О чем молчат тени

Посвящается Лесникову Родиону Семёновичу 03.05.1937 – 10.08.2025

Глава первая

– Что тут у нас? – раздался низкий голос, когда коренастый мужчина тяжёлой поступью подошёл к догоревшему костру.

Ранд – так его звали – поправил висевший на груди медальон с выгравированным кинжалом— знаком Гильдии Клинков, охотников на нечисть низшей сферы: фей, упырей, мертвецов и прочей мелкой дряни, что не давала народу спокойно жить.

В народе таких охотников прозвали «Клинками».

Рядом с ним топтался девятнадцатилетний Эйвар, нервно сжимавший рукоять меча и бросавший беспокойный взгляд на опушку леса – сегодня был его первый день службы.

Ранд хмыкнул, глядя на него:

– Не дрейфь, молодой.

Они проверяли привал, стоявший в нескольких метрах от дороги, у самого края пышного дубового леса, где, по словам местных, орудовала нечисть.

Ранд осмотрелся:

– Так, костёр потух, походный мешок. Лежак… на нём кровь. Видать, горло перерезали. Или перегрызли. Путник был один, – он поднял мешок и стал вытаскивать содержимое. – Хлеб, чернила, бумага… сильно помятая – не берегли. Значит, бумагу не доставляли. Может, умел писать? Наверно, грамотный. Не из крестьян.

Эйвар с любопытством наблюдал за действиями наставника:

– И что думаешь?

Ранд неожиданно улыбнулся – шрамы на его лице, в том числе рваный след от уха до самого уголка рта, поползли, искажаясь в жутковатой гримасе:

– Осмотримся.

Наставник направился к высокой траве:

– Эй, иди сюда. Смотри, – он указал на три небольших помятых круга. – Знаешь, что это?

– Нет, – быстро ответил Эйвар, с интересом смотря на круги.

– Вот здесь что-то выжидало, когда путник или уснёт, или отвлечётся.

– И что тут было?

– Посмотрим, – Ранд направился к дубам, стоявшим ближе всего к привалу. Он ходил от одного дерева к другому, ощупывая и внимательно осматривая их. Затем указал на места с тонкими царапинами на коре. – Гляди. Что думаешь?

Эйвар нахмурился:

– Хмм, царапины… Когти? Получается… что-то карабкалось?

Шрамы наставника вновь растянулись от его улыбки:

– Ха! Ну, хоть не болван. Может, проживёшь дольше предыдущего. Правильно, молодой, карабкались. Это гоблины.

– Гоблины?

– Так они делают. Подкрадываются, – он указал на луг. – Гадёныши не охотятся в открытую, мы для них слишком большие. Вот и ждут, когда бедолага уснёт, грызут горло, чтоб не сопротивлялся, и тащат в нору. Эти сволочи маленькие, маскироваться умеют. Вон, двое забрались на дерево, трое выжидали в траве.

– Как их найти?

– Да тут же, – наставник указал на лес. – Следы туда ведут. Хм… к реке какой-нибудь.

– Почему к реке?

Ранд тяжело вздохнул:

– Вопросы, вопросы. Так, молодой. Как вернёмся, дам тебе книгу. – Его глаза подозрительно сузились. – Стоять… Ты читать-то умеешь?

Эйвар заробел:

– Умею.

– Чего это ты? – сверлил его взглядом наставник.

– Умею, но не быстро.

– Пф, пойдёт. До тебя работал один болван. Даже читать не умел, идиот проклятый. Сам ему всё рассказывал, представляешь? А ты читай, понял? Тренируйся. Учись. Так дольше проживёшь.

– Читай. Тренируйся. Учись, – машинально повторил за ним подопечный.

– Дам тебе книгу, начни с гоблинов, понял?

– Понял, – послушно ответил юный охотник, торопясь за наставником.

Они пошли по следу.

Лёгкий ветерок шевелил кроны старых дубов, просеивая сквозь листву золотистые лучи Рийя и Святи.

Но этой красоте Эйвар не верил. Он помнил тот момент из детства: такие же шелестящие листья, такая же ясная погода и тёплый ветер, когда они, мальчишками, поспорили на самую смелую игру – кто из них пойдет в лес, несмотря на строгий наказ взрослых: ребятне в лесу нечего делать. Тогда-то Эйвар и запомнил его: соседского мальчугана. Худенький, с белоснежными волосами, робко идущего в лес. А потом мальчишка пропал. Как его мать рвала на себе волосы… Сколько дней искал его местный люд, пока один из охотников не нашёл его тело в болоте. Когда его принесли, вся улица смотрела, как убитый горем отец смывал чёрную грязь с его белоснежных волос.

И вот спустя столько лет – Эйвар вернулся, чтобы ступить в неизведанное, встретить необъяснимое.

И хоть он старался не показывать страх, но руки его дрожали всё сильнее. А они тем временем, уходили всё глубже под быстро сгущающуюся лесную сень.

Шло время.

Никакой нечисти и в помине не было.

Растущие кругом дубы слились в одно сплошное полотно, превратившись в столбы, держащие зелёный небосвод. Воздух был наполнен ароматом нагретой коры, мха и свежей травы. Эйвар шагал неторопливо, вдыхая полной грудью чистый лесной воздух и слушая мелодичное пение птиц. Мысли протекали настолько плавно и безмятежно, что детский страх немного отступил.

Он вдруг учуял в воздухе лёгкий сладкий аромат:

– Хорошо так… А как пахнет!

– А ну, стоять… – прервал его Ранд, с шумом вбирая воздух, – Запах и впрямь хорош… – он пошёл дальше, разглядывая что-то вдали.

– А что не так?

– Эх ты, молодой. Тебе ещё учиться да учиться, – опытный охотник шёл по следу запаха, подобно волку, учуявшему жертву, – Так пахнет лирвен.

– Храни меня Единый… – прошептал Эйвар.

Лирвен – дерево-хищник. Оно завлекает животных своим ароматом, а когда жертва подходит слишком близко, хватает чашеобразными челюстями, свисающими с ветвей.

Среди собирателей ингредиентов лирвен особо ценился за смолу, которую алхимики покупали за хорошие кровны. Поэтому многие готовы были рискнуть, чтобы заполучить дорогой экземпляр.

– Вон он, – указал Ранд и спешно зашагал в сторону дерева.

– Может, обойдём его? Чего на рожон лезть?

– Ещё чего. Идём, идём. У вас на ферме этого не покажут.

Они обошли несколько широких дубов – аромат теперь стоял приторно-сладкий, густой, как испорченный мёд. Эйвар впервые в жизни увидел его – дерево, возвышавшееся чёрным изваянием, будто сама тень обрела плоть. Его ствол – десятки скрюченных, переплетённых отростков сросшихся в единое тело, покрытое буграми и впадинами, напоминающими скрюченные конечности. Ветви свисали, как спутанные волосы, а на их концах болтались тёмно-коричневые, плотно сомкнутые чаши, словно кувшинки из кожи.

Но кошмар на этом не заканчивался.

Из самой большой пульсирующей чаши торчали человеческие ноги. Неестественно вытянутые и раздувшиеся в безобразные столбы, бледно-синие, покрытые зеленоватыми пятнами. Кожа местами лопнула, а из ран сочилась мутная жидкость, вокруг которой жужжали мухи.

Эйвар ткнул на них дрожащей рукой:

– Это что?

– Ноги, – сухо ответил наставник, остановившись в паре метров от дерева. – Лучше бы спросил, чьи они, вот это вопрос. – он слегка нагнулся, пытаясь разглядеть, что было внутри чаши. – На вид, он дня четыре висит. Хм, нет, мы не его ищем. – Ранд задумчиво почесал затылок. – Мда, сволочь, не повезло тебе. Ну, нам же лучше! – Он вытащил из сапога нож и передал его подопечному.

– Зачем? – удивился Эйвар.

– Наскреби смолы, вот мешок.

– Но гоблины…

– Гоблины не уйдут. А этим грех не воспользоваться. Она, пока его жрёт, нас не тронет.

Между напарниками возникла напряжённая пауза, в которой Эйвар неуверенно глядел то на нож, то на свисающие ноги.

– Чего встал?! Иди давай! – рявкнул Ранд.

Подопечный громко вздохнул и стал осторожно подходить к дереву, кожей ощущая тяжёлый, тёплый воздух, пропахший гниющими фруктами и старой кровью. Краем глаза он уловил движение над головой – чаши слегка приоткрылись с чмокающим звуком. Внутри них мелькнули ряды мелких, кривых зубов, влажных и желтоватых, откуда стекала липкая слизь. Эйвар почти не дышал. Сердце застучало. Неуверенной поступью он добрался до ствола: чёрная, бугристая кора, она больше напоминала старую кожу, покрытую струпьями и вздувшимися жилами. Из пульсирующих трещин сочилась тёмно-красная смола – густая, почти как кровь, но с мерзким, маслянистым блеском.

Эйвар прикоснулся к ней дрожащим лезвием – кора тут же сжалась, будто чувствуя холод металла.

– Только не нападай… – прошептал он, аккуратно поддев небольшой наплыв смолы.

Что-то хлюпнуло. Эйвар застыл в ужасе.

Из разреза брызнула густая жёлтая жидкость, попав ему на лицо – тёплая, по запаху похожая на гной. Дерево дёрнулось. Ветви над головой резко сомкнулись, чаши захлопали, как пасти голодных птенцов. Из ствола раздался низкий булькающий стон.

Эйвар отпрянул.

– Не дрейфь, – крикнул сзади Ранд, иронично наблюдая за происходящим. – Чаши у него маленькие, голову не откусят. Быстрее давай!

«Не дрейфь… – возмутился про себя Эйвар. – Чего сам не пошёл?»

Эйвар с отвращением протёр лицо от слизи и продолжил соскребать смолу, отчего дерево недовольно шевелилось. Он швырял смолу в мешок, неотрывно поглядывая наверх и надеясь, что чаши его не схватят. С каждой новой порцией, он мог поклясться, что они свисали всё ниже и ниже: одна, казалось, даже раскрылась шире остальных, увеличившись настолько, что могла схватить его за голову. Он скоблил всё быстрее и быстрее, сердце колотилось, дыхание участилось, выступил пот.

Чаши медленно приближались.

– Ладно, хватит, – наконец крикнул Ранд.

Эйвар бегом рванул подальше от проклятого дерева, переводя дух. Когда он протянул наставнику всё добытое, тот оценивающе заглянул внутрь:

– Хм, пойдёт. Неплохо, молодой. Думаю, на пятнадцать кровен наскрёб, – и бросил всё в походный мешок. – Ладно, пошли.

– А с этим что? – Эйвар указал на свисающие ноги.

– Пусть будет, трупу всё равно, – Ранд, не оборачиваясь, бодрым шагом пошёл дальше.

– Так а… Так ведь…

– Хоть дерево удобрим, – бросил наставник через плечо с прозвучавшей усмешкой, от которой Эйвару стало не по себе.

Спустя некоторое время, когда подопечный ещё не отошёл от увиденного, Клинки дошли до глубокого оврага с протекающей внизу небольшой речкой. Спустившись вниз, Ранд приставил палец к губам – надо идти тихо. Так, совсем бесшумно, они пошли вдоль реки.

По напрягшемуся лицу наставника Эйвар понял – нора гоблинов где-то рядом.

Чуть погодя показались корни поваленного дерева, под которым был вырыт проход диаметром в полтора метра, утоптанный тонкими продолговатыми следами.

Ранд осторожно заглянул внутрь и подозвал Эйвара.

Тот просунул голову – его обволокли сплошная тьма, сырость, холод. Но было в этом мраке ещё нечто: смрадный запах, резко ударивший в ноздри.

Ранд указал на ухо: «Слушай».

Эйвар напряг слух: в густой, зыбкой темноте, кроме глухого неровного стука собственного сердца, он уловил что-то ещё… Что это? Вдали доносилось потрескивание – словно кости ломались, а между ними – скуление, то низкое, то пронзительно-писклявое. И ещё какой-то звук: посторонний, слишком неясный, чтобы понять.

Что-то двигалось. Эйвар почувствовал, как холодные пальцы страха сомкнулись у него за спиной. Звуки приближались?

Ранд жестом приказал уходить.

Они бесшумно вылезли из оврага и шли еще несколько минут, но всё это время Эйвар то и дело оборачивался. Он боялся, что спину пронзит острая боль от гоблинского копья, и он умрёт в первый же день. Да и наставник, чего доброго, ещё использует его труп как приманку. Но время шло, а он до сих пор дышал полной грудью – видимо, умру не сегодня. Хотя кто его знает…

Ранд наконец остановился, открыв походный мешок:

– Нельзя долго стоять возле норы. У них хорошее обоняние, могут учуять, – он вытащил старую карту и карандашом отметил место, – Так, нора здесь, – он пометил на карте буквой “Г”. – Писк, что ты слышал, так они общаются. Могут некоторые слова говорить, но твари они примитивные. Как разделываются с жертвой, труп оставляют там же, в норе, поэтому вонь такая – там внутри трупы гниют. Завтра к ночи вернёмся и очистим нору.

– Завтра?! Почему не сейчас? Почему завтра? И ночью?

– Пока они свежий труп едят, охотиться не будут. Время у нас есть. А вот нужных зелий нет. Вернёмся в Хэверглен, закупимся. И ночью, пока твари спят, тихо перережем их.

– Может, надо было подготовиться раньше и идти этой ночью?

Лицо Ранда исказилось от гнева:

– А давай ты заткнёшься. Я тебе говорю: путник тот – труп. Лезть на них без зелий мы не будем!

Эти слова задели Эйвара, но подопечный лишь медленно кивнул в знак согласия. Хоть внутри он продолжал вспоминать те странные звуки в гоблинской норе и думал: «А вдруг путник был жив?»

Охотники вернулись к лошадям и не спеша поскакали обратно.

Плотная полоса леса закончилась, сменившись изумрудным морем трав. Ушли и его страхи. Ветер – величайший из путешественников – взъерошил ему волосы, уносясь с протяжным свистом дальше на север, наглым гостем заглядывая в каждую пещеру, каждые руины замков и скрытые логова, что таятся в необъятных землях империи.

И после стольких лет тяжелого труда на ферме родителей, Эйвар был готов устремиться навстречу свободе! До самого горизонта, к далёким провинциям эльфов на востоке и орков на юге – туда, куда понесёт его ветер, хоть до самых морей на западе!

И его не смущала ни пыльная одинокая дорога, ни редкие покосившиеся деревушки, стоящие слишком далеко от крупных городов и медленно чахнущие, с последними перекошенными избами.

Воздух дрожал от жужжания пчёл, свежего ветра и аромата цветущего клевера. Далеко вдали кружил расплывчатый силуэт – слишком крупный для птицы. Что это? Рыскающий в поисках добычи грифон? Или отбившаяся от стаи гарпия? А может, пегас наслаждался свободой.

Спустя часы странствий вдали показались высокие каменные стены – Хэверглен.

