны выглядеть как супермодели. Есть много женщин, которые добиваются успеха, несмотря на то что выглядят не лучшим образом.

Санитарка посмотрела на меня так, словно извинения не произвели на нее никакого впечатления. Вытаращив глаза, она размашистым движением руки свернула постельное белье.

– Собирайте свои вещи поскорее, – сказала она, наклоняясь над кроватью.

– О чем это вы опять? – спросила я удивленно. – Вы срываете зло на мне, а я не виновата в том, что вы выглядите так, как выглядите.

– Вас выписывают, – ответила она, направляясь к двери. – Наконец-то.

– Это невозможно. Ведь я серьезно больна. Недавно я упала в обморок в коридоре. Все это видели.

– Этажом выше всему отделению сделали клизмы.

– Что в этом странного? Это обычная процедура.

– В клинике по лечению бесплодия?

– Я не понимаю, зачем вы мне это говорите.

– Кто-то видел вас, а у лифтов ведется видеонаблюдение. Советую поскорее собраться. – Она многозначительно посмотрела на меня.

Но я ведь только хотела помочь.

– Мне здесь никогда не нравилось! – объявила я, чтобы испортить ей удовольствие.

Но, по правде говоря, мой мир рухнул. Минуту я не могла собраться с мыслями. Все было так хорошо, и в мгновение ока какая-то завистливая санитарка разрушила все, что я с таким трудом создала.

– Уходите? – спросила моя соседка.

– Очевидно.

– Где же теперь брать еду?

Эта, как обычно, думала только о себе. Вот такой она была. Еще она завидовала моей кровати у окна из-за вида. А там было на что полюбоваться. Мусорные контейнеры были переполнены. Мусоровоз еще не приехал, и мешки постепенно выпадали на землю. Есть что-то особенное в работе этой машины. Все это знают. Часто по пути на работу я заставала Хенрика с нашим сыном стоящими у ворот и пялящимися на мусоровоз. Он объяснял, что не может отказать ребенку, но было видно, что и ему интересно, а может, даже интереснее, чем ребенку. Что-то притягивает мужчин к большим работающим машинам – мопедам, автомобилям, танкам, самолетам, кораблям. При этом им совершенно неинтересны маленькие машины – духовка, стиральная машина, пылесос, утюг.

Мне было жаль покидать это место. Не нужно было думать о том, что съесть и где это взять. Я не ходила по магазинам, не готовила. Постельное белье мне время от времени меняли, в телевизоре было несколько десятков каналов. По крайней мере, так мне сказали, потому что я не смогла его включить. К нему прилагались три пульта, все разные, и нужно было нажимать на кнопки в правильном порядке. Сложно сказать, кому пришло в голову так все устроить.

Мое пребывание в больнице обеспечивали налогоплательщики. Единственное, что нужно было делать, – это преодолевать свою застенчивость и открыто говорить о том, что у меня болит. Молодые врачи, которым нужны были оригинальные темы для кандидатских диссертаций, были в восторге от моего состояния здоровья. Они назначали анализы и наблюдали за мной. Мне ничего не стоило найти новый недуг, ведь меня едва спасли, и у меня болело почти все. Я даже не упомянула о своем бедре. Операция должна была состояться через десять дней, и такой короткий срок был совершенно неслыханным в стране, где молодые люди умирают после нескольких часов, проведенных в приемном покое.

Я собрала тележку и отправилась в путь. Хлопнула дверью, чтобы никто не подумал, что мне очень хотелось остаться в этой пропащей больнице.

Я могла примириться со всем, кроме одного – моей соседке достанется полагающаяся мне порция желе, которое в тот день ожидалось на полдник. Больше жалеть было не о чем. Кровать была жесткой, простыни воняли, вода была прохладной, и надо было изворачиваться, чтобы не умереть от голода. Телевизор не работал, а соседка храпела всю ночь напролет. Пользы от ее присутствия для меня никакой не было.

Такова наша служба здравоохранения, но с этим ничего нельзя поделать. Для начала налогоплательщики должны перестать быть такими скупыми. Они не понимают, что их налоги идут на оплату услуг здравоохранения, образования, полиции, администрации и армии. Очень многие люди пользуются этими деньгами. Не только семьи и любовницы министров, а те, кто в этом действительно нуждается.

Я остановилась посреди коридора. Люди шли мимо меня. Я хотела идти дальше, но не знала куда. Мне придется вернуться домой. К прежней нищете, которая настала с тех пор, как Хенрик вышел из дома и не вернулся. Когда-то было лучше. Работая учительницей, я жила неплохо. Крайне редко бывали такие дни, когда мне нечего было есть.

Толстая санитарка была права. В палату, где я лежала, влетело несколько взволнованных людей. Еще быстрее они выскочили из нее. Осмотрелись, разделились на две группы и разошлись в разные стороны, оглядываясь по сторонам.

Сразу было видно, что они о чем-то спорят, а я таких не любила. Я решила нанести внезапный визит врачу Маевской. К счастью, система здравоохранения в Польше устроена так хитроумно, что врачам приходится работать на нескольких ставках. Часто в разных больницах.

Я направилась к ее кабинету.

Врач Леокадия Маевская была демоном с золотистыми вьющимися волосами. Я боялась ее больше, чем самой операции, но время от времени приходила к ней, чтобы проверить свой номер в очереди и дать понять, что все остается в силе, поскольку я еще жива. Столько людей умирает, так и не дождавшись своей очереди.

Недавно один молодой человек, рискуя своим здоровьем и, возможно, даже жизнью, повлиял на Маевскую, чтобы ускорить дату моей операции на бедре. Ему удалось сократить время ожидания с нескольких лет до двух недель, что удивительным образом сделало возможным тот факт, что я доживу до операции. Зато он, выйдя от нее, выглядел так, словно поужинал с вождем каннибалов.

Я ворвалась в кабинет в тот момент, когда группа преследователей, состоящая из врача, администратора и охранника, почти настигла меня. Я ожидала, что с Маевской мне придется нелегко, но вышло иначе.

– Что случилось? – спросила я ее, сжавшуюся в комочек на стуле в углу комнаты.

– А вам какое дело? – ответила она, сморкаясь в носовой платок.

– Меня это немного волнует, потому что, если вы собираетесь оперировать меня через десять дней, я бы хотела, чтобы мой врач не был на антидепрессантах. В конце концов, это самое важное для меня. Я уже четыре года жду.

– Через десять дней, – повторила она.

– И ни днем больше. Я дождалась. Я не перехожу на красный свет, не хожу в солярий, не пью, не курю и не ем. Я проявила упорство и дожила до этого.

– Так это вы привели сюда этого козла. Он соблазнил меня! – Она повысила голос.

