Философия леса

“Спрячьте лиса, а после всех жаждущих безумия, дабы спасти вас от одиночества, порожденного вашими истерзанными сердцами”

Уилльям Шекспир

Глава 1. Таинственный мистер Лис.

Эта история начинается в лесу.

В сонном туманном летнем лесу, который кто-то небрежно нарисовал лишь серой пастелью, раскидав по ветвям и кустам мелкие мазки розового и персикового рассветного перламутра.

В его июльской тени c невидимой завесой, коснувшись которой, мысли становятся громче, чувства тише, а время и вовсе перестает существовать, сливаясь воедино с бурлящим сознание ручья.

В его трелях и в каждом шорохе-послании обострившихся чувств.

“Будь чуток к дуновениям ветра, шелесту и, особенно, к своим мыслям – они представляют наибольшую опасность”.

Полупрозрачные лучи солнца осторожно и кротко пробивались сквозь листву едва согретых ими деревьев, пробужденные трелями гирлянд из птиц. Неугомонный бессонной ночью ручей встречал новый день.

В таком лесу и жил мистер Лис. В лесу предгорья, где все самые интересные тропинки были вертикальными, купели спрятаны от глаз, также как и постоянные его обитатели – медведи.

Он сидел на ещё не прогретом полднем камне, наблюдая, как миллионы Вселенных зависли в воздухе, прокладывая маршруты по лесу. Лесник обычно называл это «туманом».

Взгляд Лиса пронизывал горизонт разросшихся и оттого благодарных прохладному утру папоротников.

Его шкурка была расцветкой как у тибетских сородичей, но всё же он, несомненно, отличался от них

Взглядом.

Человеческим взглядом.

Ведь Мистер Лис был не обычным представителем своего семейства.

Бывали времена, когда о нем слагались легенды.

Его укусы лечили раны, удары лап возвращали почву под ногами, а острейший нюх мог определить, где в это мгновение находится тот, кому больше всего нужна помощь – человек с пустым сердцем, головой полной мыслями и разорванной в клочья жизнью.

Он был санитаром леса, который делал этот мир лучше, избавляясь от тех, в ком больше не осталось веры: гасил горячие точки скопления хаоса, чтобы экосистема продолжала функционировать без сбоев и сломанных микросхем. Как восход и заход солнца, как приливы и отливы – порядок вещей должен быть соблюден. Иначе в дело вмешаются более суровые высшие клининговые сервисы порядка. Его нельзя было считать ни злом, ни добром. Он лишь нёс свою дхарму, не заботясь о последствиях, ведь они будут всегда – независимо от степени его отстраненности.

Так было и сейчас. Лис подставил свою усатую мордочку ветру и ловил доносящиеся дуновения, чтобы понять, где, в какой части леса он должен быть сегодня. Его пепельно желтая шкурка, испещренная кельтскими рунами, колыхалась от едва уловимого дыхания леса.

Вздернутый к солнцу нос сник. Похоже сегодня в лесу без драмы.

Мистер Лис двинулся в сторону поляны, густо усеянной клевером. Пухлые июньские кролики носились взад и вперед, расплескивая избытки солнечных лучей на своих шкурках. Всего лишь несколько столетий назад эта поляна была болотом, и Лис помнил эти времена. Ведь руны на его шерсти были нарисованными кем-то, кто запечатлел их впервые.

Полного понимания того, для чего это сделали с ним, у него не было.

Он по крупицам собирал ответы из уже произошедших событий, и тех, что наступят в будущем.

Конечно, проще было бы спросить у того самого человека, но он никогда не давал ответов, а если и давал, то эти ответы были настолько отстраненные и расплывчатые, что плодили лишь еще большее количество вопросов.

Так что Мистер Лис предпочел однажды уйти, чтобы искать эти самые ответы в одиночестве, в тишине и густой темноте. Тогда он еще не знал, что все самые важные озарения уже теплеют в его груди.

Лис внимательно следил за кроликами и тем, как их души рисуют запутанные маршруты на карте леса в виде флёра акварельных следов. Животные отстукивали лапками ритмы капель мартовской оттепели и окутывали всё вокруг ароматами, сносящими крышу любому хищнику.

Где-то вдали начала виднеться тень сокола. Казалось, можно было увидеть даже с такого приличного расстояния как его когти по привычке стали смыкаться и размыкаться от одного лишь вида мягких шкурок.

В отличие от мягких акварельных мазков ауры кроликов, сокол оставлял в небе совершенно другой след – леденящий душу, с запахом металла и, при этом, неожиданной теплой древесности. Если бы эта птица была материалом, которым можно нарисовать картину этой части леса, то сокол определенно был бы коричневой смолой.

Лис услышал едва уловимый и тихий визг. Кролик, который нежился на солнце и уснул, моментально оказался в когтях у сокола и взмыл в небо.

Пожалуй, смерть во сне могла быть не самой худшей смертью, только если бы за этим не следовал долгий путь в когтях хищника на высоте птичьего полета над этой опушкой, деревьями и тем же лесом.

Это могло бы быть самым жутким опытом в жизни этого кролика, или он мог бы смириться со своей участью и встретить смерть с благодарностью за столь великолепный пейзаж.

“Ну и денек должно быть у них, одна атака за другой. Но сейчас самый лучший момент для моей, пока еще они находятся в состоянии шока, а адреналин в их крови сходит на нет, являясь скорее противником, тормозящим их адекватные реакции, чем союзником.”

Лис вытащил свою мордочку и с нарочитым достоинством вышел на середину поляны, а затем, как ни в чем не бывало начал обегать её трусцой. У него не было цели никого поймать, это было лишь шоу.

Мистер Лис знал, что он сейчас не в своей лучшей форме, чтобы соревноваться с наловчившимися кроликами в скорости. В очередной раз он полагался больше на хитрость.

Конечно, в охоте им двигал банальный голод, ответственность перед потомством, которое он создал и от которого еще не успел отвязаться.

Но было в этом еще и что-то сакральное – это необъяснимое блаженство, когда что-то такое невинное и чистое становится частью тебя. Делая твою бренную тушку чуточку священнее.

Мистеру Лису было неведомо вдохновение, любовь и другие способы становления частью целого, лучшего.

Ему был ведом лишь один способ стать частью другого – съесть его.

Увидев хищника на холме все кролики, особенно те, что были помельче, сразу же ринулись к норе, туда, куда лису было бесполезно даже соваться.

Выждав минуту-две около кроличьего прикрытия, он сделал вид, что уходит и затаился в лесополосе. Мистер Лис знал, что те немногие взрослые, что остались на поляне и бегают быстрее всех, выполняют роль часовых и прямо сейчас отстукивают лапой монотонный ритм по земле, чтобы малыши в норе (с их сверхчувствительными эхолокаторами) понимали, что враг еще поблизости.

“Это может продолжаться очень долго. У меня есть время передохнуть” – мистер Лис прилег на свои передние лапы и под урчание живота, думал о том, как же он пришел к такой жизни?

Так как на данный момент его жизнь можно было измерить не годами, и даже не десятками лет, время от времени он перекрещивал свою жизнь с другими лисицами, но это всегда было лишь на один сезон. Обычно он это делал от скуки, когда в лес никто не захаживал, и у него были большие проблемы с выполнением своего предназначения.

Конечно, он мог бы двинуться в город, где преобладающее число людей было с озлобленными сердцами или сердцами, которые несли в себе лишь пустыню, хотя тех, кто нес в них дождь, было не меньше.