Тропа вывела Клинков на Верисдорскую дорогу – широкий, ухоженный тракт, вымощенный плотно подогнанными плитами, отполированными за века бесчисленными путниками: простолюдины с поклажей спешили по делам, авантюристы высматривали новые возможности, а богатые торговцы вели караваны из дальних провинций.

И каждый выглядел по-своему: кто-то в рваных плащах, кто-то в простых робах мага, в легких доспехах и дорогих камзолах – каждый из них мог рассказать свою особенную историю, и все они делили одну дорогу – дорогу странствий. В эту живую, пёструю массу влились и Клинки.

Эйвар озирался по сторонам, еле скрывая своё восхищение, остановив взгляд на группе тёмных эльфов в потёртых стальных доспехах, весело обсуждающих что-то на своём наречии:

– Кого только не встретишь…

– Проходимцы… – буркнул Ранд, нахмуренно глядя на скачущего рядом барда со старой лютней наперевес, одетого так же худо, как и видавшая виды кляча, на которой он скакал.

Бард же шёл себе довольный, насвистывая одну из трактирных песен, не замечая на себе грозного взгляда охотника на нечисть.

Ближе к городу, даже сменился вид деревушек, стоящих вдоль дороги, – ухоженные, из ровного серого кирпича, с широкими торговыми ларьками.

Вместе с остальными путниками Эйвар с трепетом подходил к огромным железным воротам Хэверглена, родного города, раскинувшегося на берегу реки Орис.

Южные ворота: высокие арки, украшенные искусной каменной резьбой с виноградными лозами и благородным оленем посередине. У входа в город, утопая в пыли и шуме толпы, стояло несколько патрульных. Один из них, краснорожий сержант с налитыми кровью глазами, тыкал свёрнутым пергаментом в грудь странника, одетого в поношенную магическую робу. Но настоящим центром внимания был спутник мага – трёхметровый гигант с головой ястреба-исполина, чьё могучее тело было облачено в пластинчатые доспехи из чернёного железа, из-под которых шелестели перья. Хищные янтарные глаза существа метались от одного стража к другому. За его спиной виднелись два огромных меча, перекрещенных в ножнах, которыми он мог запросто разрубить любого пополам.

Проходя мимо, Эйвар уловил обрывки спора:

– Тут в грамоте сказано, что у твоего спутника медвежий облик!

– Ну, вышло так, что… – пытался оправдаться маг.

– Ты будто законов не знаешь? Без разрешения существам в город нельзя! Вот будет написано, что у него морда орлиная, тогда и…

– Это ястреб!

Гул проходящих карет поглотили остатки разговора.

Эйвар, бросив последний взгляд на гиганта, двинулся дальше, оставив за спиной напряжённую сцену.

Пройдя под массивной каменной аркой, они оказались в городе с аккуратными мостовыми, выложенными гладкой брусчаткой и припорошенной дорожной пылью, по которым размеренно цокали лошади, оставляя за собой тёплые, дымящиеся на прохладном воздухе кучки навоза.

Город Хэверглен во всей его красе!

Центральные улицы сверкали свежепобелёнными фасадами и резными ставнями, а воздух здесь был наполнен сладкими ароматами миндального печенья и дорогих духов. Но стоило покинуть центр, как взору открывались рабочие кварталы с потёртыми стенами, где пахло кожей, раскалённым металлом и дымом.

На рынках красовались румяные фрукты, которые то и дело пытались стащить беспризорники, на пару с крысами шныряющими между прилавков. В парках кипела жизнь: служанки перешептывались на скамейках, дети с визгом носились между клумб, студенты Гильдии Магов горячо спорили между собой, а патрульные то и дело выгоняли отсюда бездомных.

Эйвар любил этот город. Он прожил здесь всю свою жизнь, знал каждый его закоулок, вплоть до потёртого камня на стенах и был как никогда рад вернуться.

Клинки добрались до трактира «Чучело Горгульи», привязали у входа коней и зашли внутрь.

Внутри был просторный холл с тяжелыми дубовыми половицами, окружённый серыми каменными стенами, хранящими в себе холод и запах дыма. У дальней стены стоял массивный камин с почерневшими от копоти камнями – его растапливали лишь в долгие осенние и зимние месяцы, когда пламя становилось единственным спасением от стужи. По всей длине помещения висели головы подстреленной дичи с мерцающими в полумраке стеклянными глазами. Воздух был пропитан ароматом жареного мяса, старого дерева и дымного торфа.

Эйвар хорошо знал такие места – народ шёл сюда за историями: либо услышать, либо рассказать, а на худой конец и набедокурить, чтобы было что вспомнить потом. Пройдя за порог, он почувствовал знакомое волнение: учащённое дыхание вперемешку с лёгким возбуждением – ожидание передряги.

«Ничего, не впервой», – подумал он про себя.

Ранд широким взмахом руки, по-хозяйски, открыл двери и от всей души хлопнул по плечу пару знакомых, ведя себя по приятельски, дерзко и вызывающе.

Местные, знавшие его не один десяток лет, к подобному уже давно привыкли. Завсегдатаи бросали на Эйвара любопытные, оценивающие взгляды, но дальше этого не заходило. Хоть в таверне и сидело несколько горячих голов, готовых побиться лбами с новичком, даже они смиренно сидели на своих местах, зная, что окружение Ранда лучше не трогать.

Клинки сели за стол, где по соседству громко урчал пьяный хиттир – раса кошачьих двуногих, высотой с человека, покрытая густой шерстью и с кошачьей мордой. Хиттиры, благодаря своей природной ловкости и бесшумным подушечкам лап, были превосходными охотниками и ворами. У них, как и у домашних кошек, были разные окрасы – у этого была светло-серебристая шерсть с большими серыми разводами и множеством чёрных узоров.

Зная их хитрую природу, Эйвар невольно потянулся к карманам.

Они заказали себе батон хлеба с сыром и выпивку.

– Будешь пить, – приказал Ранд. – Никогда не знаешь, когда будет последняя кружка.

Уж наставник убедился в этом не раз. Несколько могил могли это подтвердить.

Эйвар же пропустил слова мимо ушей и с интересом оглядывался по сторонам, пока не встретился с… горгульей? Точнее, с её чучелом… На монстре был надет поношенный жилет и старый плащ, а на башке сидела маленькая треугольная шляпка с торчащим красным пером.

– Ранд? Это…

– Его зовут Клюк, – наставник с укором посмотрел на него, – Да не пялься ты на него, прояви уважение!

Ранд довольно хлопнул в ладоши, когда трактирщик принёс еду, оставив Эйвара в одиночку додумывать увиденное:

– Что нового? – спросил он.

– А что нового… – трактирщик небрежно звякнул тарелками об стол, – Говорят, что послезавтра Имперская Армия придёт рекрутов набирать.

Ранд отпил из кружки и удивлённо посмотрел на него:

– Рекрутов? Для чего?

– Да чёрт их знает. Говорят, что по всей Империи набирают.

– Ха! По всей Империи? Посмотрю я, как они будут орков набирать. Представь этих клыкастых в армейских плащах!

Трактирщик почесал бороду и пожал плечами:

– Орки идут. Слыхал я, им в три раза больше платят…

– Орки – сильнейшие из воинов, – робко вставил Эйвар.

Ранд, скривив рот, оторвал ломоть хлеба:

– И то верно. Помнится, в наших окраинах банда орудовала, был там один клыкастый… Подонок четверых стражей убил. Бился, даже с копьем в животе. Представь! Добили только, когда он уже ходить не мог.

– Такие дела, – закончил трактирщик. – Армия придёт рано утром. Улицы, наверно, украсят, и у нас один флаг да повесят, – он положил полотенце на плечо и ушел восвояси.

Наставник обратился к Эйвару:

– Слушай, молодой. Сейчас доедай, а потом иди к себе, отдохни, отоспись там. Ну или не знаю… свиней накорми, ты же фермер. К гоблинам подготовиться нужно, я всё нужное куплю.

– Как скажешь… – Эйвар сделал пару глотков. – Я просто думал, что там же могли справиться, не возвращаясь в город.

– Неправильно думал! Гоблин один раз укусит и такую заразу занесёт! У нас ни зелий, ни трав не было. Много наших от болезней всяких погибает, – он откусил сыр и сделал большой глоток. – Ладно, допивай и топай.

Эйвар всё же хотел ему сказать о странных шумах в гоблинской норе, но решил не испытывать терпение наставника и лишь кратко сказал:

– Понял.

Допив кружку, он попрощался и вышел из трактира, не спеша направившись домой.

По дороге ему встретился шумный рынок – ряды деревянных лавок, за которыми торговали всем подряд: от еды и одежды до оружия и украшений, почти всем, кроме существ и могущественных артефактов.

Между прилавками сновали покупатели: люди придирчиво рассматривали серебряные безделушки, лесные эльфы щупали тонкую кожаную одежду, пара тёмных эльфов с видом знатоков изучала светящийся магический меч, кошачьи хиттиры интересовались зельями, риффи – раса, похожая на людей, но с красной кожей и рогами на голове, – спорили у мясной лавки, а полурослики толпились у горшечника.

Эйвар вырос здесь, в южном районе Хэверглена, и давно привык к такому разношёрстному люду. Единственные, кто здесь бывали редко, это орки, чей буйный нрав не приветствовался в городе.

Гномов и орков он недолюбливал больше всего – слишком громкие, грубые, нетерпеливые.

Пройдя Южные ворота, по бокам Верисдорской дороги раскинулись фермы. Жить здесь считалось неплохим вариантом для простого работяги – всё же лучше, чем в грязных рабочих кварталах. Вот только сам Эйвар терпеть не мог крестьянский труд, а жизнь то и дело втягивала его в нередкие драки с местными горячими лбами, что однажды и закончилось парой дней за решёткой.

Тогда-то соседский старик и сказал ему:

– Да уж, парень, тебе бы в бойцы, чем в огороде горбатиться.

Эта мысль запала ему в голову. Сперва он подумывал об Имперской армии или Городской страже, но проклятый арест закрыл перед ним эти двери.

Оставался один путь – в Гильдию Клинков.

Служба в Клинках имела свои плюсы: свобода действий, никаких уставов, можно было побывать в разных уголках страны, и главное – хороший заработок, в разы выше армейского жалования. Но хватало и минусов: охотники на нечисть часто умирали, работа грязная, а горожане нередко сторонились их, боясь, что Клинки принесут с собой заразу или проклятье, поэтому их частенько с пренебрежением называли “чистильщиками”.

Показалась ферма его семьи – небольшой домик с парой сараев, сад с деревьями и большой огород – всё то, что его родители заработали тяжелым крестьянским трудом. Эйвар зашёл в свою пристройку, скинул сапоги, снял старую потрёпанную кирасу и плюхнулся на кровать.

Хоть вечер только наступил, но силы стремительно иссякали.

Засыпая, он слабо улыбнулся, предвкушая завтрашний день.

Ночь пролетела в два счёта. Проснувшись ранним утром, он поднялся в бодром расположении духа – для него намечалось нечто “геройское”, нечто мужественное, совсем не обычное.

Яркий золотой свет Рийи и Святи заливал двор. Эйвар, наспех умывшись из бочонка, затягивал ремень с серебряным мечом, когда на скрипучих ступенях крыльца появилась Мирилла. В её материнских глазах стоял немой укор, заставивший парня потупить взгляд.

Между ними повисло то самое молчание – тяжёлое, как камень на сердце. С тех пор как он объявил о решении служить, слова в доме стали редкостью. Эйвар понимал её: приютив его, они ожидали помощника по хозяйству, а получили охотника на нечисть.

Он как можно скорее покинул ферму – уж слишком долго он провёл здесь: среди нескончаемых грядок, нудной работы и одних и тех же лиц. Ему не терпелось наполнить свою жизнь новым, неизведанным.

Добравшись до южных кварталов города, на полупустом рынке Эйвар увидел Ранда, горячо жестикулирующего перед высшим эльфом. Безупречные черты лица и холодный взгляд эльфа выдавали его происхождение. Среди всех рас в искусстве алхимии и магии им не было равных.

– Десять кровен, – важно потребовал хозяин лавки.

– Да прекращай, – отмахнулся Ранд, – Давай восемь, видишь, у меня новенький, зелий нужно будет побольше.

Эльф скептично посмотрел на него:

– Вечно эти “новенькие”.

– А что делать-то? Молокососы убегают. Ну или мрут… Ладно тебе, дай парню шанс, на лишнюю монету оболтус хоть себя прокормит.

– Хорошо, хорошо, – раздражённо ответил тот, – Пусть будет девять…

Лицо Ранда растянулось в широкой улыбке, заставив шрамы поползти вверх:

– Идёт! – он с грохотом положил серебряные монеты на лавку, получив в обмен два фиолетовых флакона. Положив их в походный мешок, он продолжил идти вдоль лавок.

– Что это? – поинтересовался Эйвар.

– Зелье Винзимы, от воспалений. Гоблины часто жрут всякую падаль, во рту у них столько заразы, что из зубов можно яд варить. Если укусят – заражение пойдёт быстро. И храни тебя Единый, если у тебя нет Винзимы. – Ранд остановился возле благоухающей лавки с травами. – Мариаллу мне.

За прилавком стоял краснокожий риффи:

– Три кровна.

– Вот! Нормальная цена! Не то, что тот остроухий… – Ранд протянул ему монеты, получив взамен мешочек от риффи, насторожившегося от подобных слов. Наставник ткнул пальцем подопечного в грудь. – Мариа́лла обязательно! Укус, обморожение, ожог, любая рана – остановит боль и заживит.

Эйвар внимательно следил за тем, что набирает наставник, и пытался запомнить всё, что он говорил: “Винзима от воспалений, Мариалла заживляет раны, снимает боль…”

После непродолжительных покупок и споров с торговцами, Ранд внимательно осмотрел походный мешок, пересчитав флаконы и съестное:

– Вроде всё. Ну что, готов?

Эйвар заволновался:

– Готов.

– Тогда седлаем коней. Уйдёт полдня, чтобы добраться. Где-нибудь рядом сделаем привал, пока не стемнеет. Понял?

– Понял, – кивнул тот.

Ранд бросил ему мешок:

– Отвечаешь головой.

Откуда ни возьмись, к ним приполз бездомный на культях бёдер:

– Подайте милостыню… – и он протянул костлявую руку с въевшейся в неё городской грязью.

В нос Эйвару тут же ударила невыносимая вонь.

Ранд же и бровью не повёл, лишь молчаливо достал серебряную монету и передал её калеке.

– Храни вас Единый, – прохрипел тот и заковылял восвояси, растворившись в городской толпе.

Наставник тут же заметил перекошенное лицо своего подопечного: – Чего харю перекосил?

– Да ведь воняет…

– Ишь ты! А на ферме что? Коровы ванны принимают?

– И коровы пахнут… Но не так… И вообще, грязь трудяги благородная…

– Пха! – Ранд разразился диким хохотом, отчего проходящие рядом горожане в испуге обернулись. – Во даёт! Благородная говорит, ха!

– Так отец говорит…

– Ладно, ладно. Ох, рассмешил…

Реакция наставника сбила Эйвара с толку, и хоть он этого и не показывал, но был крайне задет.