– Соблазнил? – спросила я удивленно. – Говорил, что хотел сбежать, но вы заперли дверь.

– Какая же вы мелочная. Допустим. Он спровоцировал меня. Ему не следовало так вызывающе одеваться. Брюки в тон и облегающая рубашка. Он должен был это предусмотреть. В любом случае это ваша вина!

Ой, возможно, лучше было не приходить. Теперь она может восстановить прежнюю дату или назначить еще более дальнюю. И тогда это уже будет не операция, а вскрытие.

– Но что произошло? Дорогуша… – заговорила я ласково и с теплотой, взяв ее за руку. – Что тебе сделал этот козел? Этот негодяй?

И тут из монстра с испепеляющим взглядом она превратилась в маленькую растерянную девочку, беспомощно прижавшуюся ко мне.

– Я была так добра к нему, – сказала она, стараясь не расплакаться. – Я не могу поверить, что больше не увижу его.

– Он умер? – испуганно спросила я.

Он пережил встречу со мной, с бейсбольной битой тоже, но у него явно было слабое место. Эта любовь оказалась для него слишком сильной.

– Нет, совсем нет, – ответила Маевская. – Это я бы ему простила.

– Вы были так добры к нему. Козел этого не оценил! Вот такие они, эти мужчины! И вы были так добры к нему… так добры… Я знаю, где он живет! – Я неожиданно обрадовалась. – Я была у него дома.

– В его квартире?! – возмутилась врач.

– Нет, ничего подобного. Он держал меня в основном в подвале.

– В подвале? Я думала, вы друзья.

– Это трудно объяснить. Мы очень быстро прошли все стадии взаимоотношений: от похищения и угроз убить до использования одних и тех же туалетных принадлежностей и совместного просмотра порно.

Она села.

– Вот он такой. Такой мужественный и в то же время такой чувствительный.

– Олицетворение мужественности и чувствительности.

– Полиция вытащила его с больничной койки в четыре часа утра в одних трусах.

– Возможно, без завтрака.

– У нас даже не было времени попрощаться. Я имею в виду, мы попрощались один раз, но что такое один раз?!

– Да, верно, что такое один раз? Просто ничего.

Она подошла к окну. Она была убита горем. От нее осталась тень того человека, которого я знала. Я бы предпочла, чтобы операцию на моем бедре делал человек, не страдающий депрессией.

– Он был идеален для меня. Вы понимаете?

– Конечно я понимаю. Отчего же не понять, доктор?

Я сосредоточенно смотрела на нее, пытаясь понять, что она имеет в виду.

– Он подходил мне во всех отношениях.

– Да, да, именно так. Во всех отношениях.

– И знаете… Мне стыдно сказать…

– Да, да, стыдно, стыдно. Нет, ну как же стыдно? Говорите смело!

Подготовка к операции уступила место пикантной истории врача, которая чуть не прибила мужчину, когда он пришел к ней по моей просьбе назначить более раннюю дату моей операции.

– Любая женщина требует от мужчины многого, – начала Маевская. – Но у него было то, что так важно для меня.

– Деньги!

– Ну знаете!

– Он был красив! Высок! Силен!

– Как это мелочно.

– Черт. Я знаю, конечно. В постели был хорош.

– Вы ничего не смыслите в мужчинах.

– Я ничего не смыслю в мужчинах?!

Я аж села. Уж в ком, в ком, а в мужчинах я разбираюсь. Я знала двоих. Одного я родила, и через сорок лет он даже не помнил о моем дне рождения, а другой был еще лучше – двадцать лет назад он вышел из дома за сигаретами и больше не вернулся. Так в ком я должна была разбираться, как не в мужчинах?

– Он всегда убирал за собой ванную! – Маевская наконец раскрылась.

– О, это. Тогда конечно. Вылетело у меня из головы. Действительно. Я думала, вы что-то еще имели в виду. Это так очевидно.

Действительно, ей попался исключительный человек. Убирался в ванной. Неординарная личность. Мои двое хорошо, если со стульчаком не промахивались.

– Я шучу, черт возьми! – Маевская расстроилась. – Он отвечал мне в интеллектуальном плане!

– Имеется в виду, что был умным? – Я удивилась. – Честно говоря, я не заметила.

– Что вы такое говорите? – сказала она, глядя в окно. – Он не усложнял жизнь. Он принимал ее такой, какая она есть. Он не пытался спасти мир, не беспокоился о глобальном потеплении, об американо-китайских отношениях, дефиците бюджета или урезании расходов на культуру. Мне этого хватает каждый день. Он заключал меня в свои сильные объятия! И брал меня так…

– Вы имеете в виду: он был просто глуп? – спросила я растерянно.

– Можно сказать и так, – ответила она, несколько смутившись.

Вдруг она посмотрела на меня, и ее глаза загорелись.

– Это ваша вина, – сказала она. – Поэтому вы должны помочь мне.

– Это будет довольно трудно.

– Вы не знаете, что такое любовь!

– Нет, дорогая. Я знаю, что такое любовь. Иначе я бы убила своих двоих при первой же возможности. На следующий день после свадьбы и на следующий день после родов.

– Ваши показания уличают его. Вы пойдете в полицию и откажетесь от своих слов.

– Но о чем вы говорите? Как я это должна сделать?

– Я прооперирую вас еще раньше. Я перенесу кого-нибудь на более поздний срок.

– Еще раньше?!

Она полезла в ящик стола, пролистала какие-то документы и достала пожелтевший от старости лист бумаги.

– Вы не можете этого сделать. Это важный документ, – возразила я. – Люди ждут месяцами, годами…

– Да какой важный? Мы все равно не сможем прооперировать всех. Нет ни специалистов, ни оборудования, ни контракта с Национальным фондом здравоохранения. Разве вы не знали? Что будет более несправедливо: попасть на операцию из начала списка, из середины или с конца?

Я стукнула кулаком по больничному шкафчику так, что лежавшие в нем инструменты зазвенели.

– Через четыре дня? – предложила Маевская.

– Это несправедливо. Я не согласна! Это отвратительно!

– Через три дня?

– Завтра!

Врач внимательно посмотрела на меня. Прошлась по кабинету. Остановилась и снова посмотрела на меня:

– Хорошо! Я как-нибудь уговорю главврача. – Она размашистым движением вычеркнула что-то на пожелтевшем листе бумаги. – Я уже записываю, – сказала она, вписав мое имя и фамилию вместо того, кому не повезло.

– Зофья Вильконьская, – повторила я, чтобы убедиться, что она не ошиблась.

– Сделано. Но если вы не сдержите свое слово… то я бы не хотела оказаться на вашем месте!