Почему это происходило с людьми именно в городе мистеру лису было неведомо. Но он не считал, что это было чем-то плохим.

Зло должно быть равноценно добру, особенно учитывая, что ни того ни другого не существуют. И иногда величайшее зло со страстным намерением принести вред может стать источником чего-то более светлого в этом мире, чем кристально чистое сердце, несущее вокруг лишь разрушение, когда примыкающий к нему разум находится в неведении.

Добро и зло были иллюзиями ума.

Но мистеру Лису нужно было делать свою работу, заметая следы, а в городе это было практически невозможно.

Он увидел серую полоску шерсти, проходящую вдоль его бока, которой там никогда не было.

“Пора заканчивать эти игры. Я слишком стар. Следующий год будет последним годом моей надежды”.

Стук прекратился. Мистер Лис напряг мышцы, готовый к прыжку. Кролики один за другими принялись выскакивать из норы.

Опасность миновала.

Они были уверены в этом.

Один, два, три – прыжок.

Глава 2. Конвейер любви.

Иногда ты будешь скатываться вниз.

Но помни, что всегда найдутся те, кто придержит тебя за локти.

Верить сложно, доверять еще сложнее. Но ты как-то справишься.

Ты в начале пути исцеления.

Собака подходит к миске. Будет ли она пить из нее? Или она лишь смотрит на свое отражение в водной глади?

Эта собака вызывает столько вопросов в моей голове. Почему она чешет ухо левой лапой, а не правой? Понравилась ли ей кость, которую я подарила? Какая ее самая заветная мечта?

Она никогда не ответит. Собака погружена в молчание своей животной природы.

Собака.

Лиза стояла на балкончике, выходящем на оживленную улицу. Ласковое июльское солнце обугливало кружева на ее плечах и помогало не остыть кофе, про которое она забыла, как и про утреннюю газету, аппетитную в своем объеме. Все её внимание увлекал лишь бежевый лабрадор, проходящий мимо со своей хозяйкой.

Животные вызывали у неё больше вопросов, чем люди.

С людьми ей было скучно. Она видела их насквозь, точнее слышала.

Стоило им лишь открыть рот, наполненный местоимениям “я”, как вишневый пирог невнимательной хозяйки наполнен косточками, они выдавали ей всю информацию (которую возможно предпочли бы и скрыть) о том, кто они, откуда и куда движутся.

Схемы обычно были стандартными.

Конечно, чаще они двигались на конвейере в цеху “Деньги”.

Чуть меньшим количеством двигала слава. Время от времени Лиза тоже попадала в этот цех, когда хотела сделать этот мир чуточку приятнее, подобно женщинам, вяжущим шарфы для деревьев в зимнем парке.

Также большинством двигала похоть, хотя они называли это любовью, не сумев вынести чего-то настоящего.

Настоящая любовь рано или поздно заканчивается настоящей смертью.

И дабы не обременять себя в конце пути, они даже не пытались нырнуть глубже.

Этот конвейер всплывал все время перед ее глазами, с кем бы она ни общалась. Она не понимала, что это все не больше и не меньше – чем ее искаженное восприятие.

Лизи никогда не позволяла безусловной любви окутать её, слыша еле уловимое звяканье цепей из ее воображаемого конвейера поблизости.

Она перестала дышать полной грудью. Ведь это сложно делать с прутом страха внутри. Некоторые эмоции стали ей неподвластны.

Слово любовь стало затертым как гланды женщины после долгого минета.

Подобно студенту кафедры Любви она глотала одну книгу за другой, фильмы, тексты, манускрипты, обрывки разговоров влюбленных парочек, раны от ножа на коре деревьев, граффити “Прости” на гаражах и меловые “Я люблю тебя” на асфальте у подножия многоэтажек.

Ей казалось, что если она поймёт это, то в следующий раз сдаст экзамен и возможно даже защитит диплом.

Чужая логичность заставила ее построить железную броню из щитов вокруг себя, похожую на ту, что строили викинги, только вместо десятка воинов внутри этой брони была лишь она одна, наедине со своей чувственностью.

Как северный человек, подставляющий лицо каждому лучу солнца, она стала искать такие маленькие проявления человечности в мире.

Абсурдно, но чаще всего она находила её в животных, что доверяли ей безоговорочно. Будь ли то коты, ходящие за ней по парку, ящерицы залезающие на мольберт в саду или кузнечики, запрыгивающие на подол платья.

Они все доверяли ей. И в такие моменты она думала – какая разница, нравлюсь ли я людям, если животные меня обожают?

Этого действительно достаточно.

«У Ариэль был хвост русалки, и она справилась. Так что я тоже справлюсь.

Я все еще чувствую судорогу сердца как после падения. Это похоже на боль от моих детских падений – не чувствую нынче их, но помню.

Особенно тот день, когда я упала с велосипеда, съезжая с холма, а все, кто были рядом, лишь посмеялись.

Этот шрам до сих пор остался на моей коленке.

А сколько таких воспоминаний, о которых мы не помним, носит в себе тело?

А сколько боли в нем, с его многочисленными шрамами?

Сколько боли мы носим в себе и не освобождаем?

Я бы очень хотела высвободить. Только как?»

Лиза закрыла шариковую ручку колпачком, и положила закладкой в тетрадь, сделала последние приготовления перед выходом из дома и глоток уже остывшего кофе. Матовая помада покрыла тонким фиолетовым слоем каемку ее губ.

Она жила размеренной спокойной жизнью, такой, что легко уместилась бы в одном абзаце скучной книги.

Её взгляд, небрежно брошенный вдоль висящего на стене зеркала, споткнулся на середине его серебристой глади, остановленный подножкой чего-то – её взгляда.

Такой знакомый и одновременно чужой.

“Ты любишь недостаточно сильно, – произнесла она сама себе вслух, – твоя любовь не настоящая, ты недостаточно стараешься”.

А затем безмолвным укором взглянув на себя, как будто обратилась к кому-то из прошлого:

“Сколько нужно принести ребенку из школы хороших оценок, чтобы мама села рядом и научила рисовать слона? А что если мама не умеет рисовать слона?”

«Если бы я произнесла нужные последние слова, он бы не погиб» – Лиза плавно подошла к своему туалетному зеркалу, с опущенным взглядом, продолжая диалог с самой с собой – «не потерял управление, в его душе был бы дзен, никакие манипуляции не разрушили бы его перманентное состояние счастья».

Лиза потрогала уголки письма лежавшего на туалетном столике, рядом стояла глубокая синяя ваза с розовыми пионами, сорванные в дождливом саду ее матери на днях и спасенные от града.

“Боже в моей голове и так много проблем. Не стоило еще теребить опять эту рану. Мой психолог не разберется за один сеанс с таким комом переживаний. Эта ноша непосильно не для кого”.

Конечно же, она драматизировала.

Но все же что-то заставило ее открыть, сложенные вчетверо листы.

Они лежали у нее так давно, что пахли лишь ароматами ее туалетного столика.

Всегда, когда был выбор теребить рану или нет, она выбирала первое, чувствуя такие моменты по жжению в уголках глаз.

Ведь этот выбор был всегда – двигаться вглубь и открыть шлюзы невыплаканного (иногда даже месяцами) или притвориться, что она ничего не замечает и ничего не понимает.

Чаще всего она выбирала первое, зная, что слезы – самая честная ее часть.

И отпуская их, она омоет каждый темный угол воспоминаний, освободит пространство для настоящего или даже нового.