Клинки оседлали коней. Народу на рынке становилось всё больше и мимолётная обида на наставника быстро растворилась. Теперь внимание Эйвара упало на его снаряжение. Он был доволен, ощущая себя героем одного из тех рассказов о рыцарях, идущих в дальние походы. Но лёгкий страх всё-таки был – как-никак предстояла не просто уличная драка. Теперь на поясе висел меч, который скоро вонзится в чью-то плоть.

«Интересно, как гладко проходит лезвие сквозь тело? – рассуждал он про себя, – А голову тяжело срубить? Может, сначала отрубить руки? М-м, нет, по руке попасть, наверно, тяжело. Лучше по ноге».

Начало пути пролегало по широкой Верисдорской дороге – оживлённой артерии нескончаемых потоков купеческих караванов в столицу. Хэверглену повезло с расположением: город не только находился на главном торговом пути империи, но и входил в состав Фарентола – самой богатой и развитой провинции, сердце людских земель.

Дорога в ближайших окрестностях города кипела жизнью. По ней нескончаемым потоком двигались чужеземцы всех мастей, направлявшиеся к сияющим шпилям Верисдора – столицы, давшей тракту имя. Гортанная речь десятков наречий сливалась в сплошной гул, где ухо едва могло различить отдельные слова.

Среди толпы выделялись богатые купцы в парчовых одеждах, чьи пальцы сверкали перстнями, и наёмники в латах тончайшей работы, чьи доспехи стоили больше, чем крестьянин мог заработать за десять жизней.

По обочинам ютились опрятные деревеньки, целиком зависящие от проезжих. Одни предлагали путникам горячую похлёбку и мягкие постели, другие – починку колёс и свежих лошадей. Всё здесь было подчинено одной цели – заставить золото перетекать из чужих кошельков в местные сундуки.

Спустя час, Клинки свернули с главной дороги. Каменные плиты тракта остались позади, уступив место выбитой колеями грунтовке. Гул голосов и скрип телег сменился стрекотанием цикад и шелестом луговых трав, колышущихся под лёгким ветром.

И чем дальше они углублялись в глушь, тем более убогими становились попадавшиеся деревушки – жалкие подобия тех процветающих поселений, что ютились вдоль Верисдорской дороги. Здесь не было ни постоялых дворов, ни шумных торговцев, только покосившиеся заборы да крыши, поросшие мхом.

Дорога пустела с каждым шагом, переходя в бескрайние изумрудные луга, перетекающие в пологие холмы и редкие островки деревьев, одиноко темневшие среди моря трав.

Прошло несколько часов, когда они добрались до опушки знакомого дубового леса.

Тревога в Эйваре медленно нарастала – ожидание расправы над тварями сплеталась со страхом собственной смерти.

Пройдя дальше в лес, Ранд слез с коня и подозрительно осмотрелся:

– Устроимся тут. Всё обговорим.

– Хорошо, – ответил подопечный, привязал коня и стал рыться в мешке, вытаскивая замотанный в ткань кусок хлеба и варёные яйца, развернул лежак и рухнул на него, принявшись за еду:

– А гоблины едят хлеб? Или яйца?

Ранд усмехнулся:

– Яйца, да. Сырые. Человеческие очень любят. Бычьи – тоже. Так что смотри, молодой, если у тебя яйца большие, то аккуратнее.

Эйвар помялся:

– Так получается, они того путника съели?

– Конечно! В тот же день. Сначала желудок, потом почки, печень, кишки. Сердце и мозг жрёт вожак. Если гоблины поумнее, то сделают из его костей кровати, доспехи даже.

– Ого, доспехи?

Наставник достал из мешка ломоть хлеба и принялся быстро жевать его:

– Угум. У них каждое поколение умнеет. Вон, лет двадцать назад и подумать не мог, что эти твари начнут слова говорить. А теперь по несколько слов трещат. Додумались ведь ещё и кровати делать… Ты это… По делу вопросы задавай, а не про яйца.

– Например… Как их брать будем?

– Ага. Значит так: ночью идём к норе. Ждём, когда твари засыпают, и тихо режем им глотки, пока последний не сдохнет. Если кто-то проснётся, то убей как можно больше, пока другие не очухались. Если нас окружат, то встаём спина к спине. Нельзя, чтобы нас разделили, понял?

– Что если одного из нас убьют?

Ранд пожал плечами:

– Если убьют меня – беги. Если убьют тебя, то, думаю, я и один справлюсь. Запомни! Если увидишь, что я всё, то вали.

– А что стало с тем, кто был до меня? – неожиданно спросил Эйвар.

Лицо наставника оставалось непроницаемым:

– Потом как-нибудь, – машинально ответил он, – Ты давай, молодой, отдохни. Меч обязательно проверь. Чтоб острый был.

– Понял, – юный охотник протёр руки о штаны и вытащил серебряный меч: лезвие было шире стандартного, но удивительно короткое – не более метра от гарды до острия. – Зачем такой короткий?

– Ха! А ты что хотел? Тяжёлый двуручный? Большим мечом пару раз махнуть и выдохнешься. Тебе в нору лезть что поможет? Длинный и тяжёлый? Или лёгкий и короткий? – Ранд выдержал паузу, дав ему подумать. – То-то же! Тебе не с солдатами биться, а колоть тварей, резать их. Тут другое.

– А ведь точно… Ну ладно… я, наверно, полежу, меч позже подготовлю.

Ранд откусил половину варёного яйца:

– Давно пора, а то вопросов задаёшь много.

Эйвар закрыл глаза, пытаясь хоть немного отдохнуть перед долгой ночью, но тревожные мысли о предстоящей охоте не давали ему уснуть.

Вдобавок, захрапел Ранд, лишь усиливая раздражение – казалось, эти раскаты услышат даже в гоблинской норе.

Поняв, что сон не придёт, Эйвар решил заняться делом и взял меч: лёгкий и отлично сбалансированный, оружие изящно поблёскивало в его руках.

Закончив тщательную заточку капризного серебряного лезвия, Эйвар осмотрел своё снаряжение: поношенные ножны, дорожный мешок и небольшой деревянный щит с железным усилением, испещренный бесчисленными царапинами, купленный за несколько кровен с рук у странствующего торговца.

Эйвар не находил себе места. Чем ярче закат заливал шелестящую листву дубов, тем неумолимее надвигался час его первого убийства. Он снова и снова прокручивал в голове ту самую нору под деревом: леденящий холод и смрад, доносившийся из темноты.

«Как всё пройдёт? – терзался он. – А вдруг я умру? Или духу не хватит убить? Вдруг струшу?»

В этот миг всё вокруг казалось ему чужим: «Это не мои руки, не мой меч, не мой наставник, не моё дело…»

Но время шло. А он оставался. Не уходил. Принимал происходящую действительность.

И вот, настала ночь.

Эйвар смотрел в кромешную тьму, затмившую всё вокруг, кроме слабо горящего костра, отбрасывающего оранжевый свет. Тьма в лесу была не такая, как в открытом поле: она непроглядная, холодная, чужая. В такой мгле может подкрасться любая тварь, смотреть на них со стороны, выжидая момента для нападения. Ему вспомнился тот белокурый мальчуган, чьё бездыханное тело вернули родителям, и по спине пробежала дрожь. Он потянулся к мечу, перебарывая внутренний страх и говоря самому себе: «Я не умру сегодня. Я не умру сегодня».

Время пролетело быстро.

Ранд резко открыл глаза и поднял своё помятое от лежания лицо:

– Ты чего? – спросил он, увидев встревоженное лицо подопечного.

– Вспомнилось, как в детстве соседский паренёк в лесу потерялся. Нашли убитым.

Наставник широко зевнул:

– М-м, да? Как убили?

– Кикимора утопила.

– О, как? М-да, не повезло мальцу. Те твари могут часами убивать: топят до посинения, а потом вытаскивают, чтобы отдышался пару раз. И снова в воду.

– Да, да. Слышал.

– Ладно, пора! Не думай о смерти, думай как убивать будешь. – сказал наставник, зевая и медленно потягиваясь.

Эйвар стал спешно собирать мешок:

– Из-за твоего храпа я думал, нас услышат.

Ранд зевнул ещё громче, подобно волку, зазывающему стаю:

– У гоблинов хорошее обоняние. Если обосрешься, они за километр учуют, но на ухо глуховаты. Так, сумки оставим здесь. Прикроем всё добро, чтоб никто не спёр.

Эйвар пристегнул ножны к пояснице, щит на спину и главный атрибут Клинков: длинные кожаные перчатки, достигающие локтей и плотно облегающие руку. Каждая из перчаток застегивалась на четыре широкие застежки, сделанные из плотной и грубой кожи, служащие защитой от острых зубов.

Ранд выглядел собранным, его пристальный взгляд скользнул по дрожащим рукам Эйвара.

– Дыши глубже.

Эйвар стиснул зубы, но вслух не ответил.

«Сам знаю…» – подумал он.

Ранд проверил снаряжение, затем чиркнул кресалом, разжигая факел. Оранжевый свет заплясал в ночном лесу, отбрасывая зыбкие тени.

Языки пламени падали на широкую спину наставника. Он двигался бесшумно, уверенно, готовый к делу. Что-то в нём переменилось: в его осанке, в каждом движении сквозила молчаливая угроза что даже Эйвар чувствовал не по себе. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, и всё вокруг замерло, будто лес и вправду знал – придёт час расправы.

Ранд угрюмо прошептал:

– Когда дойдём, перевяжем нос и рот – вонь там лютая. И грязью обмажемся, чтобы не учуяли. Они будут спать. Я возьму вожака, ты – остальных. Один удар – глубоко, под самое ухо, чтобы сонную артерию зацепить. Или горло режь. Пока опомнятся – половину уже прикончим. Ясно?

Эйвар кивнул, сжав рукоять меча:

– Ясно.

Спустя несколько минут тенистый овраг принял их в свои владения. Они спустились бесшумно, как призраки, ступая по влажной земле. В полной тишине, нарушаемой лишь редкими всплесками реки, они шли вдоль берега, пока впереди не обозначился зияющий провал гоблинской норы.

Ранд остановился и вырвал из земли комок жирной, вонючей тины. Не говоря ни слова, он начал методично обмазывать лицо и руки, покрывая кожу темной массой. Эйвар последовал его примеру – вскоре две абсолютно черные фигуры с блестящими в темноте глазами стояли у входа в нору.

Наставник достал из мешка две промасленные тряпки. Одну он передал Эйвару, другой плотно обмотал нижнюю часть лица. Без слов, лишь кивком, они подтвердили готовность. Серебряные мечи, вынутые из ножен, холодно блеснули в ночи.

Эйвар смотрел на зияющий чёрный диск норы – что там внутри? Его колени дрожали, руки тряслись. Один шаг. Всего один шаг, чтобы стать частью тех историй, о которых так много говорят.

Пора.

Две тени бесшумно исчезли в черной пасти норы.

Каждый сантиметр пути давался с трудом – тоннель оказался настолько узким, что Эйвару пришлось ползти, втискиваясь между сырых стен, а руки и ноги скользили по глине. Петляющий проход казался бесконечным, пока впереди не забрезжил мерцающий оранжевый отсвет.

«Костёр?» – мелькнула у Эйвара мысль, когда едкий смрад вдруг ударил в лицо.

И вдруг – простор.

Тоннель резко обрывался, открывая зрелище, от которого кровь стыла в жилах. В тусклом свете факелов лежали горбатые тени: кривые конечности, клыкастые рты – гоблины. Настоящие, живые, вонючие. Их логово, пропитанное запахом гнили и дыма, оказалось куда отвратительнее любых рассказов.

Тьма в пещере была густой, липкой, словно сам воздух пропитался испарениями гнили. Сырой, удушливый смрад – смесь разлагающейся плоти, мочи и чего-то кислого, протухшего.

Гоблины спали, свернувшись в клубки, в тусклом свете их синяя кожа блестела от жира и пота. Ребра выпирали так резко, будто вот-вот прорвут кожу. Длинные носы, усыпанные прыщавыми наростами, подрагивали во сне, втягивая зловонный воздух. А из полуоткрытых ртов сочилась густая слюна, смешанная с остатками полупереваренного мяса. Один из гоблинов выделялся: толстый, раздутый, он лежал на возвышении из грязных тряпок и костей. Его живот, покрытый сине-багровыми растяжками, колыхался при каждом храпе. Лицо было широким, свиноподобным, с дряблыми щеками, почти плоностью скрывавшими крошечные, заплывшие глазки. Тонкие ручонки, как у младенца, судорожно сжимали объедок – полусгнившую крысу, из которой еще капала черная слизь.

Каждый из гоблинов спал в своем гнезде – кучах мусора, склеенных грязью, экскрементами, переплетённых ветками и костями, между которыми что-то шевелилось – тараканы? Личинки?

Но хуже всего была яма в дальнем конце пещеры, заполненная тёмными силуэтами – раздутые трупы, плавающие в чёрной жиже посреди двигающейся массы белых, жирных личинок. Вокруг летали сотни, а может, тысячи мух: они вились плотным, жужжащим облаком, садясь на трупы, гоблинов, на самого Эйвара. Жирные, мохнатые, они лезли в нос, в уши, в уголки глаз, их липкие лапки щекотали кожу, а крылья хлопали прямо по векам.

Ранд жестом обозначил направление – он к вожаку, Эйвару к гоблину, храпевшего справа.

Заняв позицию, взгляды Клинков пересеклись. Затем медленный, почти незаметный кивок.

Серебряные мечи вынырнули из тьмы одновременно – холодные молнии, замершие на мгновение перед ударом. Воздух будто сгустился, время замедлилось. Эйвар смотрел прямо на него – гоблин спал мирно, подёргивая ногой, не ведая, что над ним склонилась смерть.

Каждая капля пота на спине Эйвара ледяной иглой впивалась в кожу.

«Сейчас. Сейчас твари будет больно. Сейчас она умрёт».

И мечи устремились вниз.

Один быстрый удар – из шеи хлынула густая черно-красная кровь. Существо захлёбывалось, его огромные жёлтые глаза уставились на убийцу растерянно, испуганно. Эйвар замер, наблюдая как существо корчится.

– Следующий! – прошептал Ранд.

Гоблин, до которого добрался Эйвар, успел лишь растерянно попятиться назад, подняв в страхе тощие руки, когда серебряный меч вонзился ему в грудь. Тонкая грудная кость на миг задержала лезви. Хруст – лезвие провалилось вниз. Пронзительный визг разорвал воздух. Охотник, стиснув зубы, надавил на меч – острие вышло с другой стороны, звякнув о камень.

Сбоку Ранд методично добивал уже третьего, беспомощно машущего руками, пытаясь остановить режущее его лезвие. Гоблин дёрнулся в последней агонии и обмяк. Ранд только закончил с ним, когда неожиданно из темноты выполз шестой – дряхлый, со старой морщинистой кожей и скрюченными парализованными ногами.