Я должна была поблагодарить, но все произошло так быстро и было так невероятно, что я боялась, вдруг это окажется неправдой. Я убежала, чтобы Маевская не передумала или чтобы я не сказала что-то необдуманное, хотя такого со мной никогда не случалось.

Как я могла сдержать слово, данное Маевской? Она должна понимать, что в обмен на излечение бедра я пообещаю ей больше, чем председатель партии перед выборами.

Я оглядела коридор. Больные шаркали тапочками, проклиная свои недуги, медсестры были ворчливы, а врачей и след простыл. Мир выглядел нормальным. Даже бедро стало болеть немного меньше, как бы говоря, что, возможно, операция и не нужна. Но бояться было нечего. Ничего особенного. Они вскроют, подтянут то, что нужно подтянуть, что-то вставят, что-то уберут, и если человек это переживет, то будет как новенький. Снова можно будет ходить по лестнице, залезать на табуретку и в ванну. Чего же еще желать?

В прекрасном настроении я пришла в регистратуру. Здесь меня не любили. Но в этом не было ничего личного. Они никого тут не любили. Дело в том, что если бы в том месте, где человек впервые сталкивается с больницей, персонал был приятным, то тогда каждый захотел бы попасть в эту больницу. Тогда бы у них прибавилось работы, стало бы тесно и еще больше не хватало бы еды. А так было достаточно взять на работу в регистратуру нескольких грубых и ленивых людей, которые довели до совершенства искусство создания препятствий пациентам, и сразу же у многих людей возникало стойкое отвращение к посещению этой больницы. Они уходят, ищут другое место, отказываются. И все довольны. Всем это выгодно.

– Выписываюсь, – сказала я медсестрам, которые делали вид, что не замечают меня. – Спасибо за приятное пребывание.

– Подождите минутку, мы проверим, готова ли ваша выписка, – ответила медсестра. – Но я могу сразу сказать, что это займет какое-то время, потому что программа зависла. Мы тоже этим недовольны.

Я понимала, в чем дело, и уважительно к этому отнеслась. «Программа зависла» означало, что единственный человек, работавший в то время в регистратуре, в рабочее время выскочил в город по каким-то своим делам, а заменить его некем. Те, кто помоложе, могли отправиться на свидание с водителем скорой помощи в отделении интенсивной терапии в соседнем крыле. Я видела его несколько раз. Высокий и довольно красивый, но уж больно стриженый. Поэтому я уселась на стуле у стены и вместе с остальными стала терпеливо ждать, когда программа отвиснет.

Рядом со мной сидела мать с маленьким ребенком. Я готова поклясться, что именно этот ребенок в костюме кролика снимался в рекламе батареек, которые никогда не разряжаются. Как и в телевизоре, он бегал по кругу без остановки. Он совсем не уставал. А у меня только от одного его вида снова разболелось бедро. Черт бы его побрал.

– Малыш, иди ко мне, – сказала я с теплотой в голосе.

– Зачем? – спросил он, остановившись и подозрительно глядя на меня.

– Я дам тебе красивое красное яблоко. – Я улыбнулась и протянула к нему руки. – А если ты не любишь фрукты, то пряничный домик.

Испугавшись, он побежал к матери.

Наступили тишина и спокойствие.

Долгие часы, проведенные в приемном покое, вымотали бы кого угодно, но только не меня. Я была уставшей с момента пробуждения до момента отхода ко сну. То, что других утомляло, было для меня отдыхом. Я направилась к выходу.

Свежий воздух меня опьянил. Я долгое время не выходила на улицу. Я привыкла к некоторой больничной духоте. Медсестры редко проветривали палату, чтобы все чувствовали себя как дома.

Я направилась к трамваю, ловко пробираясь со своей тележкой между припаркованными на тротуаре машинами. К счастью, тротуар перед больницей был настолько широким, что машины на нем помещались целиком. Они не выступали на дорогу. Кое-где даже оставалось немного места для пешеходов. Я восхищалась водителями, которые, несмотря на тяжелое состояние, в котором они обычно поступали в больницу, могли самостоятельно добраться до машины и при этом так ровно ее припарковать.

Голод сжимал мой желудок. Бутерброда оказалось недостаточно. Мысль о том, что паштет мог быть вегетарианским, не давала мне покоя. Я решила поехать к торговым рядам на улице Стефана Банаха. На местном рынке кипела жизнь. К счастью, он менялся немного медленнее, чем остальная часть города. Здесь еще можно было купить хлеб, мясо, фрукты и овощи, а не только открыть счет, оформить страховку или купить кофе в бумажном стаканчике по цене суточного питания в санатории.

Мясной ларек выглядел как роскошный салон. Очередь в несколько человек. В основном пожилые дамы с тележками.

– Что для вас? – обратилась ко мне толстая продавщица в белом халате, когда подошла моя очередь.

– Этот окорок не слишком соленый? – спросила я.

– Нет, не соленый.

– Вы уверены?

– Никто не жаловался.

– Знаете ли, мне нельзя соленое.

– Наши мясные изделия не пересолены.

– Это хорошо, потому что я вот только из больницы, а вы знаете, какие эти врачи. Они соль называют «белой смертью».

– Я ем и не чувствую, чтобы было солоно.

– Тогда сто граммов, пожалуйста.

– Пожалуйста.

– Только если можно попробовать кусочек… Я должна быть осторожна. Понимаете?

– Понимаю. Конечно.

Она приложила нож к окороку.

– Чуть больше, – сказала я улыбаясь.

Она сдвинула его на миллиметр.

– Еще немного.

Она передвинула нож еще на два миллиметра, отрезала значительный кусок окорока и протянула его мне в одноразовой перчатке. Мамочки, я прямо задрожала. Давно у меня во рту не было приличного куска мяса.

– Будете брать?

– Нет, спасибо.

– Но почему? Соленый?

– Жирный.

Продавщица громко выдохнула. Когда она откладывала окорок на место, было видно, что она удивлена тому, что он жирный.

– А вот эта ветчинка? – спросила я.

– Соленая, – ответила она.

Я посмотрела на нее. Она на меня.

– А краковская колбаса?

– Сплошная соль, – иронично улыбаясь, ответила она.

Я тяжело вздохнула.

– Попрошу четыреста граммов.

– Вы уверены? Потому что она чертовски соленая, и вы сами сказали…

– Четыреста граммов, и, пожалуйста, порежьте потоньше.

– Конечно.

Она схватила колбасу, повернулась и вложила ее в ломтерезку. Кусочек за кусочком, кусочек за кусочком. Когда она нарезала половину, я поблагодарила ее и ушла. Пусть ест сама, раз жалеет клиентам.