Лишь не боясь слез и терзая себя время от времени, она позволяла себе жить, не чувствуя и намека на ложь. А, как ей казалось, это и отдаляло ее от роботов сортировщиков, проводящих каждый день в одном и том же конвейере из года в год.

***

Привет, моя прекрасная Лизи.

Как ты поживаешь в своей солнечной долине?

У меня все хорошо. Жизнь в прибрежном городке – спирулина для моего тела. Каждый летний сезон сюда приезжают толпы скандинавских блондинок, тонких как лани, свежих как балтийское море.

У меня все очень хорошо.

Я кручусь-верчусь как всегда. Ты знаешь меня – я не пропаду, уж слишком большое количество женщин в мире, ради которых я готов взбираться на новые вершины и водрузить своё знамя на вершинах их молодости.

Мне очень сложно остановится. Иногда я разбиваю другим сердца, как уверяют они после. Хотя сразу на берегу я обговариваю детали и говорю, что мой корабль отплывает через пару дней и поплывет в поисках новой пристани. Но что-то заставляет их верить, что я кину свою фуражку в море и забуду обо всем на свете ради них.

Есть идеи почему?

Иногда мне кажется это эго.

Эго, заставляющее их верить, что – да, у Нила было много девушек, он ветреный, не сидящий на месте, постоянно забывающий свои же обещания. Но я-то самая лучшая и я смогу поймать этого джина в лампу, пока он не исполнит все мои желания и не станет безвольным псом на поводке.

А знаешь, что самое смешное? Что как только я найду ту, которая не захочет пригвоздить меня к стене как трофей, которая будет настолько увлечена этим миром, той любовью, которую она может дать другим, той заботой, которой она может оросить каждый цветок в засуху, и которая будет ценить мое присутствие без лишних вопросов; ту, в чьих глазах я найду тепло, которое бывает лишь во взгляде влюбленной женщины – тогда-то я и пойму, что это она.

Она настоящая королева моего сердца, ведь она смогла стать другом, прежде всего, себе самой, и не отпущу больше никогда.

Мне кажется, я нашел ее, но время от времени на нее что-то находит и она опять становится безликой, серой, как та очередь “псевдо королев” под моей дверью.

Я вижу, в ней зачатки моей единственной. Но когда она слаба духом, слезы и злоба на мою свободу льется рекой из всех её 9-ти отверстий.

Я стараюсь помочь ей своими словами, ты знаешь, я хороший стихоплет. Должно быть, из-за этого большинство женщин и начинают верить, что они особенные для меня.

Ведь на земле осталось так мало настоящих романтиков, напрягающих мозг чуть сильнее для того, чтобы выдать пару нестандартных комплиментов.

И стоит мне лишь повесить свою метафору посреди комнаты на железную цепь, как отовсюду, даже из самых дальних иньских восточных углов парадной, появляются охотницы за новой пищей для своего себялюбия.

Кто-то еле ползет на четвереньках, кто-то дефилирует по кругу, подняв голову, и лишь изредка бросает взгляд на заветные строки, большинство сразу же усаживаются мне на колени, поглаживая мою щетину и ненавязчиво проталкивая свои холодные ладони под мою рубашку, чтобы провести по моим соскам своим дуновением ветра.

А те, чьи ладони теплые, перемалывают мои слова в пудру и покрывают ей свои прелестные щечки изо дня в день.

Они верят, что мои слова делают их красивее.

Но, к сожалению, я не могу помочь своей музе напрямую, ты знаешь, стоит мне только сказать “Я написал это о тебе”, как ее шикарное эго третьего размера захлестнет весь мир, заставит меня купить ей янтарный трон, и я больше ни единой секунды не захочу быть с ней.

Я вижу, как она истязает себя этими вопросами. Но все что мне остается – лишь наблюдать за ее страданиями. А она делает мастерски, как голубка, порхающая по лиловому небу в последний раз с раной на шее. Раз в месяц она пытается распять себя на кресте и сделать из этого шоу. Тогда я убегаю.

Убегаю в объятия новых сирен. Но они лишь временное плацебо. Хороши лишь несколько первых свиданий, пока их груди не обнажаются и мозг не заплывает серотонином.

Хотя ты знаешь, даже несмотря на то, что их головы отключаются и где-то внизу яйцеклетки жадно кричат “дай мне этого мужчину”, нет ничего прекраснее на свете влюбленной женщины.

Её джемовый взгляд, это колышущееся от желания тело и разум заставляющий играть в игру “притворись, что тебе не важен секс, а важна любовь”.

Когда они уже поймут, что это одно?

Наблюдать, как цветок доверия их души распускается. Видеть, как они позволяют себе чуть больше нежности и ласковых слов. Насколько же легко подарить им ощущение заботы, лишь накинув на них плед, когда они случайно уснули на моем диване.

Что может быть проще чем делать для женщин как можно чаще то, что вызывает у них улыбку? Ведь этого для них прежде не делал никто, даже они сами.

Этот мир разучился любить. Но пока я жив, могу исправить это.

Рано или поздно наступает момент, когда мне приходится уходить от них, видя темную сторону их луны. Клянусь, я не хочу разрушать этот флёр веры в женственность, поэтому я всегда ухожу, чувствуя мурашками на спине этот момент, когда они слетят с катушек. Оставляя их наедине со своими паттернами и детскими травмами, заставляющими их верить, что поймав меня, они смогут исцелиться, но нет.

И в такие моменты я вспоминаю Мьюз и думаю, интересно, финальная битва со своим эго у нее уже состоялась?

Шоу окончилось?

Люблю наблюдать финальную часть, все, что прежде мне не интересно.

Прихожу под конец, сажусь на задний ряд с карамельным попкорном

(знаю на перформансах не принято есть попкорн, но я же прихожу не на спектакль, а на Мьюз, а карамельный попкорн – это очень про нее. Сколько раз я чувствовал этот вкус внутри ее рта во время наших просмотров кино, лежа на ее изумрудном вельветовом диване. Мы всегда притворялись, что смотрим кино, хотя не уверен, что мы хоть раз досмотрели хотя бы один фильм до конца. Самый прекрасный секс начинался тогда, когда мы до последнего делали вид, что заняты другими важными делами).

И я прихожу на перфоманс, чтобы взглянуть как в этот раз она заявит миру о том, что я с ней наделал.

Мой любимый момент – когда Мьюз истекает кровью и висит на кресте, а затем её лицо резко озаряет гримаса “Стоп, почему это я страдаю? Мне же надо жить”. Вытаскивает гвозди из ладоней. Вытирает кровь с пола, сжигает крест и уходит в гримерную привести себя в порядок.

Ты знаешь, для нее это дело пары минут.

Мне нельзя зайти к ней слишком рано, нужно дождаться определенного момента, дождаться, когда она выйдет из гримерки и будет достаточно далеко от места проведения перфоманса.

Ведь то место пахнет воспоминаниями о том, из-за кого это все произошло.

Желательно, чтобы она вышла на улицу и ветер сдул пыль со всех ее старых мыслей, позволил наконец сделать вдох.

Но. Важно не позволить другому мужчине перехватить ее по пути.

Глубоко внутри я всегда боюсь этого. Хотя это никогда не случалось, Мьюз слишком предана мне.

За это я ее и обожаю.

Я никогда не встречал женщину прекраснее. Каждая ее морщина – напоминание о наших ссорах, когда она и хмурила свой прекрасный лобик, каждый сантиметр ее тела, что я не устаю облизывать, каждый звук, даже то, как она страдает.