Его беззубая пасть шевелилась, издавая булькающие звуки. Не успев проползти и метра, Ранд поднял сапог и что есть силы наступил на его голову. Хруст. Существо захрипело. Ещё удар ногой. Ещё раз. Хрип. Визг. Хруст. Сапог проваливался всё глубже в размозжённый череп. Подошва блестела от крови и мозгов. Охотник затаптывал его с особым остервенением, злостью. Тело старого гоблина подрагивало. Тот продолжал его топтать, пока существо не перестало дёргаться.

Эйвар стоял, не в силах отвести взгляд.

Ранд тяжело дышал, отряхивая сапог:

– На этом, думаю…

И тут раздался внезапный скулёж. Оба Клинка обернулись: в дальнем углу, прижавшись к стене, дрожала самка гоблина. Её черты были менее грубыми, грудь обнажена, а округлившийся живот неестественно выпирал из-под кожи. Глаза, широкие от ужаса, метались между охотниками.

– Беременная. Если оставим – будет выводок.

Эйвар был растерян:

– Ч-что делать?

Ранд замер, его взгляд был прикован к дрожащей в углу самке. Глаза гоблинши расширились от ужаса, она не издавала ни звука, упёршись спиной в стену.

Наставник встал над её маленьким беспомощным телом, его пальцы побелели от силы хватки на рукояти меча. Охотник резко вдохнул через нос, веки дрогнули.

Он принял решение. Занес клинок.

Сейчас ударит.

– Стой! – прокричал Эйвар.

Лезвие скользнуло в темноте. Гоблинша инстинктивно обхватила живот.

Эйвар зажмурился, не желая этого видеть.

Прошла секунда и звук… “Дзинь!”

Звон?

Подопечный открыл глаза – меч Ранда вонзился в стену в сантиметре от её лица. Он вплотную посмотрел на неё безумным взглядом и грозно заревел, словно медведь:

– Ааа! Ааа!

Гоблинша дрожала в страхе.

Ранд яростно кричал:

– Людей. Не. Есть. Смерть! Людей. Не. Есть. Смерть! Смерть!

Он замолчал, уставившись на неё.

В ответ послышался её тонкий, скулящий голос:

– Смерть. – её глаза дрожали, умоляя о пощаде, – Смерть. Смерть.

Ранд встал, протер об себя окровавленный меч, серебро вновь засияло и показал его гоблинше:

– Смерть.

Воцарилось молчание.

Наставник кинул взгляд на ошеломлённого подопечного:

– Что?

Эйвар молчал, находясь между гранями реальности и безумия, надышавшись кровавыми парами жестокой расправы и ошеломлённый актом неожиданного милосердия.

Ранд направился к трупу вожака, положил его тело прямо, одним широким взмахом отрубил ему голову и бросил её в мешок – доказательство о проделанной работе. Он осмотрел всё вокруг – ничего полезного, кроме гоблинских копий и ножей, он не нашёл.

Эйвар подошёл к краю дальней ямы – его окатило волной тошнотворного зловония. Вязкое месиво из запёкшейся крови и гноя кишело тысячами белых личинок, облепивших разлагающиеся трупы. Тёмная жижа переливалась через край, медленно растекаясь по земле. Каждый сантиметр дышал смертью – воздух был настолько густым, что его можно было почти жевать.

Он почувствовал, как желудок резко сжался, а слюна во рту стала противно-горькой. Попытался судорожно сглотнуть, стиснув зубы, но ком подкатил к горлу снова.

На дне, среди тёмных силуэтов, лежало нечто, заставившее его кровь стынуть.

Женщина.

Её платье было разорвано в районе живота – клочья ткани застыли в бурых подтёках. Брюшная полость зияла пустотой, словно выскобленная изнутри. На месте лица остались лишь нижняя челюсть с ровными белыми зубами да клочья кожи, свисающие с височных костей. Длинные золотистые волосы наполовину утонули в смрадной массе. Левая рука ниже локтя была обглодана дочиста.

Появился Ранд.

Его лицо не дрогнуло, когда он схватил бездыханную руку и сильным рывком вытащил тело из ямы. По ране на шее было понятно – та самая девушка с привала.

Ранд наклонился и грубо перевернул её правую руку, коснувшись холодной и липкой кожи. Браслет, покрытый тёмными пятнами, тускло блеснул в отсветах костра. Он резким движением сорвал украшение и, не глядя, швырнул его в мешок.

И на этом не остановился.

Опустившись на колени, наставник погрузил руки в тёмную густую жижу на дне ямы. Его пальцы методично ощупывали дно, выуживая из отвратительной массы то скользкую пуговицу, то гнилой клочок ткани, то слипшуюся прядь волос. Всё, что хоть что-то могло стоить, он с одинаковым хладнокровием бросал в свой кожаный мешок.

Эйвар смотрел, не понимая, как наставник может, опустив руки по самые локти, дышать вонючими парами и не обращать внимания на жужжащих вокруг него мух.

«Мерзко…» – подумал он про себя.

Закончив поиски, Ранд указал на труп:

– Тащи на выход.

Обратный путь превратился в кошмар. Эйвар полз на коленях ногами вперёд, а перед глазами болталась её опустевшая голова, словно кровавая чаша, с плескающейся на дне кровью, которая выплёскивалась то на землю, то на его перчатки.

– За волосы тяни, – приказал Ранд, – Быстрее будет.

Эйвар, не веря в то, что он делает, с отвращением схватил копну грязных золотистых волос и туго обмотал их вокруг своей руки. Тело и вправду стало проще тащить. Так он полз несколько минут, вспоминая картины убийств хаотично сменявшихся друг за другом. Проклятый тоннель не заканчивался.

В какой-то момент ему стало не хватать воздуха, охватила лёгкая паника. Стало тошно. Захотелось бежать. Плотная стена паники подступала всё ближе, уже тесня остатки чистого разума.

Но вот он, момент! И выход.

Эйвар сорвал с лица повязку – в нос ударила свежесть. Лесной воздух!

Надышавшись, живот охватило спазмом, ком подкатил к горлу, он уже не мог сдержаться – рвотная масса наконец вышла из него. Снова позыв. И снова рвота. Глаза прослезились. Желудок скрутило. Снова рвота. После мучительных спазмов и рвотных масс, желудок наконец отпустило.

Тело очистилось. Он громко сплюнул остатки.

Теперь лучше.

Эйвар зашёл по колено в реку и начал судорожно отмываться. Из прозрачно чистой вода тут же обрела цвет трупной жижи, стекаясь с его кирасы, лица, перчаток.

На всё это Ранд смотрел со спокойствием, задумчиво и молча. Он не спеша снял с лица повязку, встал на одно колено и принялся отмываться. Затем вытащил из мешка то, что нашёл на дне трупной ямы. Тщательно моя побрякушки и внимательно разглядывая каждую, бубня:

– Хлам, и это хлам, и это. Оу… – он поднял из воды руку, держа в ней широкий браслет, снятый с трупа, – Ха! Кажись, серебряный! И гравировка какая… Вот это улов! Неплохо, неплохо, – Ранд довольно посмотрел на Эйвара и хитро подмигнул ему. – Ничего, молодой, придёт и твоё время, тоже подзаработаешь.

Но подопечному было плевать на его находки – перед глазами стояла та пещера, наполненная трупами, жужжащими мухами и всхлипывающими от боли гоблинами. Теперь же, когда над ними сияли ночные звёзды, а вокруг царила тишина, он словно растерялся из-за резкой смены обстановки. Там, в норе – сущий кошмар, а здесь – лишь ели и тихая река.

Ранд, дождавшись, когда подопечный переведёт дух, похлопал его по плечу:

– Ну всё, пойдём. Надо закончить дело.

Они молча вцепились в её холодные конечности и понесли. Вытаскивая труп из оврага, они спотыкались – то нога проваливалась в грязь, то руки соскальзывали с мокрой кожи, постоянно роняя тело девушки в гнилую листву, пока Клинки, ругаясь сквозь зубы, снова не поднимали её.

Эйвар, с трудом переставляя ноги под тяжестью ноши, хрипло спросил:

– А… гоблинша?..

Ранд, кряхтя, поправил хватку на запястье трупа:

– Родит… через пару дней… Выживет…

– И… людей не тронет?

– Запомнит нас… – он резко перехватил тело, чтобы не уронить. – Будет бояться… как огня…

– Детёныши?..

– Такие же… как мать… Хватит болтать… неси…

Выйдя из оврага, они потащили её через тихий ночной лес. Эйвар думал, как они выглядят со стороны: двое подозрительных и окровавленных бродяг волочат труп девушки посреди ночи.

Потом он стал думать: «Почему Ранд пощадил самку? Потому что была беременна? Хм… Я детёнышей крыс тоже не смог бы убить. Может поэтому… Гоблинша ведь куда человечнее грызунов».

Дойдя до лагеря, конь Эйвара при виде их беспокойно затоптался и громко заржал, встав на дыбы и дико вращая глазами. Лошадь же Ранда лишь настороженно навострила уши, с любопытством наблюдая за всем этим – за годы службы она безошибочно узнавала хозяина, в каком бы он состоянии ни находился.

– Тише, тише! – успокоил её Эйвар. – Это ж я.

Конь, услышав знакомый голос, перестал брыкаться, продолжая нервно фыркать.

Ночь опустилась густая и беззвучная, лишь высокие травы лениво колыхались в такт ветру, да дубы перешёптывались листвой – прекрасная картина, если бы не два Клинка, застывшие над изуродованным телом, чья неестественная поза и зияющие раны кричали о насилии громче любого вопля.

Ранд грузно присел возле трупа и, вылив на грудь воды, стал отмывать её от грязи:

– Хм, кожа молодая, – заметил он и принялся чистить руки, – Видать, юная была. Умела писать. – он снял перчатку и стал ощупывать края её платья, – Эльфийский шёлк. Такое простолюдинам не купить. – Ранд поднялся и, почесав затылок, заключил. – Она из знати.

Эйвар удивлённо посмотрел на неё:

– А что она тут делала?

– Да чёрт её знает. Ты это, проверь-ка, нет ли у неё записки с собой.

Подопечный непонимающе заморгал:

– Где проверить?

– А куда они все свои платочки да записки кладут? У груди, конечно.

Он чуть не возмутился вслух, но вовремя прикусил язык.

«Ещё и грудь у трупа не трогал».

Платье было вспорото в районе живота, откуда и вырвали все органы. Грудь же, как назло, была не тронута.

Эйвар, стараясь не смотреть на лицо покойной, скользнул рукой под плотный воротник её платья. Он торопливо, почти небрежно, провел ладонью по груди, пытаясь нащупать сквозь ткань хоть какую-то твёрдость – конверт, свёрток, любую зацепку. Но под пальцами была лишь холодная упругость тела. Никакой записки он не нашёл.

Он высунул руку:

– Ничего.

– Нету? Хмм,– Ранд скрестил руки, о чём-то раздумывая, а затем махнул рукой, – Ну ладно. Хоть грудь потрогал! Небось, в первый раз, а? Хах! – он захохотал, похлопывая по спине ошеломленного Эйвара, – Ладно, шучу.

Отойдя от смеха, наставник посмотрел на тело:

– Мда, что ж ты тут делала? Чья-то ведь дочь. И у платья узоры интересные, раньше я таких не видал. Не здешняя, видать.

– Не здешняя?

Ранд пристально осматривал края её платья:

– В Фарентоле наша знать такие узоры не носит.

– Так она ещё и не из нашей провинции…

– Совсем издалека.

Эйвар изумлённо уставился на труп. Всю свою жизнь он прожил в Фарентоле – людской провинции, но Хэверглен находился на важном торговом пути, поэтому он повидал странников разных рас и провинций. И даже так подобные узоры он видел впервые.

– Что с ней делать будем? – растерянно спросил подопечный.

– Тут оставим. Не с собой же нести.

– Даже закапывать не станем?

– Конечно, закопаем. А то волки или нечисть какая ещё учуют. В канцелярии скажем, где она. Надо будет, сами придут, – неожиданно Ранд сморщился от боли и потянулся к уху, – Чтоб меня…

– Чего? – заволновался Эйвар.

– Походу, одна из тварей успела достать. Мм, видать, когтем ухо порвало.

Ранд аккуратно промочил ухо водой и достал из мешка чистые бинты и небольшой пучок мариаллы: разжевал её и приложил слюнявую массу к порванному участку:

– Хорошо, что не укус.

Тщательно перебинтовав голову, Ранд теперь выглядел как отъявленный бандит: грязный, в шрамах, с окровавленной повязкой на голове:

– Могилу выкопай. Только не слишком глубокую, не хочу здесь долго оставаться, – он с недоверием посмотрел на окруживший их тёмный лес.

Эйвар достал из снаряжения маленькую лопатку, измерил рост девушки, чтобы она могла лечь в полный рост, и принялся копать. Спасибо фермерской жизни – он выкопал яму в два счёта и принялся выравнивать стенки, чтобы у могилы был ухоженный вид.

– Ты ещё ей надгробие сделай, олух.

– Да думал края подравнять…

– Думай меньше, тебе вредно, – Ранд подошёл к трупу и схватился за её ноги, – Когда узнают, что она из знати, её завтра же выкопают. Была бы крестьянка, так и сгнила бы здесь. Этой ямы хватит. Давай, укладываем.

Они положили её в яму. Ноги девушки немного выходили из краёв, поэтому Ранд грубо подопнул их, чтобы вместилось всё тело.

У Эйвара пронеслась мысль: «Так грубо… Будто она мусор какой-то. Она ведь недавно ещё дышала, были планы на жизнь…»

Ему стало её жаль.

Закидав могилу землёй, Эйвар встал на колени и тщательно, почти с нежностью, разровнял ладонями свежий холмик, будто укрывая покойную холодным одеялом земли.

Собрав снаряжение, Клинки вскочили в сёдла и тронулись.

Они наконец вышли в поле, и Эйвар в последний раз посмотрел на тёмную полосу дубового леса: тихого, спокойного, безмолвного. И не подумаешь, что недалеко закопано тело, а под его корнями прорыты смердящие норы. Он был рад покинуть это место – не вспоминать больше её труп, забыть вонь трупной ямы.

Ночное небо, усыпанное звёздами, купалось в переливах изумрудного Рийя и пурпурной Святи. Лошади шли неторопливой рысью, их гривы колыхались в такт дыханию прохладного ветра, пахнущего полынью и мёдом ночных цветов.

Спустя несколько часов пыльной дороги Клинки наконец вышли на каменное полотно Верисдорской дороги. Даже в этот предрассветный час по нему брели запоздалые путники – одинокие торговцы с понурыми мулами и вооружённые странники, сжимавшие в потных ладонях дымящиеся факелы. Их взгляды, полные страха, скользили по кровавому виду Клинков, невольно ускоряя шаг.

Эйвар сквозь пелену усталости едва замечал этот испуг – веки налились свинцом, а в висках пульсировала тупая боль. Впереди зазвенели доспехи и вспыхнули три факела. На мантиях всадников был изображён герб оленя – Хэвергленский патруль.

– Стой! – старший патрульный выставил вперёд арбалет, бросая на них настороженный взгляд, – Откуда такие?