Следующие продавцы были более вежливы, и я перекусила в рыбной лавке и пекарне, после чего продолжила свой путь. И тогда я увидела его.

– Что за дрянь вы мне продали? – обратилась я к круглолицему продавцу.

– Слушаю? – Он посмотрел на меня, высунувшись из-за своей лавки со всяким хламом.

– Да вы не слушайте, а смотрите.

Я подняла тележку и указала на дефект:

– Колесо отвалилось. Разве не видно? Еле держится. Временно подвязала.

– Мне жаль. Такое случается.

– Жаль? Вы мне обещали, что она мне будет служить вечно.

– Так сейчас говорят. Иначе никто не станет покупать.

Я посмотрела на него. Он на меня.

– Почините, – потребовала я.

– Я могу продать вам новую. Она будет служить вам… вечно.

– Почините это колесо.

– Сейчас уже не чинят. Это старая тележка. Не лучше ли купить новую?

– Вы тоже уже не так молоды. Хотели бы вы, чтобы вас заменили?

Он развел руками в знак того, что ничем не может помочь.

Ну что ж.

Я сделала несколько шагов на середину прохода и огляделась. Было довольно много людей.

– Прошу внимания! – обратилась я громко к прохожим. – Я покупаю на этом рынке уже много лет. Этот жулик продал мне тележку якобы высокого качества! Смотрите, какой у него бракованный товар!

Несколько человек обратило на меня внимание; этого было достаточно, чтобы круглолицый продавец взмок и стал нервно оглядываться по сторонам.

– Хорошо, хорошо. – Он поманил меня рукой. – Может, стоит просто поставить новый винт и затянуть его как следует?

У него не было нового винта, но он выкрутил его из другой тележки.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал он через минуту и передал мне мою тележку. – Она как новая.

– И что? Так сложно было?

Глава 2

Со временем все портится и становится хуже.

Даже трамваи теперь без ступенек. Так быстро в них садятся, только успевай. Внутри так холодно, что летом приходится надевать свитер. Но самое ужасное – они идут так плавно и гладко, что забываешь схватиться за поручни.

Трамвай резко затормозил на площади Артура Завиши, и все полетели вперед. Такое торможение случается, когда автомобиль блокирует пути, но в этот раз для самого водителя трамвая полной неожиданностью стала его собственная остановка. У меня не было времени схватиться за поручни. И, чтобы не упасть, я задрыгала ножками, точно пятидесятилетняя на вечере встреч. Я протанцевала со своей тележкой несколько шагов вперед, несколько шагов назад, пока не приземлилась на колени пожилого мужчины.

Я быстро встала. Испугалась, что испортила ему книгу, которую он читал во время поездки. Он ничего не сказал. Двери открылись, и, выходя, я снова посмотрела на него. Я видела его раньше. Он всегда сидел один и всегда с этой книгой. Глупое название: «Иметь или быть?» Это, наверное, одна из тех книг, в которых абсолютно ничего не происходит, зато исследуется банально простой вопрос: как жить? Не надо быть философом, чтобы понять: надо жить так, чтобы не умереть в одиночестве со старой, потрепанной, давно прочитанной книгой в трамвае – морозильной камере без ступенек, – раздавленным пожилой дамочкой, не успевшей ухватиться за поручни. Вот как надо жить.

Трамвай с худым читателем уехал.

Я вернулась домой по улице Паньской. Орда обезумевших велосипедистов мчалась по недавно сделанной для них дорожке. Началась охота на пешехода, который хотел бы перейти на другую сторону. Пересечение велодорожки было более рискованным, чем пересечение трамвайных путей. В лучшем случае вагоновожатый позвонил бы в свой колокольчик и погрозил пальцем. Кроме того, видя рельсы, можно предположить, откуда приедет трамвай. Велосипедисты же возникают из ниоткуда. Смотри не смотри на тротуар, а так никогда и не узнаешь, когда окажешься на священном пути велосипедистов. Они добились у города этих дорожек и ведут за них ожесточенную борьбу. Только ступи на розовую плитку, как тебя смешают с грязью, покалечат или задавят насмерть.

Несмотря на наличие собственных транспортных путей, часть велосипедистов в поисках славы заезжает на территорию, которая уже сотни лет отведена для автомобильного движения. А там кулаками не машут и никого не обзывают. Велосипедист или пешеход, который замедляет движение, то есть нарушает священные принципы пропускной способности, может быть попросту сбит. Это происходит совершенно законно, а убийство человека при таких обстоятельствах называется несчастным случаем.

Я закрыла глаза, стиснула зубы и двинулась вперед. Треньканье велосипедного звонка, крик, одно торможение и два оскорбления – удалось проскользнуть практически незамеченной. Никто меня не ударил и не плюнул в меня. Я почувствовала почти неуважение к своей персоне.

Хорошо было вернуться к родным пенатам, чтобы не утратить последние социальные связи. К счастью, время от времени меня навещали распространители товаров. Они рассказывали длинные и интересные истории. В основном касавшиеся бытовой техники: пылесосов, кастрюль и сковородок. Большую часть можно было купить.

Я добралась до улицы Медзяной. Уже издалека я заметила деревянные заборы и экскаваторы. Они снесли типографию «Дом польского слова». Видно, так будет лучше. Город прекрасно развивается. Строят нам тут Будапешт.

Из-за деревянного забора выехал грузовик. Среди обломков лежали сломанные деревянные полки, с которых мы брали иллюстрированные сказки, когда приходили сюда с сыном. Хенрик часто читал вслух. Всем это нравилось, а ему нравилось рисоваться. Он читал до тех пор, пока дети не слетались на него, как бакланы на старое дерево.

Какое-то время я стояла и смотрела на то, как строители расчищают пространство от наших воспоминаний под новые инвестиции.

Перейдя на другую сторону, я заметила, что улица странным образом опустела. Чего-то не хватало. Исчез кирпичный дом! Целиком. По адресу улица Медзяная, четыре. Казалось, что улица Медзяная лишилась передних зубов.

Я сильнее сжала ручку тележки и ускорила шаг. Мне стало плохо. Как будто началось стихийное бедствие, ураган, сносящий целые дома. Меня переполнял страх. Мир внезапно начал исчезать. Мне захотелось как можно быстрее схватиться за что-то прочное. То, что останется. Чтобы и я не исчезла. Чтобы я не исчезла в истории, в небытии, в забвении. К счастью, наш кирпичный дом еще стоял. Там я почувствовала себя лучше. Вне досягаемости черной дыры.

Мое настроение улучшилось лишь на минутку, потому что в провонявшей мочой подворотне стояла странная группа людей. Они на что-то смотрели. Я подошла.

– Кто-то умер? – спросила я молодых людей.