Она страдает как настоящий творец. Нимфа моей злости.

Кажется я влюбился, Лизи.

Лиза улыбнулась, подумав:

“Странно в этот раз я не плачу. Улыбаюсь, замечая то, что раньше не увидела.

Но все же мне очень жаль, Нил – Лиза погладила листы кончиками пальцев – жаль, что я открыла это письмо слишком поздно.

Прости меня. Я знаю, простишь. И пришлешь мне весточку о том, что там ты обрел настоящий покой, лежа на облаках в объятиях своей любимой и, наконец рассказав ей, что все твои поэмы были о ней.

Но все же небольшое чувство саднящей боли осталось внутри.

Чувство вины? Надо обсудить это с психологом”.

Глава 3. Спорный дождевик.

Мистер Лис бежал по лесу в поисках новой приманки.

То в одном, то в другом его углу позвякивали колокольчики ловушек, которые он обегал. Вместе с шелестом травы и трелями птиц они будто создавали единую джазовую импровизацию. Капканы попадались один за другим, но то, что он находил там, ему было не интересно.

Опять испорченное мясо.

Он был очень избирателен…… порой.

Ведь всё же чаще его разум был затуманен от слишком большого количества звуков и запахов, предлагаемых лесом – а телом Мистера Лиса управляли нюх, глаза и вкусовые рецепторы. Дикий по своей природе он не умел жить иначе.

И эта какофония время от времени сводила его с ума.

Единственное место, где он мог вновь обрести себя, была его нора. Наевшись досыта, он прятался там на несколько дней в тишине и темноте, перелистывал страницы памяти в попытках осознать, что только что с ним произошло. Лишь в такие моменты он вновь обретал силу ясно видеть и идти на запах лишь самого лакомого и желаемого.

Так было и в этот раз: переев из-за голода дрянного мяса, лис почувствовал себя плохо, ясно ощутил переизбыток нервного напряжения и спрятался в норе.

“Ничего не слышать, ничего не видеть, ничего не чувствовать”.

Как я тут оказался? Мои лисята не скоро вернутся, они ушли на поиски священного источника, чтобы омыть свои лапки от несчастий на год вперед. Значит, они не спасут меня своим присутствием, отвлекая от моего одиночества, и мне придется разбираться с этим самому.

Эти запахи, они сводят меня с ума.

Но когда я вспоминаю о том нежном аромате белой каллы, что цвела у водопада. Когда я вспоминаю, что вырвав ее с корнем для украшения своей норы, я лишил себя возможности чувствовать ее благоухание каждую весну, ощущение потерянности накатывает комом в моем горле, бессилием в моих лапах и спутанностью пряжи внутренней сути.

Почему я сорвал ее?

Почему я не удержался?

Ведь калла была такой беззащитной, ни единого шипа.

Но на мгновение я представил, как будет прекрасна моя нора, пускай лишь на один день.

Иногда мне кажется, что только в этом есть суть существования. Такая долгая жизнь, чтобы запомнить лишь несколько прекрасных мгновений, когда я позволил себе жить инстинктами.

В лесу столько прекрасных цветов: вероника, кувшинки, горечавка. Они все по-своему удивительны.

Но какой бы аромат мимолетно не залетал парашютистом обещаний в мой нос, я всегда вспоминаю ее. Я считал, что смогу найти еще немало подобных калл. Ведь не может она быть одна на весь лес. Но она была одна.

Много дней я потратил на то, чтобы отыскать ее в других цветах. Они были прекрасны, некоторые из них даже были тоже белые. Но в мельчайших деталях я видел, что это не она.

Слезы не будут катиться из моих лисьих глаз. Но если бы я умел плакать, это была бы одна скупая слеза по ушедшему и еще не пришедшему.

Ответы придут, когда я перестану задавать вопросы.

Все становится на свои места, вновь обтекает формой. Разум распылен как остатки семян фенхеля по ветру.

Теперь я tabula rasa.

Ветер шепчет мантры траве о том, что прошлого не вернуть. Солнце озаряет истину – мир все еще полон удивительного. Спираль раскачивает пружину будущего, говоря, что не стоит убегать.

И я продолжаю нести свою дхарму, надеясь, что однажды двойное дно провалится и я вновь окажусь в Стране Чудес.. и там не будет вопросов.

Надпись на стенах пещеры:

Заклинание теплой души

Моё будущее растворяет моё прошлое,

судьба – мои раны.

Призраки теряют дорогу в мой дом,

любовь согревает их сияние.

Я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя лучше, чем хорошо. Я в безопасности.

Мистер Лис боялся, что его мечта так не станет былью – новая жизнь не даст ему желанного перерождения. Он мечтал о смерти, дабы освободится от груза своих воспоминаний, но будучи бессмертным – ему было сложно умереть.

Внезапно его ухолокатор уловил какой-то звук. Знакомый звук. Не может быть. Это он. Звук становился все громче, а запах человека и будто бы сырой земли от еще не заваренного им чая все четче.

“Пожалуй это единственное существо в лесу, которое может вытащить меня из норы в такие душные дни. Его сердце – бездонная незалатанная дыра. Черная дыра, поглощающая чужие истории”, – Мистер Лис выбежал на опушку и замедлил шаг, чтобы компаньон мог получше разглядеть его переливающуюся серебром шерстку и россыпь серебряных веснушек вдоль усов.

“Привет, дружище, ты опять пришел” – сказал лесник, протягивая мистеру Лису ладонь с кусочком приготовленного кем-то заранее сэндвича.

Мистер Лис обнюхал предложенную еду, она пахла свежеприготовленной курицей, листьями рукколы – фу, и еле уловимой ароматной эссенцией.

“Что это?” – подумал Мистер Лис. Он не ведал, что это был аромат девушки пачули.

«Их приготовила Сирша», – будто отвечая на вопрос Лиса, произнес лесник. “И вкусно, однако. Она либо хорошо наловчилась готовить за годы работы в местной забегаловке, либо она действительно меня любит. Жаль, что я не могу сказать то же самое о своих чувствах к ней».

«Знаешь, дружище, чувства намного сложнее, чем о них принято думать. Раньше я испытывал истинную близость с ней. И я был готов поклясться, что люблю ее, но сейчас все стало слишком сложным, опыленным рутиной и жизнью», – Роб начал изливать свои мысли мистеру Лису, используя его присутствие как отдушину. – «И иногда я задаюсь вопросом, то что было в начале – правда ли это была любовь или я лишь был ослеплен своей надеждой на исцеление и воскрешение, а она лишь заставила меня поверить, что все происходящее было любовью?

Иногда мне кажется, что мы максимально близки к любви лишь в самом начале, в моменте встречи, взгляда, в моменте узнавания одной душой другой. Когда все, что мы можем – это лишь доверять своей интуиции и чутью, а не будучи влекомые фактами. Ты знаешь, дружище, у меня было много сердечных драм. Но складывается такое ощущение, что я знал о любви намного больше, будучи подростком, до первого поцелуя и тем более до первого секса. А все что я знаю о любви сейчас – всё ложь”.

Лесник заглянул в безмолвные глаза мистера Лиса.

“Да ты прав, я просто еще не встретил ее. Но для чего тогда Сирша рядом со мной сейчас? И почему мне так сложно ее оставить?”.

Мистеру Лису нравился лесник. Он был истинным проявлением человека-леса, который мог одолеть любое препятствие, а его одежда была идеально подобрана для новых невзгод погоды.

Мистеру Лису нравилось смотреть на него.