Ранд, не спеша, развернул пергамент с печатью гильдии, затем извлёк из мешка голову вождя. Мутные глаза гоблина были неподвижны, а из разреза на шее стекала густая тёмная кровь, окрашивая кожу и ткань в багровые пятна.

– Клинки мы, – проворчал наставник, протирая перепачканный кровью медальон, пока стражи, кривясь, перешёптывались.

Старший махнул рукой:

– Ступайте. Хоть бы помылись, храни меня Единый… А то ходите, народ пугаете.

Когда факелы патруля растворились в темноте, а копыта вновь застучали по плитам, впереди уже виднелись огни Хэверглена – жёлтые, тёплые, манящие.

Первые лучи рассвета золотили крыши спящего города, когда наконец прибыли измождённые Клинки. Эйвар едва держался в седле, его голова то и дело клонилась, а веки слипались в такт мерному шагу усталого скакуна – казалось, ещё мгновение, и он рухнет прямо на дорогу, погрузившись в сон.

Добравшись до центрального района, Ранд, не теряя времени, направился в канцелярию:

– Жди здесь. Я быстро.

Новый день молодой Клинок встречал с воспалёнными веками и, прислонившись к холодной стене, покачивался от усталости. Город ещё не проснулся – ни дымка из печных труб, ни сдержанного гула голосов. Только предрассветная синева и хрустальная роса на камнях, которую он уже не мог воспринимать без мысли о крови.

Эйвар представил горожан, всё ещё укутанных в тёплые одеяла, их ровное дыхание, безмятежные сны, когда вдруг он задался вопросом: а ему оно надо? Вся эта грязь, весь этот ужас, случившийся в одну ночь… Сколько ещё впереди? Сколько ещё рассветов он встретит в пропахшей потом и кровью одежде, пока другие мирно спят?

Мысль, робкая и крамольная, набирала силу: «А может, бросить всё? Пока не поздно. Пока не вышел Ранд. Всего один шаг… в сторону… в переулок. Прочь отсюда! И утро буду встречать с хлебом, а не гнилью, с семьёй, а не один».

Он уже почти решился. Мысленно перенёс вес на правую ногу, готовый оторвать каблук от мокрого камня.

«Давай… – подгонял он себя, – пока не поздно…»

В этот миг раздался скрип двери за его спиной, и на пороге возник знакомый силуэт. И внутри Эйвара что-то щёлкнуло, сдвинувшись на своё место с безжалостной окончательностью.

– Поздно, – прошептал он самому себе и, выпрямив спину, повернулся навстречу наставнику.

Ранд швырнул ему в руки туго набитый кошель. Двести кровен звенели внушительной тяжестью, отогнав от Эйвара гложущие мысли – он подавил удивлённую ухмылку, вспомнив, что даже с десяток таких монет обеспечивали выпивкой и едой на несколько дней.

Ранд усмехнулся, заметив блеск удивления в глазах подопечного.

– Тяжёлый, да?

– Впервые держу столько, – Эйвар сдержанно потрогал кошель, будто проверяя, не привиделось ли.

– Щит получше возьми. На хорошую кирасу этого всё равно не хватит.

Наставник достал из сумки потрёпанный том и гордо сунул Эйвару в руки:

– Бестиарий Низшей Сферы.

Ранд с довольным видом смотрел на то, как воодушевлённо его подопечный смотрел на книгу, сжимая в руках массивный фолиант в потёртом чёрном переплёте. Страницы пожелтели от времени и местами покрылись тёмными пятнами. Сквозь эту мрачную патину времени проступало истинное величие книги: тончайшие золотые виньетки обрамляли каждый заголовок, а иллюстрации существ были выполнены с пугающей анатомической точностью. Книга несла в себе великие знания, пронесённые сквозь века, обучив не одно поколение охотников на нечисть. Ничего подобного прежде Эйвар не держал. Слова благодарности застряли в горле – ум путался в обрывках мыслей.

Он хотел сказать что-нибудь в знак благодарности, но его внимание переключилось на странное оживление: в столь ранний час жители стали выходить из домов, стекаясь к главным воротам. Только теперь он разглядел – весь Хэверглен преобразился: улицы пестрели бело-золотыми штандартами, а с крыш свисали имперские знамёна – Золотой Дракон, сжимающий в лапе золотую монету.

Толпа росла на глазах. Купцы в расшитых камзолах теснились рядом с оборванными нищими, наивные зеваки – с проворными карманниками. И тут Эйвар вспомнил – Хэверглен ожидал Имперскую Армию.

Смертельно уставший, Эйвар ощущал непреодолимое желание увидеть солдат.

Он бросил вопросительный взгляд в сторону наставника:

– Пойдёшь смотреть?

Ранд лишь разочарованно покачал головой. Его глаза на мгновение сверкнули холодным раздражением, прежде чем он отвернулся. Однако Эйвар, уже увлечённый предвкушением зрелища, не придал этому значения.

Он присоединился к толпе, теснящейся у края дороги. Горожане стояли плотными группами, их лица светились возбуждением, а голоса сливались в непрерывный гул оживлённых обсуждений. Дети носились между взрослыми, их восторженные крики и смех звенели в воздухе, пока они играли в имперских солдат, размахивая воображаемыми мечами. За столь короткое время казалось собрался весь город.

Эйвар с трудом протиснулся к обочине, совершенно не замечая обращённых на него презрительных взглядов горожан.

Величественный боевой рог прорезал утренний воздух, и толпа замерла в благоговейном трепете. Через распахнутые Западные ворота Хэверглена хлынула величественная колонна Имперской Армии.

В авангарде шествовала тяжелая конница – рыцари в ослепительных латных доспехах, чьи пластины из светлого серебристого металла сверкали в лучах Рийи и Святи. Каждый всадник, высокий и широкоплечий, держал шлем на сгибе левой руки, открывая суровые, выбритые лица. Их эригорские кони, массивные как скалы, звонко бряцали доспехами, а длинные клинки мечей ритмично лязгали о стальные набедренники. Кавалерия была подобна ожившим башням, гордо и величаво смотря на собравшихся вокруг зевак.

За ними мерным, гулким шагом следовали отряды пехотинцев. Их длинные пики с трепещущими треугольными флагами вздымались ровным частоколом. Закрытые забрала делали их безликими, словно ожившими доспехами, клацавшими в один ритм.

Затем появились высшие эльфы – боевые маги. В белоснежных мантиях и позолоченных доспехах. Их неестественно высокие, стройные фигуры, бледно-золотистая кожа и бездонные черные глаза внушали благоговейный страх. Они были носителями магии разрушения, способной разом уничтожить десяток жизней, поэтому считались одними из самых опасных воинов армии.

За ними, словно тени, скользили лесные эльфы. Их стройные фигуры в изящных кожаных доспехах казались почти невесомыми – каждый шаг был настолько плавным, что создавалось впечатление, будто они плывут над землей. Длинные светлые волосы, заплетенные в боевые косы, развевались за их спинами, где красовались изогнутые ясеневые луки и колчаны со стрелами. У бедер мерцали изящные клинки – знаменитые эльфийские ножи. Их защита была легкой – прочная кожа, усиленная серебряными нитями. Они не нуждались в тяжёлых доспехах; их стихия – скорость и грация.

За силуэтами лесных эльфов внезапно накатила волна первобытного ужаса. Два орка-всадника, восседавших на исполинских боевых волках, двигались подобно живой крепости из мышц и ярости. Их огромные торсы, покрытые бронированными пластинами, дышали мощью – каждый мускул словно был высечен из горной породы. Свисающие косички, переплетенные с железными кольцами, звенели в такт шагам. Бивни, торчащие из нижних челюстей, были испещрены боевыми зарубками, а горящие жёлтые глаза метали молнии на всех, кто осмеливался встретиться с ними взглядом. Их волки – настоящие монстры размером с коня – рычали низко и страшно, обнажая кинжаловидные клыки. Вооружение орков говорило само за себя: два изогнутых ятагана с зазубренными лезвиями, круглые кожаные щиты и пучок метательных копий, способных пронзить врага насквозь. Но страшнее оружия была их первобытная ярость – казалось, сам воздух дрожал от их боевых кличей на грубом оркском наречии.

Глядя на всё это величие, Эйвар вдруг осознал, что грязь его одежд и убогость снаряжения становятся особенно очевидными на фоне этого великолепия. Один серебряный клинок и кляча – всё, что выдала ему гильдия… Видимо, так ценила его империя?

Он смотрел то на свою старую помятую кирасу, то на сияющие доспехи солдат, вновь своя кираса, и вновь латы солдат. Горькая усмешка скривила его губы от осознания: с его прошлым Имперская Армия была для него закрыта.

Его окатила невероятная обида, несправедливость, жалость к себе. И пока армейская колонна продолжала идти под крики и рукоплескания горожан, Эйвар горько вздохнул и пошёл восвояси, пробиваясь сквозь плотную толпу.

Всю дорогу он был погружен в тяжёлые раздумья о выборе, который сделал, пока не добрался до своей фермы, где семья уже трудилась в огороде. Увидев его окровавленную одежду и потухший взгляд, родители лишь молча переглянулись и, не сказав ни слова, вернулись к работе.

Он бросил на них краткий взгляд.

«Ага, чего меня жалеть? Сам напросился… Небось, довольны».

В своей крохотной комнатушке он начал медленно раздеваться, словно вместе с доспехами он снимал с себя груз сегодняшних событий. Кираса с глухим стуком рухнула на пол, следом за ней – меч, сапоги, пропитанная кровью одежда.

Вздохнув, он повалился на жесткую кровать, но сон не шёл.

Отогнав печаль, в голову полезли другие мысли. Перед глазами снова и снова всплывали два лица Ранда: то самое, искажённое немой яростью, когда он методично, удар за ударом, превращал голову гоблина в кровавую кашу; и другое – неожиданно человечное, когда его рука с мечом дрогнула перед беременной самкой.

Две крайности одной профессии. Две правды, сосуществующие в одном человеке. Эйвар закрыл глаза, чувствуя, как в груди разгорается странное, новое для него чувство – не страх, а скорее любопытство. Каким из этих двух людей предстоит стать ему?

Мысли о мертвой девушке продолжали кружиться в голове: «Кто она? Откуда?»

Этот день выжег его душу дотла – гоблины, кровь, жестокость и милосердие Ранда… Позже ему предстояло осмыслить этот опыт, выковать из него свою собственную правду. Но не сейчас. Сейчас мир сузился до жесткой кровати, до тяжести неподвижных конечностей и спасительного забытья. Сознание затуманивала свинцовая усталость. Глаза сами собой закрылись, и он провалился в беспамятный сон.

Прошло несколько часов.

Сон еще висел на Эйваре тяжелыми, липкими паутинами, когда сквозь дрему в сознание вполз странный звук – кто-то осторожно скребет ногтем по дереву. Неясный, но настойчивый скрежет заставил его застыть. Не открывая глаз, он стал вслушиваться.

Звук повторился – теперь ближе, отчетливее.

Прямо у его кровати.

Ледяные пальцы страха сжали горло – знакомый скрежет… тот самый, когда в предсмертной агонии гоблины скребли когтями по камню пещеры.

«Не может быть…» – мелькнуло у него в голове.

Тело пронзила дрожь – существо под его кроватью?

Он резко вскочил. Рука потянулась к мечу. И в полумраке мелькнула… знакомая морда и пара круглых тёмных глаз.

– Уф, это ты… – сорвалось у него, и он рухнул на кровать, чувствуя, как адреналин медленно отступает. – Ты меня напугал…

В полумраке комнаты сидел его пёс – лохматый комок с теплыми карими глазами, виновато смотрящими на него из-под мохнатых бровей, словно извиняясь за то, что разбудил его. Эйвар не смог сдержать улыбки. Его пальцы погрузились в мягкую шерсть, нежно взъерошивая её вокруг морды. Пёс тут же зажмурился от удовольствия и радостно задышал, выпуская из пасти горячий воздух и что есть сил виляя хвостом.

Эйвар усмехнулся:

– Ну что, идём?

Пёс мгновенно преобразился – уши торчком, в глазах неподдельная радость. Он заплясал по тесной комнате, стуча когтями по полу. Когда дверь наконец распахнулась, пёс рванул вперёд, навстречу яркому дню, пышным кронам яблонь и свежей изумрудной траве.

Вишнёвые ветви гудели от пчёл, собирающих янтарную пыльцу, а на прогретой скамье, свернувшись белым пушистым клубком, мурлыкал упитанный кот. Старая калитка привычно поскрипывала на ветру.

Прищурившись, Эйвар вдыхнул этот покой – после вчерашнего кошмара мир снова казался простым и добрым.

Он лениво потянулся, когда вдруг – ой! – правое плечо охватила резкая боль.

«Наверное, перестарался с мечом», – подумалось ему, вспоминая, как усердно колол гоблина.

Зайдя обратно в комнату, Эйвар только успел одеться в чистое, когда в распахнутое окно залетел большой чёрный ворон с миниатюрной эмблемой Гильдии Клинков на лапе – работа.

Достав свёрток из его лапы, он прочёл:

Встретимся у портного Альберта Лонсело. Выходи сейчас же. Ранд.

«Что-то серьёзное… – подумал Эйвар, – А то зачем спешит…»

Он подвязал серебряный клинок и вышел во двор, оставив на полу окровавленную грязную кирасу вместе с перчатками.

– Ай, позже почищу, – сказал он себе и быстрым шагом направился к калитке, когда на крыльцо дома вышли родители, видимо ожидавшие, когда он проснется.

Отец потянулся, сонно зевая:

– Вот те на! Уже на ногах!

Мать, поправляя складки поношенного льняного сарафана, бросила колкий взгляд:

– Лучше б по хозяйству так помогал, чем на всякую дрянь охотиться.

Эйвар лишь отмахнулся:

– Гильдия написала, работа есть.

Но, вспомнив, он быстро вернулся в комнату, откуда достал толстый звенящий мешок и передал его удивлённому отцу.

У мамы же получилось остаться непринуждённой куда лучше:

– “Гильдия написала”, – иронично изобразила она сына, – Ну иди-иди, коль гильдия зовёт.

– Ещё больше заработаю! – крикнул Эйвар вслед и вышел из фермы, шепча себе под нос:

– Кровен тут больше, чем с вашим огородом, – махнув на прощание, он направился в город.

– Альберт Лонсело, – повторял он про себя, миновав несколько фермерских участков и выйдя на главную дорогу.

В этот момент земля под ногами задрожала – навстречу двигался караван гномов.

Три массивных вагона, каждый запряжён парой исполинских лошадей, с блестящей от пота шерстью. Груз впечатлял: горы бочонков с резными узорами, свёртки драгоценных тканей, загадочные металлические формы, укрытые плотным брезентом.

Гномы в кованых доспехах, с развевающимися на ветру рыжими бородами, перекрикивались на своём наречии. Но самое странное – это ритмичный лязг и скрежет, доносящийся из-под брезента.

От поднявшегося шума деревенские куры встревоженно закудахтали.

Эйвар прижался к обочине, пропуская грохочущую процессию, испытывая скрытую неприязнь к гномьим караванам. Всё в них раздражало: грохот колёс, пугающий скот; грубые, вечно переругивающиеся между собой гномы и их высокомерные взгляды.