– Надеюсь, что нет, – ответила девушка с розовыми волосами.

Я посмотрела на них. Камуфляжная одежда, крашеные волосы, капюшоны на головах. Они выглядели подозрительно, потому что стояли в подворотне, но у них не было ни пива, ни сигарет, и они не мочились.

– Что вы здесь делаете? – спросила я.

– Мы блокируем, – сказал молодой человек.

Посмеялся надо мной, думая, что я глупая и не понимаю, что происходит. Конечно, я не знала, в чем дело, но понимала, что те, кто стоял в подворотне без какой-либо четкой цели, наверняка хотели что-то украсть. У меня был на это нюх. Я прекрасно могла вынюхать вора и не собиралась спускать им это с рук.

Не успела я что-то сказать, как раздался страшный шум.

– Они внутри! – крикнул кто-то.

Молодые люди вскочили и побежали, чуть не задев меня.

– Сзади зашли!

– Суки!

Я пошла за ними, потому что мне не нравилось, когда меня вот так оставляли, и мне было немного любопытно, что там происходит.

Они побежали через двор к парадной. К счастью, не моей. Действительно, там было два входа, но только один был открыт.

Добравшись туда, я пережила шок. Женщина с первого этажа придерживала дверь и всех приглашала внутрь.

– Входите! Заходите скорее! – нервно подгоняла она всех.

– Что это за кошмарный заговор? – спросила я. – Что, черт возьми, здесь происходит?

Молодые люди бросились к лестнице, я последовала за ними. Еще несколько женщин пошли за мной. Хотя они были моложе, но выглядели ничуть не лучше меня. Я себя так не мазала. Я стремилась к естественности, как Аня Рубик[1]. Стройная фигура, экология, диета и половое воспитание молодежи. Все это очень интересно.

Женщины хотели обогнать меня, но я не дала. Крепко ухватившись за тележку, я расставила локти и заняла всю ширину лестницы. Они так сильно толкались, что буквально пронесли меня на руках полпролета. Я их поругала, но на самом деле без их помощи я бы не смогла преодолеть столько ступенек.

В парадной был полумрак. Шум. Люди толкали друг друга.

– Что здесь происходит? – спросила я женщину рядом со мной. – Пенсии выплачивают?

– Они вошли с черного входа и обманом проникли в квартиру.

– Кто?

– Как это «кто»? Судебный пристав и полиция.

– С полицией? – Я была удивлена. – Так это же хорошо?

Что-то мне не понравилось в логике этих людей. Они не были похожи на преступников. Может быть, бандиты находились в чьем-то доме, а отважные жители и значительная группа случайных прохожих произвели гражданский арест? Преступлений я насмотрелась по самое не могу.

Видимо, в толпе ждали подобного возгласа, потому что шум на минутку утих, люди посмотрели на меня, а невысокая женщина, почти со слезами на глазах, схватила меня за руку и закричала:

– Старушка права! Вперед! Давайте защищаться!

Я хотела объяснить, что не такая уж я и старушка, просто предпочитаю быть естественной, чтобы не испортить цвет лица, но толпа двинулась наверх, и мы вместе с ней.

– Здесь им не пройти! – добавила она уверенно.

Мы поднялись на этаж под шум и крики. Люди ужасно толкались.

– Оставьте ее в покое, бандиты! – крикнул кто-то.

При этих словах все замерли, и на некоторое время стало немного тише.

– В последний раз предупреждаю вас, – спокойным голосом произнес стоящий посреди коридора высокий элегантный мужчина. – Пожалуйста, разойдитесь. Вы нарушаете закон.

В этот момент старая дверь со скрипом открылась, и из квартиры вышли двое полицейских. Они что-то несли. Мне было плохо видно. Возможно, какую-то мебель. Во что бы то ни стало мне хотелось увидеть, из-за чего поднялась вся эта шумиха.

Я встала на цыпочки, но этого было недостаточно.

– Поднимите меня, – обратилась я к седовласому мужчине.

– Конечно, – ответил он. – Поднимите эту даму!

Он подхватил меня. Остальные помогли. Это была очень странная компания, потому что все помогали друг другу, ничего не прося взамен. Через минуту я уже была над всеми.

Я увидела, что несли полицейские, и сразу пожалела, что увидела это.

Это была… бабулька…

Свернувшаяся калачиком, испуганная и пристыженная. Лишенная достоинства. Я, конечно, знала ее. Однажды, когда я выбросила старый хлеб, который уже ни на что не годился, я заметила, как она несла его домой. Глупая, подумала я.

Я узнала хлеб, потому что весь его бок был в плесени. Из-за нее я перестала выбрасывать хлеб. Даже испорченный. Даже если бы я уже не стала его есть, я не видела причины, почему кто-то должен был нажиться на моей потере.

Она была в тапочках. В руке сжимала изображение Девы Марии и старую фотографию, вероятно свадебную.

– Она у них? – спросил седовласый мужчина, державший меня.

– Думаю, да, – с трудом ответила я.

Через минуту я спустилась на землю. Меня пронзила дрожь. Мне стало душно. Я бы не устояла на ногах, но меня так плотно сжимали люди, что шансов упасть не было.

– Подвинься! – Я оттолкнула стоящего впереди мужчину. – Плохо мне, задыхаюсь!

Он отпрянул, расталкивая стоящих перед ним людей. Толпа продвинулась вперед.

– Назад! – снова призвал нервный мужчина в костюме. – Это ни к чему хорошему не приведет! Прошу разойтись немедленно!

Но людям некуда было отойти, потому что те, кто находился на лестнице, вероятно, тоже хотели увидеть, что происходит наверху. Полицейские с бабулькой на руках и элегантный мужчина в костюме оказались прижаты к стене и обездвижены.

Я хотела немедленно уйти, но не могла даже повернуться. Давка была невыносимая. Они чуть не сломали мою тележку. Я не могла дышать. Все кричали и толкались. Напряжение росло. Казалось, что все закончится каким-то взрывом, прорывом плотины, всплеском агрессии или еще каким-то стихийным бедствием.

– Кто организатор этого несанкционированного сборища?! – крикнул нервный элегантный мужчина в костюме.

Ни у кого не было ответа на этот вопрос. Все посмотрели друг на друга. Я не успела ни на кого посмотреть, потому что почувствовала, как кто-то ухватил меня за плечи, а кто-то за ноги. Тот же седовласый мужчина, который дал мне возможность увидеть полицейских, схватил меня и попросил остальных сделать то же самое. Через минуту я снова была над всеми.

Мне хотелось быть менее заметной, но это было сложно, потому что я бросалась в глаза так же, как папамобиль.