Он был одним из немногих людей, которые органично вписывались в местный ландшафт. А также одним из немногих исключений, которое Мистер Лис не мог уничтожить. Сердце лесника давно было пусто. Оно не за кого не цеплялось, а душа была заброшенной.

Укуси Мистер Лис его в сонную артерию на шее – сделал бы большое одолжение этому миру и особенно девушкам, которым он пока не успел разбить сердца своей неопределенностью.

Лесник предпочитал не делать выбор, а если и делал, то таким образом, чтобы у него оставалась возможность мультивыбора.

В общем, в нём было все, что подходило под термин “натоптыши леса”, “мозоль мира”. Но все же он был исключением.

Потому что Мистер Лис видел – запутанность лесника максимально приближает его к так называемой свободе, к которой многие стремились.

А он обуздал ее интуитивно, еще не осознав это. Но когда осознает и уложит это формулами в своём сознании для будущих поколений, тогда он станет свободным безусловно – тогда-то он и увидит чужое сердце своим.

Мистер Лис услышал шорох листвы и флёр того запаха, что исходил от сэндвичей. Девушка пачули.

“А теперь беги”, – сказал лесник, кинув кусочек сэндвича как можно дальше в кусты.

И хоть Мистер Лис и его тело было истощено, ему не хотелось перебиваться остатками чужой еды; но он сделал вид, что бросился за ним, а сам затаился.

На поляну проскользнула девушка среднего роста, на ней был белый дождевик, а волосы были скреплены сверху пучком с помощью заколки.

“Сирша, ты как раз вовремя. Я заварил пуэр”, – сказал лесник разливая чай по пиалкам;

“А я набрала по пути мяту, мелиссу, ромашку и несколько листьев малины”, – Сирша небрежно кинула слова, дав понять, что предпочла бы другой чай.

Неловкое молчание. Брови лесника нахмурились.

«Когда чувства стали такими сложными?»

Сирша устало присела на недалеко лежавшее бревно.

– Нам надо уйти в ближайшее время, пока не начался дождь.

– Разве теплый июльский дождь может кому-то помешать? – улыбнулся лесник, но увидев недоумение девушки с запахом пачули, спросил – Сирша как сильно ты меня любишь?

– Вот так, – ответила она и развела руки в сторону на максимальную ширину, улыбаясь как ребенок.

– Этого не достаточно.

– А ты? – спросила Сирша.

– Так сильно, что готов нам давать второй шанс снова и снова. Ты знаешь, мы далеко не все те же люди, как когда встретились. Тогда между нами было столько общего. Или один из нас удачно притворялся. А сейчас. Наши отношения сейчас похожи больше на ходьбу по минному полю наших собственных триггеров, и я всегда с опаской делаю следующий шаг, боясь, что нас просто подорвет.

– Не усложняй, – невозмутимо вздохнув, ответила Сирша.

– Вот. Об этом я и говорю. Ты говоришь, что любишь, и мне хочется верить, что это правда. Но внутри меня ощущение, что ты сама не понимаешь значение этих слов.

– У тебя кто-то появился? – вспыхнула Сирша ни с того, ни с сего.

– Нет. Я даже и не думал об этом. Я не выбираю между тобой и кем-то другим. Если я уйду, то лишь уйду в свое одиночество. Потому то, что есть между нами сейчас, больше похоже на удушье. И я не хочу терять тебя как друга.

– Ты меня бросаешь? – спросила Сирша, подкидывая ромашку в заварник. Ее взгляд оставался холодным и сухим.

– Я скорее пытаюсь починить нас.

– Разговорами о том, как я душу тебя?

– Да, возможно это не лучший способ что-то исправить. Но сказать правду – первый шаг к исцелению.

Сирша отвернулась от него, делая вид, что занята чем-то особенно важным. Чем-то более важным, чем их чувства.

“Она совсем не воспринимает меня, как и мои откровения” – подумал лесник – “Нужно ставить точку прямо сейчас, либо отсрочить это в очередной раз”.

Он взглянул на нее.

Из-под ее прически выбилась прядь.

Он наклонился, чтобы поправить ее, завернув за миниатюрное ушко, будто вылепленное из глины творцом эпохи возрождения. Сирша слегка улыбнулась. Он приобнял ее и поцеловал в шею.

Она еле слышно выдохнула жарким тихим стоном внутреннюю истому:

“Мне так не хватало твоих объятий, Роб” – вздохнула она.

Его взгляд скользнул по ее полупрозрачному дождевику. Он заметил как топорщатся ее соски от промокшей блузки, расстегнул движением одного пальца вторую пуговицу дождевика и скользнул внутрь под одежду.

Запах пачули окутал весь лес.

Роб нащупал заветный сосок и стал нежно перекатывать его между пальцами, оттягивая и поглаживая. Их языки переплелись. Сейчас у них были лишь ответы.

Для лесника секс был лучшим способом увидеть уязвимость другого и вспомнить, что такое доверять.

Он опустил ладонь ниже, срывая с застежек все пуговицы, что встречались на пути его запястья и, приподняв юбку, нашел самую влажную часть ее. Провел кончиками пальцев по внутренней поверхности ее бедер, дразня, одновременно покрывая ее шею поцелуями. Пальцы Сирши волной окутали его затылок и сжали волосы в кулак, оттягивая от себя.

Ей было страшно чувствовать так ярко.

Пальцы Роба начали скользить вверх, предупреждая о неминуемом финале.

Она часто не носила нижнее белье и это была еще одна из причин, почему ему было так невыносимо сложно оторваться от нее. Он продвинул палец внутрь и его гостеприимно встретили без лишних вопросов.

Стон Сирши заполнил лес.

“Возможно это наше последнее занятие любовью, пусть оно будет от начала до конца симфонией моей любви к ней, чтобы она помнила лишь хорошее, чтобы стереть ее боль”.

Мистер Лис решил удалиться.

Он видел, что наконец сердце Роба стало свободным.

Глава 4. Беседа с психологом, ч. 1.

Лиза сидела на приеме у психолога.

Минимализм светлого кабинета, окна которого выходили на залив, подчеркивался белыми креслами, подушками и чайным столиком, личным украшением которого была бирюзовая ваза со слегка припудренными розовым эустомами. Ей было хорошо здесь, все способствовало её раскрепощению и доверию, ведь она любила белый цвет, а ее психолог варил лучшее шафрановое капучино.

Пока его не было, Лиза машинально подошла к полке с книгами, погладив их корешки пальцами.

“Фрейд – конечно, Юнг – ожидаемо, Эстес?” – она была удивлена.

Но внимание привлекла другая книжка. Она не смогла рассмотреть автора – корочка книги очень сильно пострадала в пожаре. Видимо это, правда, что-то стоящее. На обложке она разобрала лишь одно слово – “дневники”.

Чьи-то дневники.

Ладно, загадочная книга.

Расскажи мне про мое лето – Лиза открыла наугад книгу в самой середине:

“Ты сможешь стать свободной, если признаешь свою зависимость. В 12 шагов принимают людей, когда они в полном отчаянии.

А мой мозг все еще синтезирует новые идеи для выздоровления.“

Да, что есть, то есть, как насчет этой осени?:

“Вроде я нащупала нить себя – она в какао с печеньками”.

Смешно, давай что-нибудь посерьезнее:

“Весна – легкое очарование,

осень – тотальная влюбленность”.

неожиданно – подумала Лизи и продолжила читать дальше:

“Зима – истинная страсть – девушка почувствовала покалывание в кончиках пальцев -

лето – настоящая любовь”.