Но больше всего тревожило другое – те самые загадочные грузы, тщательно укрытые брезентом. По всему Хэверглену шептались, будто под этими полотнами скрываются железные люди – без сердца, без ума, слепо повинующиеся лишь приказам гномов.

Эйвар брезгливо сморщился, когда караван поравнялся с ним, и из-под покрывала донёсся жутковатый лязг – словно огромные шестерёнки скрежетали в такт шагам невидимого механизма.

Эйвар, стараясь держаться подальше от грохочущих повозок, невольно встретился взглядом с одним из гномов. Тот, низкорослый и широкоплечий, с огненно-рыжей бородой и круглыми, как полированная бронза, глазами, невозмутимо курил трубку, выпуская кольца дыма, глядя на него тяжёло, изучающе, насмешливо. Вдруг ему на плечо ловко вскарабкалось нечто, от чего у Эйвара похолодела кровь – механический муравей размером с крупного кота, состоящий из блестящих пластин и шестерёнок, с изумрудными глазами-линзами, беспристрастно смотревшими по сторонам, пощёлкивая металлическими жвалами.

Эйвар отпрянул, чем вызвал громкий, раскатистый смех гнома. Тот потрепал своего металлического питомца, выпустив очередное кольцо дыма.

Юный Клинок поспешил уйти, но ледяное чувство страха не отпускало. Эти существа, рождённые в недрах гномьих кузниц от брака магии и технологии, были для него воплощением кошмара. Как может жить то, в ком не бьётся сердце? Не дышит грудь? Не течёт кровь?

Его рука непроизвольно сжала рукоять меча, когда он ускорил шаг, оставляя позади лязгающий кошмар и смех его создателя.

Идя по узкой каменной улице, среди стройных рядов невысоких зданий, он застал сцену между группой магов-новичков и городскими патрульными.

– Магия на улицах запрещена! Только по необходимости! – строго произнёс старший патрульный, схватив за плечо самого юного мага.

– Да я всего то чиркнул огоньком! – оправдывался перепуганный парень, с неподдельным страхом в глазах.

– Объяснишь это в гильдии, – безразлично отмахнулся стражник, уверенно направляя его за собой. – А ну, пошли!

Группа юных магов, ещё недавно такая шумная, покорно поплелась за патрульными, понурив головы.

«Ох, и влетит им, – подумал про себя Эйвар. – Ну ничего, за такое не исключат. В следующий раз дважды подумают».

Мастерская Альберта Лонсело находилась рядом с центральной площадью. По обеим сторонам главной улицы выстроились магазины с блестящими витринами, прозрачными фасадами и тесными переулками.

Мастерская портного – узкий дом с витиевато украшенной дверью, над которой висела вывеска в виде гигантской золотой иглы, медленно покачивающейся на ветру.

Зайдя в ателье, он уловил прохладный воздух, в котором витали запахи лаванды и воска. Стены были увешаны каскадами роскошных тканей: бархат, мерцающий, как ночное небо, шелка, переливающиеся как крыльями стрекоз, и тяжёлые парчовые полотна, расшитые серебряными паутинками. На прилавках лежали ножницы с рубиновыми рукоятями и катушки нитей, сверкающих, как застывшие капли росы.

Со стороны внутреннего двора ателье доносился чей-то голос.

«Наверно, мастер», – подумал Эйвар и проследовал за голосом.

Открыв дверь во внутренний двор, он попал в сад, окружённый высоким каменным забором. Внутри цвело буйством красок: розы, лианы, журчали небольшие фонтаны, бьющие искрящейся водой. Среди всей этой красоты стояла большая золотая клетка, откуда доносились писклявые голоса. Эйвар подошёл к клетке и увидел, как внутри сидели феи, поедая мелко нарезанные кусочки яблок. Прекрасные создания были не больше ладони, с переливающимися крыльями, как у стрекоз, их кожа мерцала легким перламутром, миндалевидные синие глаза и тонкие, как паутина, волосы были собраны назад. Каждый раз, когда их крылья дрожали, они стряхивали с себя золотую пыльцу, копившуюся на дне золотой клетки.

Эйвар слышал о них, но никогда не видел вживую: завести себе фей и содержать их стоило целого состояния, которое могли позволить только богатые. Диких же фей было невозможно найти – те были настоящими мастерами маскировки.

Из дальнего конца сада доносились голоса, один из них был Ранд. Эйвар оставил клетку и пошёл в глубь сада, где он увидел, как наставник, скрестив на груди руки, терпеливо выслушивал о чём-то хозяина ателье – Альберта Лонсело. Мастер был высок и худ, бледен, с аккуратно постриженной бородкой, одетый в камзол глубокого синего цвета с вышитыми серебряными паутинками по вороту и манжетам. Он эмоционально жестикулировал длинными тонкими пальцами прямо перед лицом охотника, словно нарочно пытаясь вывести его из себя.

– Как вообще такое допустимо, скажите мне! – восклицал Альберт Лонсело. – В центре города, посреди белого дня! Куда гильдия смотрит, скажи мне? – Ранд попытался ответить, но мастер поднял палец вверх в знак молчания. – У меня заказы! Господа ждут! И в такой критически важный момент, когда мне надо сфокусироваться на проекте, происходит казус подобного рода!

– Я… эм… – замялся Ранд.

– Молчать, когда я говорю! – крикнул мастер. – И вот в такой-то момент происходит это! Как такое возможно? Как? И кто вот этот? – указал он пальцем на растерявшегося Эйвара.

– Мой… коллега, – объяснился Ранд.

– Вы собираетесь всю гильдию сюда звать? – закричал он. – Набираете людей, а следить за тварями некому! Безобразие!

Мастер вёл себя по-хамски, высокомерно, но Эйвар к этому уже давно привык: таковы устои – чем больше разница в сословиях, тем выше знать задирает подбородок, тем ниже простолюдины склоняют головы.

Наставник закивал головой:

– Сейчас всё исправим, – и, повернувшись к Эйвару, прошептал: – Полезай на дерево.

Тот посмотрел на сосну, растущую в самом углу сада:

– Туда? – Ранд кивнул. – Зачем?

– В скворечнике имп. Так Лонсело сказал.

В разговор вмешался любопытно подслушивавший Альберто:

– Который, возможно, погубил мою птичку!

Эйвар возмущённо посмотрел на Ранда, стараясь говорить как можно тише:

– И мне лезть?

Наставник нахмурился:

– Мне что ли? А ну, бегом полез.

Стиснув зубы, подопечный неохотно подчинился.

– Чтоб вас обоих… – прошипел он, бросая сердитый взгляд в их сторону.

Подойдя к сосне, он запрокинул голову: высоко над землей, среди колючих ветвей, болтался полуразрушенный скворечник. Лицевая стенка была выломана, словно кто-то разворотил её когтями.

Выхода нет – надо лезть.

Эйвар присел, готовясь к прыжку, и резко выпрямился, вытягивая руки к нижним ветвям, но в тот же миг острая боль, словно раскалённый нож, пронзила его плечо. Рука предательски ослабла, не успев ухватиться за сук. Сдавленно кряхтя, он согнулся пополам.

– Чего ещё? – процедил сквозь зубы Ранд.

Эйвар, держась за плечо, попытался объясниться:

– Видимо, растянул… после вчерашнего.

Портной в театральном ужасе воздел руки к небу:

– Храни меня Единый! Вы можете сделать свою работу?!

Ранд подошёл к Эйвару и прошептал:

– Ты мне тут зубы не заговаривай. А ну, быстро полез.

Эйвара захлестнула такая ярость, что пальцы сами собой сжались в кулаки – ещё мгновение, и он бы врезал ему. Но, сглотнув ком гнева, он лишь выдохнул.

Сосредоточившись, он присел. Напряг ноги. Сильный толчок от земли. Прыжок! Пальцы впились в шершавую кору толстой сосновой ветви, а в плече тут же заныла боль. Стиснув зубы, он рывком подтянулся, ощущая, как горячая волна отчаяния смешивается с адреналином.

– Уф! Так… Теперь будет проще, – сказал он себе.

Так же аккуратно, без резких движений, он, превозмогая боль в плече, медленно поднялся, пока не добрался до скворечника.

Заглянув внутрь, он поднял от удивления брови: имп, размером с крысу, чавкал, впиваясь острыми зубами в шею мёртвой синицы, которая лежала в руках маленького монстра, склонив голову вниз. Спина импа выгибалась, а хвост-прутик дёргался от удовольствия в такт чавкающим, глотательным движениям. Синица уже не дёргала лапками, а чёрные бусинки глаз помутнели.

Эйвар не знал, что делать, кроме как прикрыть выход из скворечника ладонью:

– И вправду, имп! – крикнул он.

Снизу послышался крик Ранда:

– И что?

– Так а что делать-то?

В разговор вмешался Альберто:

– Птичка! Птичка моя жива?!

На секунду воцарилась напряжённая тишина, когда Эйвар крикнул:

– Нет. – послышались драматичные стоны портного. – Так а что мне с ним…

Но не успел он спросить, как острая боль пронзила руку, закрывшая вход в скворечник – крошечные, но острые, как иглы, зубы впились в ладонь.

– А-а! – вскрикнул он, отдёрнув окровавленную руку.

Имп прижался в углу, сверкая красными глазками.

Эйвара захлестнула слепая ярость. Не раздумывая, он просунул руку внутрь, схватил трепещущую тварь и изо всех сил сжал её в кулаке. В ответ раздался приглушённый хруст. Когда он вытащил руку, безжизненное тельце уже обвисло. Имп дёрнулся в последний раз, и тоненький воздух вырвался из его лёгких тихим писком.

– Ладно, – донёсся снизу Ранд. – Убей. Только ножом пронзай, чтоб не мучился.

Эйвар растерянно посмотрел на маленькое раздавленное тело:

– Чтоб меня…

Он засунул импа в карман, забрав с собой и мёртвую синицу. Спустившись, Эйвар протянул тело птицы портному.

Альберто закрыл лицо кружевным платком, его плечи содрогнулись:

– Бедняжка… бедное, глупое создание… – его голос дрожал, когда он протянул к ней дрожащие пальцы.

Эйвар положил птицу в раскрытый платок портного. Крошечные лапки закоченели, перья, еще недавно переливавшиеся фиолетовым оттенком, стали грязно-серыми.

Воцарилась тягостная тишина. Под всхлипы Альберто, Клинки неловко переглядывались, не зная, что сказать.

Портной громко всхлипнув, прижал платок к груди:

– Прости… прости меня, малыш… – его губы задрожали. – Эх… не уберёг… – по щеке покатилась слеза.

Альберто медленно зашагал по саду, бережно держа платок у груди и нежно гладя холодеющее тельце через тонкую ткань:

– Ничего, милый друг… ничего… – шептал он, будто убаюкивая.

Эйвар и Ранд шли следом в гнетущем молчании.

Когда они приблизились к золотой клетке, феи внутри встревоженно забили крыльями. Их хрустальный смех сменился тревожным писком. Крошечные создания заметались между позолоченными прутьями, словно чувствуя смерть, принесённую хозяином. Что-то в поведении фей было странным. Словно они были взволнованы… ожиданием.

Тень Альберто упала на гремящую клетку:

– Милый друг, окажи мне милость, – шептал он птице.

В воздухе нависла тревога.

Эйвару всё это не нравилось.

Феи всё сильнее били крыльями, озлобленно летая внутри гремящей клетки.

– Они – такие создания, – через слёзы объяснил Альберто, – Очень и очень ревнивые милашки, – существа грозно запищали. – Уж очень они не любят, когда у хозяина появляется что-то прекрасное, как они, – он открыл дверцу клетки и протянул туда руку с синицей, – Милашки готовы убить от ревности.

Охотники остолбенели.

Феи с визгом набросились на безжизненное тельце, впиваясь острыми зубками и вырывая клочья перьев с тихим хрустом. Кровь брызнула на позолоченные прутья клетки.

Альберто, прижавшись лицом к решётке, смотрел на резню с болезненным восторгом. Его пальцы судорожно сжимали прутья.

– Видите? – прошептал он, указывая на осыпающуюся с крыльев фей золотистую пыльцу. – Каждая крупинка… стоит состояние… А какие из них нити получаются… За такие узоры знать платит много… очень много.

Эйвар потерял дар речи: в этот момент, феи, разрывающие плоть, и этот безумный портной, восхищающийся кровавым зрелищем, показались ему страшнее любого гоблина.

– Храни меня Единый… – прошептал он, наблюдая за расправой.

Ранд помялся:

– Ну, мы это… пошли? – но Альберто не ответил, продолжая одержимо глазеть на клетку.

Наставник кивнул в сторону выхода, и Клинки бесшумно удалились, оставив Альберто наедине с его кровавым ритуалом.

Когда тяжелая дубовая дверь захлопнулась, Эйвар замер, обернувшись к мастерской со взглядом, полным отвращения и ужаса к зданию, в котором продолжалось это кощунство.

– Гори всё зелёным пламенем… – прошептал он, сжимая кулаки.

Ранд скривил губы, поправляя перевязь меча:

– Вот так, молодой. Такой народ страшнее любых тварей бывает.

Он грубо хлопнул Эйвара по спине, заставляя того двинуться вперед, подальше от этого места.

Ранд прищурился, посмотрев напоследок в сторону мастерской портного:

– С этими ещё не такое увидишь.

Эйвар вдруг вспомнил про импа и лихорадочно полез в карман, достав смятое тельце:

– А этого куда?

Ранд лишь покачал головой:

– Говорил же – колоть надо.

– Да он сам меня цапнул! – Эйвар размахивал окровавленной рукой. – Весь в крови!

– А перчатки на что?

– Грязные ещё со вчера…

– Вот и дурак, – наставник выхватил импа и швырнул в тень переулка, – Хоть псы поедят. Ладно, надо в рабочий квартал. Дело есть.

Эйвар нахмурился:

– Опять "срочное"?

– О нет, эти точно подождут, – лукаво улыбнулся Ранд.

Они направились в восточную часть города, пересекая его центральную часть – по широким бульварам. Эйвар невольно замедлил шаг, впитывая его атмосферу: аромат свежеиспеченного хлеба из открытых дверей пекарен, дорогие парфюмы прохожих, яркие шёлковые платья эльфиек, люди-аристократы в дорогих фраках важно обсуждающие что-то и поглаживающие трости.

Эйвар засмущался. Он ловил на себе взгляды – не презрительные, а скорее любопытные, отчасти высокомерные.

«Вот она – настоящая жизнь» – подумал он, замечая, как патрульные кивают ему, но тут же уводят какого-то оборванца. И в этот момент Эйвар поймал себя на мысли, что мечтает не просто быть здесь по работе, а принадлежать этому миру.

Но сладость момента длилась недолго.