– Пожалуйста, вразумите людей, – обратился ко мне элегантный мужчина в костюме, – и скажите им, чтобы они расходились, пока не поздно!

Я была до смерти напугана. В его глазах было что-то злобное. Какая-то демоническая безжалостность. Любой бы его послушался.

– Люди… – Мой голос дрожал, но я продолжила: – На что вы смотрите? Вы что, не видели бабульки в тапочках?

Большинство молчали. Кто-то засмеялся.

– Я предупреждаю вас! Это серьезно! – взволнованно произнес элегантный мужчина в костюме.

– Люди…

– Пожалуйста, разойдитесь! Это нарушение закона!

– Пожалуйста, не перебивайте меня! Я стараюсь! Думаете, это так просто?!

– Вы несете ответственность за этих людей.

– Люди… Этот элегантный мужчина в костюме нас всех одного за другим арестует!

Толпа взорвалась.

– Браво!

– Так и есть!

– Арестовывай!

– Давай, арестовывай всех!

– Хорошо! Очень хорошо!

– Законы только для богатых!

Элегантный мужчина в костюме взмок. Атмосфера настолько накалилась, что он оставил попытки взять ситуацию под контроль. Я чувствовала, что подвела его и что, возможно, он мне этого не простит. Шум усилился. Люди страшно толкались. Меня приперли к стене. Последнее, что я видела, – это как полицейские опустили старушку и отступили.

Элегантный мужчина в костюме с яростью крикнул мне:

– Мы еще увидимся! Я обещаю! Можете быть уверены! Вы еще очень сильно пожалеете об этом!

Я с горечью подумала, что он прав и что его слова сбудутся.

Было так душно, что можно было потерять сознание. Люди ликовали, кричали и аплодировали, но постепенно все стихло. Кто-то ударил меня локтем по затылку, но извинился. Потянуло свежим воздухом.

Собравшиеся принялись обсуждать произошедшее. Они улыбались. Благодарили друг друга. Меня тоже.

– Вы были очень мужественны, – сказала невысокая женщина. – Они бы выбросили ее на улицу.

Старушка вернулась домой. Кто-то ей помог, потому что идти она не могла. Так сильно дрожала, что фотографии постоянно выпадали из ее рук. Часть собравшихся вошла в квартиру вместе с ней. Я пошла к себе. Люди попрощались со мной так, как будто мы были знакомы.

Никто не помог мне подняться по лестнице, как несколько минут назад. Мои ноги дрожали от усталости и эмоций. Мои каблуки стучали по каменной лестнице, как у тощего чечеточника из черно-белого довоенного кино.

Плохо было дело. Я размышляла, достаточно ли на двери замков, чтобы я чувствовала себя в безопасности в собственном доме.

* * *

Мне потребовалось немало усилий, чтобы открыть дверь, которая давно требовала замены. Наконец удалось. Она издала пронзительный скрип, как колени какого-нибудь улыбчивого восьмидесятилетнего участника занятий по гимнастике в клубе для пенсионеров. Внутри все выглядело так, как будто я вообще не покидала квартиры. Возможно, имело бы смысл открыть окно, так как воздух несколько застоялся, но я не люблю сквозняков. Легко простудиться.

Наконец-то дома. Я отставила тележку. Достала из шкафа тапочки и села в старое удобное кресло. Я бы уснула, если бы не неприятное громкое бурчание, доносившееся из моего желудка. Я встала, хотя это было нелегко, и пошла на кухню.

Я открыла холодильник. Я боялась, что его содержимое испортилось, что я почувствую отвратительный запах гнили и мне придется долго его отмывать. К счастью, ничего подобного не случилось.

Холодильник был пуст. Остатки горчицы и засохшая петрушка, с которой я понятия не имела, что делать. Хлеб в контейнере заплесневел. Картошка под раковиной сморщилась и проросла.

Для меня, как и для всей земной цивилизации, весьма актуальной стала необходимость поиска новых источников энергии.

Я вышла на лестницу. Мне особо некуда было идти. Может быть, Голума еще не арестовали и у него есть лишние овощи? Его дверь была ближайшей.

Я нажала на звонок. Только через какое-то время я услышала скрежет замков, но дверь настежь не открылась. Ее удерживала цепочка, оставляя зазор в несколько сантиметров.

– Это я, соседка, – вежливо сказала я.

Приходя без предупреждения в дом убийцы, лучше быть спокойной и собранной. Я поставила ногу в щель, чтобы мой собеседник не смог закрыть передо мной дверь.

– Что случилось? – спросил женский голос.

– Я хотела приготовить суп, а у меня закончилась соль. Я вернулась из больницы и еще не была в магазине.

Через щель я увидела молодую женщину лет сорока. Не очень красивую, запущенную и уставшую. У нее был избыточный вес, типичный для ее возраста. Мне аж грустно сделалось при мысли, сколько же она всего съела, чтобы у нее отложилось столько лишних калорий и наросла такая красивая запаска на талии. Мне такая была бы к лицу. Свитер сидел бы лучше, а юбка не сползала бы на бедра. Соседка была даже немного похожа на Голума. В ее больших голубых глазах трудно было найти хоть капельку сочувствия к моей персоне.

– Так это вы? – спросила она, смерив меня взглядом.

Что я могла ответить на этот вопрос? Тот факт, что я – это я, был для меня более чем очевиден, и не требовал подтверждения.

– Не знаю, что отец в вас нашел, – сказала женщина. – Так дал себя окрутить. Бедняга.

– Что вы имеете в виду?

– Я дам вам эту соль.

– Одолжите. Я пришла одолжить. Я отдам, как только схожу в магазин.

Она вернулась в квартиру. Протиснувшись сквозь щель, я увидела, как она нагнулась к шкафчику, отставив довольно круглый зад.

Неожиданно передо мной появилась красивая светловолосая девица. Должно быть, ее удочерили.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Розалия. Для друзей Рози.

– Ага, тогда буду звать тебя Розалией.

– Дедушка рассказывал о вас, – сказала она. – Вы ему очень нравились.

– О тебе он ничего не говорил.

– Уберите ногу.

– Нет.

– Уберите ногу, потому что я не могу снять цепочку.

Маленькая, а соображает. Надо быть с ней поосторожней и не слишком ей доверять. Но у меня не было выбора. Я убрала ногу. Дверь на минутку закрылась, а затем полностью открылась.

Я вошла внутрь.

У Голума я была всего раз, еще с Хенриком. Теперь его квартира казалась очень маленькой. Расстояние между стенами уменьшилось, потолок стал ниже. Раньше здесь было просторно.

– Из чего вы готовите этот суп? – спросила краснолицая соседка, увидев меня внутри.