Лизи быстро захлопнула книгу.

Это все глупости.

Я же не вручу свою судьбу первой попавшейся книге, тем более про которую я ничего не знаю.

Но если представить на секунду, что мое подсознание, мудрейшая часть меня, интерпретирует все по-своему.

Ладно, я дам тебе еще один шанс.

Не тебе книга… моему сознанию.

Как мне перестать думать о нем?:

“Я не собираюсь избавляться от своего прошлого. Я сохраню его.

Ведь это единственный шанс принять его как прошлое”

Лизе стало не по себе.

Уж больно точно ее пальцы выбирали нужную страницу и нужный параграф.

Она как будто чувствовала, как миллион душ, витающих где-то рядом, направляют ее в это самое мгновение.

Это наводило жуть на нее, как будто от ее следующего шага зависит будущее. Приятнее и спокойнее было думать, что все вокруг хаос и набор случайных совпадений.

Ладно, тогда расскажи мне, что произошло между нами тогда?:

“Этот мир возвышал и разбивал ее об камни чужой оценки.

Он был спасением и смертью.

И он был в нем царем.

И она преклонялась.

А перед тем как этот мир разлетелся на мелкие кусочки её безразличия, они вдвоем, держась за руки, глубоко нырнули в море душ друг друга, прыгнув со скалы веры.

И это было прекрасно. И это больше никогда не повторится”.

“Больше никогда не повторится”, повторила Лизи вслух.

Так пора заканчивать. Еще парочка вопросов:

“Что происходит со мной сейчас?”

“Мне казалось, что я любила, сейчас я вижу, что там была лишь боль.

Мне казалось, что я всегда была честна с собой. Теперь я вспоминаю лишь ложь.

Я была уверена, это была моя правда. Теперь же ощущение, что это была одна большая ошибка, снимает скальпель моей веры”.

"Спасибо", – Лизи обняла книгу – "Последний вопрос – что нас ждет с ним?”

“Я до сих пор верю.

Это как приз, который я вижу впереди в мираже, который помогает мне проживать эти испытания с грацией;

Маяк на горизонте указывающий путь домой.

Мысли о нем греют мою душу. И даже если я его не встречу вновь, мысль об этом делает меня человечной.

В этом и есть смысл любви – напомнить нам, кто мы есть”.

Лизи не успела отследить свои ощущения, как в кабинет зашел мужчина 40 лет со сдобренной сединой висками.

“Это очень хорошая книга” – сказала она, помахивая в руках корочкой оставшейся обложки и всеми откровениями, которые только что к ней пришли.

Лизи улыбнулась, пытаясь беззаботностью скрыть ту интимность, которая произошла только что в ее душе.

– О, я рад, что тебе понравилось. Это книга моей жены.

– Ваша жена писатель?

– Нет. Но я собрал все ее дневники, которые она вела в моменте влюбленности в меня, чтобы помнить о том, с чего все началось, и напоминать ей, что однажды она испытывала ко мне. Со временем мелкие обиды крошат наше сознание, выкидывая из него массу приятных воспоминаний, с которыми мы предпочли бы не расстаться, которые мы хотели бы повторить.

– Вы таким образом пытаетесь законсервировать её чувства к вам? – засмеялась Лизи с сарказмом.

– Понимаю, к чему ты ведешь. Скорее я пытаюсь запечатлеть физическое воплощение эры наших открытых сердец в этом мире. Чтобы не происходило, она останется в моих руках напоминанием. Присаживайся пожалуйста – сказал он Лизи указывая на блеклое лиловое кресло.

На столик, стоявший поблизости, он поставил белое блюдце и чашку, наполненную шафрановым капучино, пенка которого была едва сдобрена корицей.

Лизи села в кресло, расправляя подол юбки и вглядываясь в узор, который образовала специя – в виде глаза.

“Да уж за мной определенно, кто-то присматривает”.

– В этот раз я пришла к вам с запросом о том, что я выбираю неправильных мужчин. Раз за разом я выбираю тот тип, который не готов строить со мной что-то серьезное и спустя время, получив меня целиком – они убегают.

– Опиши подробнее черты этого типа.

– Мужчины, чаще всего свободные в своем творческом самовыражении, нередко у них одержимость, будь то наркотическая, алкогольная или сексуальная.

– Очень сложно найти человека без какой-либо зависимости, будь то даже зависимость от сахара.

– Да, я сама завишу от многих вещей. От любви, наверное, больше всего. С самого детства я не могла уснуть без грез о том, как я еду в красном платье на красном кабриолете с мужчиной своей мечты в закат.

– Я ни разу не видел тебя в красном на приеме. Как ты думаешь, твои мечты изменились с того времени?

– Конечно да, они стали совершенно другими. Теперь я едва могу даже представить себя с красной помадой на губах. Но кое-что остается неизменным. Я продолжаю лелеять надежды по ночам, что меня кто-то любит и делает это так, как я люблю. Но где то на окраине моих воспоминаний я слышу слова мамы “Пускай тебе приснится принц, который тебя полюбит и заберет с собой”.

– Похоже на установку.

– Так и есть. И она мне приносит дикое неудобство, как платье из которого я уже выросла. Ведь в настоящем моменте я одна, и я счастлива в этом плане, что я успешна, моя жизнь размерена, по всем показателям своей счастливости – я счастлива. Но есть ощущение, будто ложь потирает ладони, где-то в углу, говоря “Пока ты одна, ты не сможешь быть счастливой”.

– И какие же картинки ты видишь сейчас перед сном?

– Я мечтаю о том, как осуществится моя мечта. Хотя иногда я ненавижу свои мечты, такими затасканными и поношенными со временем они стали. И теперь они напоминают мне скорее проект, проект по осуществлению мечты. Но моя жизнь – не проект по выращиванию бройлеров. Я не знаю, что это есть, но не проект точно. Я не хочу быть проектом. И чтобы мои мечты были проектом. И больше всего я хочу сохранить его как мечту в своем сердце. Я боюсь, что однажды перестану верить в Дина. Тогда я также легко могу разочароваться и во всех остальных, кто бы ни встречался на моем пути в будущем. И я буду улыбаться им, зная заранее, что это случится, и не смогу доверять никому.

– Правда в том, что чем чаще тебя предавали, тем глубиннее и сильнее твоя вера с каждой новой нанесенной раной. Тот, кто потерял все, наконец начинает верить и доверять по-настоящему.

– Я, надеюсь, что это так, что это лишь заблуждение моей логики. И знаете, что самое смешное? Что у меня есть множество козырей в рукаве, чтобы заставить его вернуться. И знаю точно, что они сработают. Но я не хочу использовать ни один из них. Я хочу, чтобы его возвращение было актом его воли, без налета манипуляции, без использования силы моей сексуальности.

Я ведь знаю все его слабые стороны, имею такую силу над его инстинктами. Чувства – их легко можно извлечь как искры из камней с помощью секса. Но мне нужно что-то настоящее, кто-то, кто выбирает меня всем своим сердцем, и, о чудо, я выбираю его тоже. И это магия. И это прекрасно. И это вне моего контроля. Но, в любом случае, мне больно от мысли, что найдется кто-то другой, кто-то более нечестный, кто-то, кто лишь хочет власти, кто использует те приемы, которые запрещены на нем. И он с легкостью поведется. Ей богу эта похоть; Она конечно очень крутая. Очень честная, приятная. И иногда она, правда, помогает выстроить мосты между людьми. Но. Она может быть мелочной, узкомыслящей и легко поддаваться на манипуляции.