Чем дальше они уходили от центрального района в восточную часть города, тем очевиднее были перемены в окружении. Город начинал сбрасывать с себя лоск. Прошло менее двадцати минут, когда мощёные улицы сменились утоптанной грязью, в которой застревали подошвы. Фасады, ещё недавно украшенные лепниной, теперь представляли собой голые кирпичные стены, местами пробитые трещинами и забитые досками. Ветер приносил запахи копоти, дешёвого табака и кислого варева из открытых окон. Местные в потёртых куртках и измазанных фартуках бросали на Эйвара быстрый взгляд и быстро растворялись в переулках – увидеть в этих местах Клинков было не к добру.

Надменность взглядов сменилась страхом.

Начинался рабочий квартал, известный не только своими складами, цехами и нескончаемыми лабиринтами холодных переулков, но и чёрным рынком, где сбывали запрещённые к продаже ингредиенты, такие как рог единорога, чешуя дракона, плавники русалок и прочее. А если золота было побольше, можно приобрести артефакты и даже самих существ.

Эйвар старался обходить это место стороной – жизнь на ферме имела свои минусы, но при этом земледелие давало таким простолюдинам, как он, шанс на гораздо более достойную жизнь. Жить здесь, в так называемом “Сером Квартале”, означало сделать два шага назад в социальной лестнице. И оглядываясь вокруг, он лишний раз убеждался, что лучше возьмёт в руки плуг, чем окажется здесь.

Ранд резко остановился перед облупленным зданием, скрипнув подошвами по грязному тротуару. Стены дома покрывала бурая плесень, расползающаяся вверх, словно болезненный рубец.

– Пришли, – хмуро бросил он.

Эйвар с облегчением выдохнул, окинув взглядом округу:

– Слава Единому, что дальше не пошли…

Его взгляд скользнул вниз, к зияющему черному провалу подвала, где рядом валялась ржавая решётка.

Ранд уже шагнул вперёд, его сапог хлюпнул в грязной луже на первой ступеньке:

– Да, здесь, – проворчал он, обернувшись, – Только не ной. Внизу… интересно.

Они начали спускаться по старой каменной лестнице, растворяясь в темноте. И тут Эйвар учуял омерзительный запах, который прежде он никогда не улавливал.

Ранд, вдохнув пару раз, сморщился:

– Харктосская проказа.

Эйвара скривило от омерзения и страха:

– Болезнь бедняков.

– Она самая. Бездомные жрут что попало. Видимо, съели кладку яиц в канализации. Теперь заживо гниют, пока паразиты внутри не вырастут и не съедят своего носителя.

– Гори всё зелёным пламенем…

– Перчаток у тебя нет. Руками ничего не трогай. Понял? – приказал Ранд, на что Эйвар быстро закивал.

Они спустились в подвал, и влажный, гнилостный воздух ударил в нос – смесь заплесневелой шерсти, протухшего жира и чего-то металлического, будто ржавые гвозди растворялись в кислоте. Они попали в просторную комнату: углы были покрыты слоем липкой черной массы, которая пузырилась и шевелилась, местами срываясь вниз жирными каплями. Пол утопал в слое бурой слизи, из которой торчали обломки мебели – ножки стульев, изъеденные неизвестной желтоватой плесенью, доски с разбухшими, почерневшими волокнами. Потолок был усеян темными пятнами, которые медленно пульсировали, как будто под штукатуркой бились сотни крошечных сердец.

У стены, в луже мутной воды и собственных испражнений, лежали двое стариков – два живых трупа, обтянутых грязной кожей, сквозь которую проступал каждый реберный изгиб.

Первый старик был ужасен. Его глазницы ввалились, а губы посинели. Но самым чудовищным было то, что происходило у него в груди – чёрная, пульсирующая масса, выпирающая из-под кожи, заставляла её ходить волнами. С каждым его хриплым, булькающим вздохом по подбородку стекали струйки чёрной слизи. Шея была неестественно вздута, и под тонкой кожей угадывались медленные, извивающиеся движения, будто внутри что-то живое и ползучее пыталось вырваться наружу.

Ранд подошёл к его телу:

– Ещё живой.

Эйвар закрыл нос обеими руками и с отвращением смотрел на тело. Но то, что произошло со вторым стариком, заставило его желудок сжаться. Голова несчастного превратилась в бесформенную черную массу, пульсирующую и издающую тихие чавкающие звуки, откуда торчали шесть бледных, костлявых отростков, слишком длинных и тонких для чего-либо живого, но движущихся с пугающей, механической чёткостью.

Конечности зашевелились, потащив за собой всё тело, и воздух наполнился противным хлюпаньем. Вся верхняя часть трупа дёрнулась и поползла, оставляя за собой дорожку из слизи и кусочков разлагающейся плоти. Сгнившая спина старика разорвалась, обнажив ребра, между которыми копошились те же червеобразные щупальца. Паразит, завладевший телом, двигался с ужасающей целеустремленностью: две передние конечности цеплялись за пол, две средние подталкивали тело вперёд, а две задние судорожно дёргались в воздухе.

Эйвар почувствовал, как в животе всё перевернулось, во рту появился кислый привкус, масса, поднявшаяся со дна его желудка, подступила к горлу – его вырвало. Убрав ладони с лица, запах гнили тут же ударил ему в нос – глаза прослезились, желудок скрутило ещё сильнее.

Находиться здесь было невозможно.

Скрутившись, он побрёл прочь из зловонной комнаты, кое-как поднялся по лестнице и выбежал на улицу, хватаясь за живот и жадно глотая свежий воздух. Редкие прохожие в спешке расходились, словно боялись подцепить от него заразу. Эйвар выпрямился, протирая слёзы, и посмотрел на свои сапоги: измаранные в чёрной массе и собственной рвоте:

– Гори зелёным пламенем… – процедил он сквозь зубы, осматривая улицу в поисках тряпки.

Через несколько минут из подвала не спеша вышел Ранд, протирая от пота лицо и держа в руке перемазанный кровью и гнилью меч:

– Обоим конец.

– Первому тоже?

– Пришлось добить.

Эйвар на секунду замолчал, пытаясь осознать услышанное:

– То есть как? Убил, что ли?

Ранд сохранял задумчивый вид:

– Избавил от мучений. Такая инструкция.

Эйвар ещё некоторое время молча стоял, уставившись в пустоту:

– Что теперь?

– Опечатаю дом. Напишу в Гильдию Магов, чтобы продезинфицировали. А ты иди домой.

– Я не устал.

– Иди, говорю. Тебе на сегодня хватит. Завтра с утра чтоб у моего дома был.

– Уверен?

– Всё, всё, иди, – небрежно отмахнулся наставник.

Эйвар побрёл домой, с трудом переставляя ноги, чувствуя, как липкая слизь на подошве прилипает к брусчатке. Проходя через центральные кварталы, прохожие бросали на него недоуменные взгляды, одна нарядная эльфийка даже брезгливо сморщила нос, поспешно отходя в сторону. Всё говорило ему – ты здесь лишний, слишком грязный, вонючий.

Он не мог дождаться, когда окажется дома.

Прибавив шаг, наконец показался южный квартал, ворота, Верисдорская дорога – и он упал в объятия родных полей, ферм, покосившихся заборов, запаха навоза и свежескошенной травы.

Здесь не было позолоты и парчи, зато каждый пень, каждая колея на дороге были своими.

Дойдя до дома, он открыл родную скрипучую калитку, когда из-за угла дома ему навстречу вылетел пёс. Он носился вокруг Эйвара, тычась мокрым носом в ладони, радостно скуля и виляя хвостом. Положив пыльные лапы ему на ноги, в его карих глазах читалось: «Где ты пропадал? Не видел тебя целую вечность!»

Эйвар сел на колени, радостно обнимая пса:

– Эх, дружок! Хороший какой!

Облизав хозяину лицо, он неожиданно замер и озадаченно наклонил голову.

– Ты чего?

Пёс подошёл, осторожно понюхал сапоги – и будто ошпаренный, отпрыгнул назад. Чих, скулёж, затем отчаянные попытки лапами стереть с морды этот кошмарный запах.

Эйвар, расстроившись, поднялся, отряхивая колени:

– Мда, видать, совсем всё плохо… Ладно, иди давай, иди!

Пёс повертел головой и, увидев на заборе соседскую кошку, рванул к ней.

Он устало побрёл к своей пристройке. Скамья у входа встретила его тёплым прикосновением нагретого за день дерева. На ней, как и утром, спал кот, который за весь день поменял лишь позу, привалившись теперь толстой щекой к стене, словно она заменяла ему подушку.

Закрыв глаза, Эйвар откинулся, довольно потянувшись: щебет воробьёв в яблоневых ветвях, лай пса, шёпот ветра – на миг показалось, будто весь этот кошмарный день – всего лишь дурной сон.

Да, покой – это то, что было ему нужно. Слишком многое произошло за эти два дня – надо переварить всё пережитое, увиденное.

Работа в Клинках сильно отличалась от фермерской жизни. За последние два дня он побывал в местах, в которых большинство жителей империи не посмеет зайти. В голове всплыли гоблинская нора, кровь, феи, труп старика, гной – всё промелькнуло в голове сплошной тёмной лентой. Эйвар открыл глаза и, встряхнув голову, отбросил эти мысли.

– Эх, – громко вздохнул он.

После всего, что произошедшего, напрашивался один вывод – работать на ферме не так уж и плохо по сравнению с теми бедолагами, что живут в рабочем квартале, окружённые старыми стенами, сырым камнем, плесенью и дымом цехов.

Жмурясь от слепящих Рийи и Святи, он посмотрел на отдалённые силуэты родителей, работающих в огороде. Затем перевёл взгляд на измазанные грязью и кровью доспехи. Снова на родителей и снова на доспехи. Рядом лежал серебряный меч, он поднял его и, не вставая, стал размахивать им, борясь с невидимым врагом. Победоносно вонзив меч в землю, он зевнул, лениво потянулся и вновь опёрся спиной к стене.

Завтра его ждал очередной день, ждало неизведанное, невообразимое. Ему ещё предстояло посмотреть на жизнь по-новому.

Где-то там, за горизонтом этого тихого вечера, юного Клинка ждали новые извилистые тропы испытаний, горы, хранящие свои истины, ветра, несущие свои сказания.

Всё это будет завтра. Но сейчас, в этом тихом уголке мира, он неторопливо вдыхал аромат яблок и тёплого дерева.

Глава вторая

Эйвар проснулся внезапно, как будто кто-то щёлкнул пальцами у самого уха.

В окно комнаты заглядывало раннее утро. Под кроватью громко сопел пёс, совсем не желающий просыпаться в столь ранний час. Эйвар поднялся с постели, и его взгляд упал на груду брошенных на полу доспехов и одежды, больше напоминавших комья засохшей грязи, чем снаряжение. Схватив охапку вещей, он вышел в сад, подготовил деревянную бочку с щёткой и принялся оттирать засохшую кровь и слизь.

Небо в этот час было особенным: светло-сиреневая дымка растянулась над миром, а среди её вуали ещё мерцали звёзды. Два небесных светила – Рий с его изумрудным отблеском и пурпурная Свять – любопытно наблюдали за одиноким человеком во дворе.

Закончив со стиркой, Эйвар с облегчением плюхнулся на скрипучую кровать. Мягкий синий свет струился через оконное стекло, окутывая комнату уютным полумраком. Его руки потянулись к "Бестиарию Низшей Сферы" – массивному фолианту в потертой коже, который Ранд дал ему на прощание. Книга тяжело легла на одеяло, издавая характерный запах чернильной пыли.

Раскрыв толстый скрипучий переплет, перед ним развернулся странный мир: точные рисунки существ на левой странице, где каждая мышца была выписана с анатомической точностью, и с увеличенными частями тел на правой, с бисерными подписями: "Слюна ядовита при укусе", "Слабое место – основание шеи".

Его пальцы скользнули к оглавлению: "Вступление. Общее. Страница 3".

Эйвар медленно повёл пальцем по пожелтевшей странице, беззвучно шевеля губами и вчитываясь в строки:

Почтенный читатель, данный бестиарий составлен благодаря многолетним исследованиям Гильдии Магов, самоотверженной работе Гильдии Клинков и невосполнимым жертвам тех, кто пал от когтей нечисти.

В этом труде собраны сведения о существах, обитающих как в пределах Валморианской Империи, так и за её границами. Независимо от того, изучаете ли вы этот фолиант из профессиональной необходимости или праздного любопытства, вы обязаны содержать его в надлежащих условиях – вдали от влаги, огня и посторонних глаз. Каждый экземпляр пронумерован и заверен печатью Имперской Канцелярии. В случае утери немедленно сообщите властям. Нарушение этих правил, включая незаконную передачу или продажу книги, карается по Статье сорок семь Имперского Кодекса: пятьдесят суток заключения в одиночной камере, двадцать ударов плетью на городской площади, тридцать часов принудительных работ и пожизненный запрет на членство в любых гильдиях, подмастерьях, цехах и благородных собраниях. Помните – эта книга ценнейший материал, и обращаться с ней следует соответствующим образом.

Следующая страница.

Официальный трактат, утверждённый печатью Имперской Канцелярии, одобренный Высшим Советом Гильдии Магов и подтверждённый Гильдией Клинков, содержит исчерпывающие сведения о существах Низшей Сферы, терзающих благочестивые земли Валморианской Империи. Разделы труда включают: природу и происхождение, анатомическое строение, места обитания и повадки, способы умерщвления и обезвреживания.

К низшим тварям относятся: горгульи младшие, феи тёмные, ожившие мертвецы, гоблины, кикиморы, импы, аквиллы и прочая мелкая нечисть, обременяющая мирный люд. Список оной читатель найдёт в содержании.

Для несведущих и обременённых знаниями умов, кому категория низшей нечисти в новинку, будет дан…

Эйвар отвлёкся на скрип двери снаружи – мать с сонным лицом вышла во двор. Он прикрыл книгу, наблюдая, как она плеснула на себя ледяной водой из бочки и, поёживаясь, поторопилась обратно в тёплые стены дома. Когда дверь захлопнулась, он снова раскрыл бестиарий, пропустив уже прочитанные страницы. Палец, скользящий по пожелтевшей странице, остановился на названии: «Проклятое дитя. Страница 131».

Что-то холодное пробежало по спине, при виде этого названия.

Проклятое дитя – нежить низшей сферы, появляющееся на свет благодаря ведьме – существу средней или высшей сферы. Оно начинает своё существование как обычный ребенок, зачатый естественным способом между матерью и отцом. Но при достижении плодом трёх месяцев он становится уязвимой целью для ведьмы.

Заражение передаётся ребёнку через произнесённое проклятие и прикосновением ведьмы к животу беременной матери. Яд проникает внутрь и просачивается в плод, преобразуя его в другое существо. С того момента, хоть тело ребенка и будет живым, но он уже представляет собой нечисть с сопутствующими инстинктами.

Мать, переносчик существа, никаких изменений не замечает. Переход ребёнка в другую форму не сопровождается никакими болями или прочими беспокоящими явлениями. Напротив, существо внутри рассматривает тело матери как оболочку, способ выжить в первые семь месяцев. Поэтому оно будет делать всё возможное, чтобы носитель не чувствовал себя тревожно.