– Я еще не начала готовить, – ответила я. – Пока это только идея на стадии концепции.

Она тяжело вздохнула и с упреком посмотрела на Розалию. Та прижалась к матери и, по всей видимости, сняла нараставшее в ней напряжение.

– У меня есть несколько картошек. Возьмете? – предложила соседка.

– Раз вам они не нужны, могу их использовать. Еда не должна пропадать зря. Вам должно быть это известно.

– Я ребенку готовлю, так что могу дать вам половину головки цветной капусты.

Мы пошли на кухню. Светловолосая девица с лицом ангела пошла в гостиную и уткнулась в телефон.

– Какая-нибудь косточка тоже не помешает, – заметила я. – Суп должен быть наваристым, как вы понимаете.

Она посмотрела на меня вопросительно и на минутку задумалась.

– Поступим иначе. Я вам ничего не дам…

– Ах, вот оно как! – Я разозлилась, потому что с самого начала знала, что так оно и будет. – Думаете, это я в ответе за то, что сделал ваш отец-извращенец? Что это из-за меня он убил? Якобы из ревности? Нет уж. Он просто таким был. Старый набожный любитель подсматривать. Да еще и лысый!

Она вспыхнула, но сохранила спокойствие.

– Я хотела сказать, – сказала она наконец, – что все поделить не получится. У меня есть одна кость, которую я не разрублю. Я приготовлю больше и пришлю к вам дочь, когда суп будет готов.

Она оказалась куда хитрее, чем я ожидала. Притворилась вежливой, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой. Я не хотела попадаться на ее удочку и извиняться. Не говоря уже о том, чтобы меня вытурили и я вернулась домой ни с чем.

– Хорошо, хорошо, – ответила я, скрестив руки на груди. – Вот так бы сразу. К чему все эти нервы? Только не кладите в него слишком много зелени, а то я не люблю.

Она покачала головой и начала готовить.

– Я буду ждать в гостиной, – добавила я. – Мне не хочется сидеть одной дома.

Я пошла в гостиную и уселась на неудобном диване.

Соседка готовила долго и медленно. Она суетилась, зная, что я жду. Все мелко-мелко рубила.

– У меня есть зубы, – наконец сказала я. – Не обязательно рубить все подряд. Сгрызу.

Она не обратила на меня внимания. Ничего не ответила. Невоспитанная.

Я встала, потому что мне надоело ждать. Подошла к окну, но не могла смотреть на дыру, оставшуюся от типографии «Дом польского слова». Я надеялась, что, когда там построят еще одно офисное здание, в нем будет ужасно, так как его построят на книгах.

Я заглянула на кухню.

– Вам, наверное, все равно, что здесь происходит, – сказала я соседке, когда она что-то жарила на сковороде. – Грабят средь бела дня.

– Это вы о выселении? Здесь это обычное дело. Они захватывают район. Дом за домом. Сносят. Людей выгоняют. Что-то собираются строить. Некому их остановить. Они привели чистильщиков. Хотя ходят слухи, что стооднолетняя Стефания подала в суд на такого чистильщика. Можете себе представить?

– Кажется, я видела один сюжет по телевизору. Красивый, круглолицый, с большим животом и задом. Сразу видно, что он респектабельный бизнесмен. Богатый и важный.

– Вы так считаете? Знаете, что это за чистильщики? Их так с презрением называют. Самые грязные люди в мире. Их селят в дома, а через несколько дней канализация засоряется, перекрытия гниют, крысы плодятся, паразиты размножаются, на лестничных клетках все в экскрементах. Невыносимая вонь, фекалии, болезни. Жильцы не выдерживают и сами съезжают.

– Может, его за это приговорят к какому-нибудь страшному наказанию. Только важно, чтобы другие из тюрьмы не сбежали.

– Полагаете? Тогда я вас удивлю. Его уже выпустили, а судья, который вел дело, уволился.

С ней невозможно было спорить. У нее на все был ответ. Нервная спорщица.

Она вышла из кухни.

– Дочь, оладьи со сковороды сними! Мне в туалет надо.

– Хорошо, – ответила девочка, не отрывая глаз от экрана телефона.

На сильном огне в масле оладьи мгновенно начали шкварчать, наполняя помещение божественным запахом, а желудок – пищеварительным соком. Прямо слюнки потекли.

– Не надо. Я помогу, – сказала я Розалии. – Еще обожжешься. Или еще хуже.

Дети могут быть такими неуклюжими, и от них больше проблем, чем пользы. Я поставила тарелку на место, взяла вилку и подняла сковородку. Вдруг я почувствовала что-то странное. Покалывание в руке. Сковорода начала трястись. Я удивленно смотрела на происходящее. Никогда раньше ничего подобного со мной не происходило. Я схватилась за сковороду другой рукой, но это нисколько не помогло.

В долю секунды с накренившейся сковороды на конфорку капнуло немного масла, и понеслось.

Сковорода вспыхнула. Я отшатнулась, а то сожгла бы себе ресницы. И как бы я выглядела? Людям бы на глаза не смогла показаться. Когда-то с Хенриком мы ездили на Зегжинское водохранилище, всего-то на полдня, но мы взяли с собой плитку и массу всего остального. Было ветрено, и, когда топливо в плитке закончилось, Хенрику не хотелось снова поджигать ее, поэтому он подлил в бак денатурата при все еще зажженной горелке. Какой был взрыв! Хорошо, что он себя не сжег, бедолага. Но несколько недель ему пришлось носить шапку, потому что выжег себе одну бровь. Несмотря на шапку, выглядел он странно, потому что казалось, что эта бровь приподнята и он все время чему-то удивлялся.

– Мама, пожар! – крикнула Розалия.

Я схватила тряпку и уже собиралась потушить сковородку, которая непонятно когда успела вовсю разгореться. Но прежде чем я успела что-либо предпринять, на кухню вбежала испуганная соседка. Мамочки, какой шум она подняла! Тоже мне проблема! Огня она, что ли, никогда не видела!

– Что вы делаете? – крикнула она с порога.

Я совершенно ее не интересовала, а ведь со мной могло что-то случиться.

Она накрыла сковороду крышкой, которая сразу же погасила пламя.

– Ручка разболталась, – укоризненно сказала я.

– Это новая сковородка.

– Я бы потушила ее, – ответила я. – Ничего страшного не произошло. Подумаешь, огонь – обычное дело.

Соседка прислонилась к столешнице и обмахивалась рукой, словно великая княгиня после самостоятельного подъема по лестнице.

– Почему бы вам не открыть окно? – предложила я. – Здесь можно задохнуться. Подумайте о ребенке. Дышать нечем.