– Почему тебе тревожит это?

– Ревность.

– Ревность обычно появляется, когда у кого-то есть что-то, что мы бы хотели иметь.

– … И не сделав первый шаг для достижения этого желаемого, мы не избавимся от нее.

– Иногда я удивляюсь, для чего я сижу в этом кабинете

– Разве вы не знали? Ваш шафрановый капучино лучший в городе – улыбнулась Лиза.

Глава 5. Искусство отпускать.

Мистер Лис путал свои следы.

Он убегал ещё дальше к краю леса, дабы не быть найденным волками, чей изящный вой на луну каждый раз погружал его во мнимые фантазии. Каждый раз он сдавался и отдавался той текучей истоме, исходящей из их сердец. Неспособный что-либо поделать с этим.

Он знал, где было начало, хотя начало было мнимым.

Ему казалось, что он знает, где конец. Но это тоже было иллюзией.

Воспоминания не отпускали его, хотя он был уверен, что далёк от своего прошлого, что он успешно убежал.

Но то еле уловимое, скрытое внутри постоянно намекало, что это было также заблуждением.

Обещание свободы, продолжало висеть на небе серебристой луной и каждую ночь лило свой свет серафима на него, соблазняя и возвращая истому, от которой, как ему казалось, он избавился.

Он нашел новую лисицу, чтобы залатать невыполненную роль прошлой.

Все так делают.

Это автоматическая подушка безопасности.

И это всегда помогает, правда другой не знает, что был лишь подушкой.

Но рано или поздно ложь всплывает на поверхность, обнажая, что всё до этого было лишь убеганием.

“Я радуюсь переменам и ценю совершенность происходящих событий. И все также гадаю, что же произошло по росинкам на траве”, – Мистер Лис вздернул свой усатый нос к полной луне – “Мир все также в замедленном движении”.

Россыпи огней сверчков освещали путь, проливая свой едва уловимый свет то тут, то там, стоило лишь Мистеру Лису случайно задеть их своей шерстью. Это помогало совам, следящим за ним издалека, не потерять его из виду.

“Все, что я хочу – есть у меня в настоящем, остальное – иллюзия ума.

Я застрял в настоящем”.

Где-то вдалеке вновь взвыл волк. Мистер Лис потряс мордочкой, как будто пытаясь стряхнуть навязчивую иллюзию.

“Волки. Откуда они появляются? Почему они всегда приходят ближе к осени?

Когда мне становится максимально плохо?

Будто чувствуя, что меня нужно в очередной раз отвлечь, дабы я не утонул в пучину своего бессилия?

Откуда они знают?

И откуда знаю я?”

Недалеко впереди он увидел факел. Похожий на факел друида, что подобрал его лисенком и искромсал шерсть рунами на одном из жертвоприношений. Мистер Лис вгляделся вперед. Это был мираж, который исчез в то же мгновенье.

“Все чувства сейчас внутри меня мертвы.

Дальше спираль будет лишь раскручиваться.

Уроки, что каждый из них преподал мне однажды – становиться суровее.

Почему всё не может просто стать простым?”

Он посмотрел на свое отражение в купели недалеко от границы леса.

“Я развязываю клубок. Он развязывается медленно. Но я знаю, что все не зря. И однажды я буду свободным”.

Ухо уловило звук доносящейся музыки. Видимо я подошел слишком близко к людям и их домам.

“I can't let you go

I can't

I can't

I can't

I can't………… Nora June”

На краю леса в свете луны стояла женщина с пистолетом в руках, смотрящая на луну и обращающаяся к ней.

Как мои дела?

Все также. Прошло 10 лет. А я все также влюбляюсь в бородатых кретинов.

Все циклично.

Я вспоминаю влюбленных и какой же красивой они видят тебя, и утреннюю траву в росе, которая намного зеленее, чем моя.

Я думаю о нем. Всё время. Постоянно.

Зачем мне целое сердце, если он забрал половину?

И когда его звезды стали важнее моих?

…

Отпускать сложно.

Внутри меня теплится надежда, что момент, когда он прикоснулся краем рукава к моей правде, был для него тоже особенным.

А сейчас жизнь замедляется перед тем как я нажму спусковой крючок и взлечу еще на ступень выше, внимая звездам, что увижу, смотря вниз.

Женщина засунула револьвер в рот.

Мистер Лис узнал её.

Но что еще важнее, он увидел то, о чем она еще не знала.

Он стремглав пробежал мимо ближайших ловушек, озаряя поляну звоном колокольчиков.

Лис знал, что у звона колокольчиков есть особая вибрация, которая оставляет в разуме людей лишь их истинные мысли, и выжигает всех непрошенных гостей, которые столпились в прихожей.

Женщина вытащила револьвер изо рта.

.

.

Она взглянула на свои руки, сжимающие оружие, на тени возвышающихся деревьев, от которых исходил звук, опять на свои руки, и кинула пистолет на землю, как будто испытывая брезгливость к тому, что она только что собиралась сделать. Как будто именно этот пистолет был главной причиной её проблем.

“Я чуток налажала со своей жизнью, и что-то пока мне не хочется подводить итог”.

Она присела на подол своего длинного платья и продолжила диалог с луной, который все больше становился похожим на монолог.

Порталы существуют.

Я чувствую их. Один из них сегодня.

Идеальный момент, чтобы отпустить всех.

“Дальше лишь вверх… Ниже не упаду”, – произнесла она, кладя ладонь на свою грудную клетку, как будто обращаясь к кому-то в своей груди.

“Мое сердце сейчас это просто окровавленное месиво, кусок его вырван.

Уйдет время, чтобы залечить то, то было распотрошено. Но мое тело и душа – прекрасный храм. В нем все заживает по щелчку пальцев.

При дневном свете я держусь уверенно, сильно, как будто все равно. Но оказывается, я сама не знала, как больно внутри. Я ходила с раной среди людей, не подозревая, что кровь стекает по моей блузке”.

“Я помогу тебе малышка”, – обняла она себя за колени – “Принесу необходимые травы к твоей ступке, напитаю твою кожу маслом, упакую в кружева, и все будет хорошо.

Рецепт счастья очень прост на самом деле.

Только, пожалуйста, поменьше токсичных людей в твоей жизни. Береги своё сердце”.

Девушка достала клочок бумаги и, глядя на луну, начала читать вслух, смеясь над своей наивностью.

Заклинание от разбитого сердца.

То, что было ложью, пускай обратится в пыль.

То, что стало правдой, пускай превратится в быль.

Любовь освобождается от ненависти.

Слезы иссушают злость.

Мое сердце становится целым вновь, готовым встретить новую любовь.

Дочитав текст, девушка достала из кармана зажигалку и подожгла уголок. Пламя быстро охватило клочок бумаги. Девушка отпустила его, и он, будучи подхваченным дыханием луны, рассеялся пеплом по ветру. Но бумага не сгорела полностью, небольшой клочок упал неподалеку от Мистера Лиса, зацепившись за куст с волчьей ягодой.

В небольшом доме на окраине леса загорелся свет. Шторы открытого окна начал теребить ветер еле слышными отрывками строк из песни:

“Благодарю за нежность,

Благодарна за боль,

Благодарна за ревность и все, что было потом.

Благодарна за похоть и смиренье души.

Благодарна за веру и стремление жить.

Благодарна за мудрость и за грацию льдин.

Благодарна за честность и решимость уйти.

Благодарна ошибке и прощению души.

Благодарна за понимание, куда дальше идти.

Благодарная за день, ночь и лето,

Благодарна, отныне помни это”.

Запах пачули заполнил воздух засыпающего леса.

Глава 6. Беседа с психологом ч.2.

– Всё же мой мозг это небольшой набор обыденных реакций, и я бы хотела найти к нему ключик. Нужная связка ключей есть у вас. Я доверяю вам. Единственное, к чему бы я не хотела иметь ключ наверняка – человеческие сердца. Тогда жизнь станет слишком скучной.

Он снился мне сегодня. Я была школьницей, а Дин был моим одноклассником. И я была влюблена в него, а он был влюблен в меня. Мы лишь догадывались об этом.

И в этом было столько невинности, столько легкости, столько истины. А потом мы лежали и разговаривали о том, как полезно есть суп. Смешной разговор… Надо заказать сегодня грибной суп в кафе.

– В “Патрик и Мари” готовят очень вкусный грибной суп. С сухарями.

Лизи улыбнулась, она обожала своего психолога, как раз за такие моменты человечности, когда он не старался слишком усердно играть роль хорошего терапевта.

– После этой фразы я забыла о своем сне – засмеялась Лизи – ах да, мы говорили о том, как полезно есть суп. И это был настолько абсурдный разговор, что я почувствовала фразу “Я люблю тебя”, вертящуюся на кончике моего языка. Но я сдержала себя. Как всегда. Мыслью – это неправильно признаваться в любви в другом мире. В мире снов.

– Даже во сне, даже понимая, что ты никак не навредишь себе, ты продолжила молчать о своих чувствах? Ты не задумывалась о том, как было бы приятно наконец отпустить эти слова и наслаждаться их полетом.

– Уверена, это прекрасное чувство. И я восхищаюсь людьми, которые могут говорить это так легко: “Я люблю тебя, мой друг”, “Люблю то, что ты делаешь”, “Люблю твой голос”. Но знаете, во всем мире лишь одно слово для обозначения такого разного по глубине чувства. И я не хочу использовать его всуе. Лишь то, чего долго ждут и о чем редко говорят, может стать по-настоящему сильным. Но в том случае, я не сделала это, потому что я никогда не говорила ему об этом, и я бы хотела, чтобы эти слова прозвучали в самый лучший для этого момент, в самой лучшей и идеальной форме.

Но я определенно произнесу их, когда почувствую тот самый момент.

– Или когда говорить это будет безопасно?

– Что вы имеете в виду?

– У тебя нет ощущения, что ты лишь ждешь признания от другого, дабы наконец позволить себе говорить правду?

– Да.

– …

– И я вспомнила, когда это началось… я впервые влюбилась. Сильно. По-настоящему. И все, что происходило между нами, было идеальным воплощением кадров из моих любимых фильмов. Всё было слишком идеально. Мы были идеальны. Хотя на самом деле мы были просто отражением друг друга. Прежде я никогда не признавалась в любви. Но в тот раз налажала. Очень сильно.

И перед тем как потерять его навсегда, я сделала признание. Это был последний вздох тонущего, последнее, что я могла сказать, чтобы спасти нас.

– И это сработало?

– Да, он остался, очень надолго. Но он же обесценил все мои чувства, сказав: “Это не любовь, ты не любишь. Ты ошибаешься. Любовь это другое”.

Его слова обладали такой большой силой, и я так сильно верила в его мудрость, что поверила, будто моя любовь – это лишь китайская бижутерия, переливающаяся в лучах солнца на прилавке рядом с миллиардом таких же, дешевых и никем не оцененных вещей.

– Но дети обожают такие вещи.

Лизи улыбнулась, это сравнение не могло не заставить ее чувствовать себя чуточку лучше. Детей она любила.

– “Я люблю тебя”. Почему это последнее что мы можем произнести? Почему это наивысшая форма выражения любви? И что начинается после нее?

– Я не буду тебе рассказывать, а то тебе будет неинтересно рискнуть и произнести ее.

– Всегда ли любовь это риск?

– Всегда, ты не можешь просто сидеть на месте и ждать подходящего момента. Потому что завтра его уже может просто не существовать.

– … Ведь настоящая любовь очевидно рано или поздно закончится настоящей смертью.

– Но меня больше интересует, нет ли в тебе эмоциональной созависимости. Ты все еще хочешь, чтобы он вернулся. Не так ли?

– Определенно.

– И при этом ничего не делаешь для этого.

– Так точно.

– Почему?

– Проверка на судьбоносность?

– Ты веришь в судьбу?

– Ставлю эксперименты для ее подтверждения или опровержения.

– Это может занять всю жизнь.

– Как хорошо, что моя скучна, и я ничем не рискую.

Психолог улыбнулся, Лизи тоже. Неважно, найдет ли она здесь ответы, от этого капучино ей определенно становилось лучше.

– Я бы хотела, чтобы вы дали мне совет. Я знаю, это не этично. Но почему-то вы единственный человек, которого мне хочется попросить об этом.

– Я не даю советы. Но могу поделиться с тобой рекомендацией, выбор твой – следовать или нет. Сперва, лишь спрошу – что говорит тебе твое подсознание?

– Это нечестно! Ладно.

“Открой свои двери, Лизи. Открой свои двери”, – твердит мне мое подсознание – “И посмотри, кто останется. Ты здесь для нового опыта, а не повторения старого”.

– Тогда я порекомендую тебе – открой свои двери, и посмотри, кто войдет. Наслаждайся новым опытом. Наслаждайся возникающими сомнениями и эпизодической свободой. Когда чувства определены – это наводит тоску. Тайна взращивает страсть. Шаг назад увеличивает уровень правды. Не бойся сделать шаг назад, то, что сильно не разрушится, станет еще крепче. То, что тонко – порвется.

– Спасибо вам.

…

– Ты подумала, насчет того, какую медитацию хочешь сегодня?

– Избавление от привязанностей. Я готова отпустить. Ей Богу. Зачем держать в мыслях того, кто лягается?

* * *

– Сделай глубокий вдох и глубокий выдох.

Лизи лежала на вельветовой кушетке, очень похожую на ту, что описывал Нил в своём письме – “Такие странные совпадения”, – думала она.

Перед глазами была темнота.

– Осознай пространство, в котором находишься. Его звуки, запахи.

Лизи почувствовала запах тлеющего Пало санто и ванильной свечи.

“Странно, почему не сработал детектор дыма”.

– Осознай, что ты находишься в гармонии с этим пространством.

Голос психолога приятно вёл направление её мыслей от самоунижения к созиданию.

– Осознай свои мысли и чувства. И представь их облаками в небе. Позволь им прийти к тебе, проживи и отпусти, не задерживая ни на секунду ни в своем теле, ни в своем разуме.

Мысль о детекторе дыма сменила мысль о приятном запахе ванильной свечи.

“Хочу, чтобы вся моя одежда пахла кокосом и ванилью”, – подумала Лизи.

– Представь, как от твоей макушки льется серебристый свет. Он стекает по твоему лбу, озаряя его, расслабляет щеки, челюсть и все тело.

Я начну отсчет от 10 до 1. И на цифре 1, ты войдешь в транс, где не будешь слышать мой голос, лишь будешь видеть картинки.

10. Лизи немного напряглась.

9. Её вводили в транс не в первый раз.

8. Но она всегда боялась откровений, которые она получит, зайдя туда.

7. Ведь все же не знать было проще, можно было до скончания века.

6. Винить �