Дыма было не так много, как это иногда случается, когда какой-нибудь негодяй поджигает мусорный бак, но я хотела чем-нибудь ее занять. Чем-то даже самым простым. Чтобы ей было о чем подумать, а не доискиваться причин, проводить расследования и вообще бессмысленно и без необходимости ругаться.

Она пошла, но через секунду уже вернулась.

– Оладьи сгорели, – сказала она дочери. – Суп будешь?

– ОК, – кивнула дочь.

Меня и не спросили. Пошел воздух.

Расставили тарелки. У соседки это заняло столько времени, что, наверное, все уже должно было перевариться. Я пообещала себе, что в таком случае есть не буду.

Я села на скрипучий стул и погрузила половник в супницу, чтобы зачерпнуть гущу. Через минуту хозяйка, пожелав приятного аппетита, дала сигнал к началу приема пищи.

Я твердо решила не жалеть замечаний по поводу низкой калорийности супа и вредного влияния зелени на его вид и вкус. Все это, конечно, делалось ради поварихи, чтобы она знала, как готовить в будущем. К сожалению, мне не удалось поступить так, как я задумала, потому что мое ослабленное тело подверглось безжалостной атаке. Эндорфинами. Они нанесли удар по центральной нервной системе, головному мозгу и речевому центру. Поэтому вместо серии реплик мне удалось только пробормотать:

– Сойдет.

– Спасибо. Хотите еще?

Я воспользовалась предложением, но вторая порция меня не удовлетворила, как я и ожидала. Она не произвела уже такого впечатления, как первая, и третью тарелку я съела действительно только из вежливости, почти безо всякого удовольствия. Именно поэтому суп мне запомнился средненьким.

Не в духе и отяжелевшая, я встала из-за стола. Задержалась у двери.

– А что там с вашим отцом? – спросила я. – Не думайте, что меня это как-то интересует. Я спрашиваю из вежливости.

– Не очень хорошо.

– Он ведь больше никого не убил?

– А вот это вы зря. Вы думаете, он специально убил того злодея? Даже если он это заслужил? Он мучил моего отца в течение многих лет, но все началось еще раньше. Когда он по пьяни напал на мою мать. Они подрались тогда. Отец выдвинул обвинения, и того посадили. Он отсидел два года, но, когда вышел, стало еще хуже. Как напивался, так устраивал скандалы, несколько раз избивал моего отца, угрожал ему смертью и однажды пытался поджечь квартиру.

– Я этого не знала. Признаюсь, история очень интересная.

– Мой отец много раз обращался в полицию. Это не помогло. Когда он увидел сломанную дверь в вашей квартире и этого мерзкого человека, выходящего с вашими вещами, что-то внутри у него дрогнуло, он не смог этого вынести, и случилось самое худшее.

– Я не знаю, что и сказать, но вы же не ждете, что я буду благодарить вас?

– Прокурор держит его под арестом. Без суда, без приговора, без свиданий, без врача и без возможности досрочного освобождения.

– Так можно? Это ведь не отель с бесплатной едой и крышей над головой. Пусть или судят, или гонят в шею! А не откармливают его сутками за госсчет. В конце концов, кто-то же за это платит!

– Прокурор хочет быть уверен, что отец будет осужден. Он должен признать его виновным, в противном случае ему придется выплатить компенсацию за время, проведенное под стражей. Он не может себе этого позволить.

Я посмотрела на двух грустных женщин.

Я всегда считала, что убийц должна постигнуть самая страшная участь. Что им надо пустить кровь, затем расчленить и по частям отдавать в больницы для пересадки органов. Однако из-за Голума, который под влиянием эмоций оборвал жалкую жизнь гниды, пьяницы и вора, грустили два, возможно, даже не самых плохих человека. Для них он всегда был отцом и дедом. Неважно, что он сделал со злым подлым человечишкой. Они надеялись на весточку от него, ждали, что встретятся, что он снова обнимет их своими некогда сильными руками, прижмет к себе, как всегда это делал. Что он вернется к ним. Если вернется.

Какая это была неприятная ситуация! Как они могли так поступить со мной? Я пришла во вполне хорошем настроении, а уходила в плохом. Суп того не стоил.

– Приходите к нам еще, – предложила соседка. – Мы будем очень рады.

– Опять на суп? – спросила я. – Может, какое-нибудь мясо приготовите?

Она улыбнулась, открывая передо мной дверь.

Я вышла, невольно поклонившись. Вяло я подошла к своей двери и положила руку на ручку. Перед моими глазами промелькнула череда ужасных картин. Все они связаны были с бабулькой в тапочках. Мог ли кто-нибудь прийти и за мной? И вынести меня в коридор в ночной рубашке и тапочках? И сказать, что я больше не живу здесь, потому что подорожало электричество или квартплата? Окажусь ли я из-за этого на улице, чтобы в ближайшую зиму замерзнуть на автобусной остановке, на лестничной клетке или на ветхой дачке?

Нет, это невозможно… В конце концов, когда я подписывала документы у нотариуса, я подала исковое заявление. Это означало, что до суда с домом ничего нельзя было сделать. Если только не нашелся кто-то еще, кто претендовал на него. Сама мысль об этом привела меня в ярость. Неужели мой сын нашел Хенрика, чтобы завладеть домом? Это было слишком! Доигрался мой сыночек! Его ждет хорошая взбучка! И все равно этого было недостаточно! Я просто не могла в это поверить!

Глава 3

У меня был отличный план для этого негодяя. Сначала призвать его к порядку, а потом… Ха! Потом он пусть, наконец, мною займется! Кстати, заодно будет у меня под присмотром, потому как явно еще не повзрослел. Он постоянно совершал какие-то глупости и попадал в неприятные ситуации.

Правда, он уже несколько раз предлагал мне свою помощь, а я отказывалась, но пусть не надеется, что я всегда буду отказываться! О чем, черт возьми, он думает? Ведь я уже давно не должна жить одна! Сколько можно терпеть такую нищету и постоянно недоедать? Кости на моей заднице так сильно выпирают, что меня запросто возьмут на показы мод, чтобы ходить по подиуму! Однажды в парке Лазенки молодой человек в укороченных брюках сказал мне знаете что? Мол, я такая тощая, что даже утки у меня хлеб не возьмут!

Идя по Медзяной в направлении площади Завиши, я еще раз оглянулась на дыру, оставшуюся от кирпичного дома под номером четыре. Улица выглядела как беззубая, некогда красивая женщина, которая теперь вызывает всеобщее презрение. Ее выносили почти голой из собственной квартиры. Поправ достоинство. Молодые полицейские вырвали ее из жизни, как дерево, корни которого засохнут прежде, чем кто-нибудь попытается посадить его обратно в землю.

Интересн�

Продолжить чтение