В процессе роста тело ребенка начинает деформироваться: возможно развитие дополнительных придатков, второй головы, непропорционально длинных конечностей, появление хвостов, почернение плоти ребёнка и прочее. К семи месяцам, когда существо готово выйти на свет, оно отдаленно напоминает человека.

В большинстве случаев конечный результат деформации сложно предугадать. Но все проклятые дети похожи в двух вещах. Первое – наблюдается почернение кожи и вздутие вен. Второе – едва родившись, они немедленно начинают звать истинную, как они считают, мать – ведьму.

При появлении на свет дитя постарается убить своего переносчика.

Существо должно быть умерщвлено путём сожжения. При любых обстоятельствах не позволяйте ему жить более трёх дней, поскольку на четвёртый день формируется телепатическая связь с ведьмой, что может привести к её появлению.

При появлении "матери" дитя успокаивается. Для ведьмы же новорожденное существо служит средством получения ценного материала: путём перерезания артерии ведьмы набирают нужный им материал, пока кровь ребёнка не заканчивается.

Эйвар поднял глаза от текста и протер лицо руками.

«Ну и ну… рожай после этого».

Как оказалось, страниц, посвящённых Проклятому дитя, было десятки: с подробным описанием частей тела, способов предотвратить прикосновение ведьмы, инструкциями его убийства и прочим.

Утро наступило, а с ним и пора на работу.

Эйвар лениво потянулся, натянул потертую амуницию и шлепнул ладонью по старой помятой кирасе, проверяя, держится ли она.

Вышел во двор – всё как всегда.

Мать, сгорбленная над грядками, бросила на него недовольный взгляд. Отец методично рубил поленья. На скамейке, привалившись головой к стене, спал кот. Рядом, верный как тень, стоял пёс, ожидающе глядя на него.

На прощание Эйвар потрепал преданного друга по загривку и зашагал в город. Едва он миновал южные ворота, как заметил необычное оживление. Толпы горожан спешили куда-то, переговариваясь на ходу: смех, возбужденные крики, топот ног, гомон – всё сливалось в шумный поток. Люди двигались в сторону центральной площади.

Эйвар подошёл к одному из патрульных:

– Куда они все?

– Ведьму поймали, будут казнить, – раздражённо ответил тот и побрёл дальше.

– Оо! – обрадовался Эйвар.

Казнь ведьмы – событие не из рядовых.

Эти твари попадались редко и избавить город от её проклятий – благо.

Эйвар на ходу прикинул, сколько у него есть времени до встречи с Рандом.

– Ну, немного опоздать не беда, – решил он и, махнув рукой, смешался с толпой, увлекаемый общим потоком к месту казни.

Центральная площадь кишела народом. На резных балконах домов, окружавших площадь, разместились богатые горожане – их шёлковые наряды пестрели, а в руках поблёскивали кубки с вином. Внизу же, у подножия импровизированной сцены, столпились простолюдины – грязные, потные, оживлённые. Их крики и смешки слились в единый гул.

На сцене установили тёмно-багровые кулисы, за которыми готовились музыканты. Погода стояла прекрасная: ясная, тёплая. Над черепичными крышами домов свистели соловьи, поднявшаяся городская пыль оседала на сальные волосы простолюдинов, а на балконах знать уже разливала вино, тихо насмехаясь над то и дело мелькавшими беззубыми ртами внизу – для людей в роскошных камзолах представление уже давно началось.

Трубы торжественно протрубили и на сцену вышел оратор в пёстром наряде:

– Ликуйте, народ Хэверглена! Ликуйте! Наконец-то мы избавились от твари, что отравляла окрестности Волчьей Слободы! Ведите её сюда!

Толпа взревела. Под громовые аплодисменты на сцену взошли двое Зловратов – охотников на нечисть средней сферы.

Эйвар замер, любуясь их видом.

Два исполинских воина в лёгких доспехах: чёрная драконья кожа со стальными пластинами мерцала зловещим блеском. Их тела были увешаны серебряным оружием – кинжалами, амулетами и футлярами магических свитков, с торчащими за их спинами длинными серебряными рукоятями. Одно движение – и смертоносные копья, сложенные как ножницы, готовы были расправиться с любой нечистью.

Зловраты грубо втащили на сцену фигуру в грязном мешке на голове. Её поставили на колени. Толпа пришла в ярость.

– Ведьма!

– Голову долой!

– Пусть сдохнет тварь!

Гнилые овощи и комья грязи полетели в её сторону. Один из Зловратов усмехнулся, подставив её под град ударов. В воздухе нарастала жажда расправы.

– Ведьма! – кричал народ, – Гори зелёным пламенем!

Оратор величаво поднял руку, и толпа мгновенно затихла. С театральным жестом он развернул пергамент и начал зачитывать громовым голосом:

– Официальное постановление городской канцелярии Хэверглена! Ты, чьё имя недостойно звучать перед честными людьми, обвиняешься в следующих преступлениях: колдовство, чернокнижие, порча урожая и скота, – оратор сделал драматическую паузу, – А главное – в помутнении рассудка несчастных граждан и организации массовой оргии в деревнях Волчьей Слободы и Чернодолья!

Женщины в толпе ахнули, мужчины переглянулись, многозначительно кивая. Ведьма вдруг затряслась – из-под мешка донёсся тихий, леденящий душу смешок.

– Тебе есть что сказать в своё оправдание? – громко спросил оратор.

Воцарилась мёртвая тишина. В переулках завыли кошки. Мешок на голове осуждённой медленно повернулся в сторону голоса, а затем… ничего… тишина.

Оратор торжествующе провозгласил:

– Как и следовало ожидать – ни слова раскаяния! Посему, во имя защиты граждан от тьмы и разложения, мы приговариваем тебя к смерти!

Толпа взорвалась ликующими криками. Оратор, словно дирижёр, поднял палец к небу:

– И не будет смерть твоя оплакана! Ни одна слеза не прольётся по проклятой! Лишь когда твоя чёрная кровь оросит землю – восторжествует справедливость для жителей Хэверглена!

Толпа ревела, ликовала, заглушая последние слова.

– Приговор – отсечение головы!

Один из Зловратов, стоявших позади, сдернул мешок с её головы.

Толпа мгновенно затихла, увидев перед собой мерзкую старуху. Длинные волосы были переплетены с вороньими перьями, свисавшими до пояса и крючковатый нос, торчащий посреди глубоких морщин. Кожаный кляп плотно затыкал рот, но уголки губ были приподняты в странной, неестественной улыбке.

– Мерзкое создание! – под гневные крики толпы оратор показательно плюнул в неё. Дамы на балконах подавились вином при виде ведьмы и драматично прильнули к плечам своих кавалеров. А внизу народ кипел, скрежетал зубами, выл в ярости. Сотни рук, направленные на трибуну, одна из которых принадлежала Эйвару.

Зловраты, схватив ведьму, вывели её за сцену.

Оратор воздел руки к небу, и лицо его, озарённое восторгом, стало подобно лику пророка:

– Да будет сказана история!

Взрыв народного гула потонул в торжественном гудении медных труб, и тяжёлые занавеси, взмыв, открыли сцену.

Началось представление.

Он выждал, пока стихнут последние голоса, и тогда величественной поступью приблизился к самому краю помоста. Развернув новый свиток, он начал читать, и его голос, низкий и звенящий, поплыл над затихшей площадью:

Восточный лес – тот чёрный зев, та гниль и мгла.

Тень ведьмы – как нарыв на теле,

Где паутиною проклятий, стонет тишина.

Где дуновенье ветра – начало зла.

На сцене заколыхались силуэты деревьев. Из-за кулис, крадучись, выплыли фигуры в чёрных плащах, с густо выбеленными лицами. Они пробирались через бутафорскую чащу. На сцене возникли две пьянчуги, громко стучавшие глиняными кружками.

Труп скота чернел у сгнивших плетней,

Ножи свистели в руках лихих людей.

Ни жизни – лишь пустота, да дым костров,

И пьяный стон у мутных табаков.

За спинами пьяниц стал подкрадываться разбойник. Быстрый, неестественно театральный взмах – и из их горла заколыхали алые ленты, изображая хлынувшую кровь. Тела пьянчуг безвольно рухнули на доски и были волоком утянуты в темноту закулисья.

Искали Зловраты сквозь дрему болот,

Чащобы, где воздух пропитан ядом.

И всякий раз казалось, что вот-вот ,

Но след проклятой исчезал, неведомым укладом.

Вновь поплыли навстречу зрителям декоративные ели, и на сцену вышли актёры в чёрных плащах, таинственно озирающиеся по сторонам. Внезапно в воздухе засвистела флейта – актёры замерли.

Среди густых лесов, где тени спят,

Внезапно флейты серебро пропело.

Зловраты встрепенулись, взгляд упал,

А там… сатир играет смело.

На подмостки выскочил актёр с нелепо привязанными к голове рогами. Он блеял, жевал пучок соломы, чавкая и подпрыгивая, и дико скакал по всей сцене. Площадь дрогнула от хохота.

За мимолётным, пляшущим виденьем

Они пошли сквозь чащу без дорог,

И вывели тропы, будто змеи,

К порогу, где ведьмин витал намёк.

Чёрные плащи поползли за сатиром по пятам, пока в глубине сцены не выросла декорация покосившейся избушки. Один из охотников грубо пнул сатира под зад, и тот, кувыркаясь, исчез из виду. Под хохот толпы раздался оглушительный хлопок, клубы едкого серого дыма окутали сцену, и из них вышла горбатая фигура в лохмотьях. Завязалась бутафорская схватка, полная размашистых жестов и наигранных выкриков.

Зловраты сошлись с проклятою,

И был рёв её яростен и силён.

Мечи звенели, дробилася броня,

И казалось, что герои не увидят дня.

Старуха закрутила руками и охотники завертелись на месте, будто подхваченные вихрем. Один из них, сделав вид, что вырвался из-под власти чар, кинулся за кулисы и выволок обратно сатира, приставив к его шее кинжал.

И тут Зловрат, схватив сатира,

К горлу твари приставил нож.

И ведьмин пыл тут же угас,

Увидев, пойманного друга.

Актёры в чёрных плащах схватили старуху и поднесли её к краю сцены:

Не потревожишь ты покоя граждан,

И будет всё цвести и жить.

В сердцах людей не будет страха,

И будем нечисть мы жечь, рубить!

Под громовые, долго не смолкавшие аплодисменты актёры выстроились в ряд, поклонились и скрылись за занавесом.

– Когда такое видано, чтобы сатир да ведьма друзьями слыли?! – прогремел оратор. Он свернул свиток и повелительно указал рукой в сторону одной из улиц, вливавшихся в площадь. – Как же не покарать пособника нечисти?! Глядите! Вон он! Вон!

Из переулка донёсся гулкий топот копыт и нарастающее блеяние. На площадь, теснясь и путаясь, выкатилось стадо баранов. В самой его гуще, опутанный верёвками, привязанными к ошейникам животных, плёлся худенький сатир. Лицо его было избито в кровь, на шее зияла свежая ссадина. Он шёл хромая, еле передвигая ноги, обессиленный и покорный, а бараны, блея, тащили его к подножию сцены. Толпа взревела от восторга, смех стал похож на ржанье. Люди показывали пальцами на жалкую фигуру, швыряли в неё объедки и горсти грязи.

Эйвар подумал: «Этот меньше своих сородичей… ещё и одна нога длиннее другой…»

Что-то щёлкнуло в нём.

Стадо приблизилось, и сатир, обессилев окончательно, рухнул на землю.

Зловраты, вместе со старухой, вернулись к краю сцену.

Она вдруг затряслась, плечи содрогнулись под тряпьём. Сатир лежал ничком, корчась от боли и скребя копытами брусчатку. Он поднял голову и посмотрел на ведьму. Случилась истина чувств: в её глазах – жалость, в его – усталость.

Оратор с омерзением посмотрел на существо:

– Каков уродец, а? Один выжить не мог, вот и попёрся к ведьме?!

Чей-то башмак пнул сатиру по лицу – оборванец из толпы. Один из Зловратов, спрыгнул со сцены и со всей дури отвесил хулигану пинка под зад.

Ведьму пригнули к деревянной плахе. Толпа шумела всё громче. Палач медленно поднял тяжелый топор.

Оружие замерло в воздухе. Ведьма и сатир смотрели друг на друга неотрывно.

Это был конец для обоих.

Наступила тишина, в которой самыми громкими были взгляды двух страдальцев.

Старуха закрыла глаза.

Топор палача рассёк воздух. Глухой стук, и… её голова с мокрым шлепком скатилась на помост.

Толпа взорвалась ликующими криками. Из глаз сатира покатились слёзы.

Оратор торжественно поднял руку:

– Народ Хэверглена! Сегодня мы одержали победу над тьмой!

Зловраты переглянулись между собой с лёгкой ухмылкой. Люди кричали, требуя показать им голову. Палач, отбросив топор, поднял голову за спутанные волосы.

В этот момент кляп изо рта ведьмы выпал.

Она открыла глаза.

На площади воцарилась мёртвая тишина. Голова зашевелилась. Изо рта потекла чёрная, густая слюна. Неестественно длинный язык стал извиваться в воздухе.

Оратор в ужасе отпрянул.

Палач с криком отшвырнул голову и, спотыкаясь, попятился. Над площадью пронёсся жуткий смех – голова катилась, оставляя за собой кровавый след и крича:

– Грядёт! Грядёт! Будет вам! Будет!

Толпа в панике разбежалась, опрокидывая лавки и давя друг друга. Голова ведьмы, лежала в луже чёрной крови, а её пронзительный смех резал воздух.

Серебряный клинок Зловрата со свистом вонзился ей в лоб.

Из перекошенного рта, вместе с протяжным хрипом выползли десятки пауков. В одно мгновение они сползли со сцены и, окружив сатира, засветились лиловым светом. Раздалась вспышка, ослепившая всех вокруг.

А когда горожане открыли глаза, сатира уже не было.

Зловрат, не дрогнув, поднял голову ведьмы и стал пристально вглядываться, изучая каждый мускул, каждую морщину на старушечьем лице. В его взгляде не было ни страха, ни отвращения – только холодная оценка добычи.

– Кончено, – глухо бросил он через плечо и швырнул голову в мешок с серебряными рунами.

Увидев, что угроза миновала, толпа понемногу успокоилась. Мужики, переборов страх, начали перешучиваться между собой, смеясь над теми, кто вёл себя позорнее всех – визжащих и падающих в обморок. Оживлённо гудя, люди стали расходиться.

Эйвар шёл среди них, в целом довольный зрелищем, но в памяти всплывали прошлые казни: тот раз, когда из глаз ведьмы вырвался рой мух, которые залезали людям в уши и носы. Или другой – когда отрубленная голова вдруг начала петь гимн империи, толпа, кстати, ей подпевала, а оратор растерянно ждал – как-никак святой гимн прерывать было нельзя.

И ведь каждый раз народ пугался до смерти. Каждый раз клялся, что больше не придёт. Но когда объявляли новую казнь – площадь снова заполнялась до отказа.

– Куда сатир делся? – спросил проходящий мимо лесной эльф своего друга.

– А вспышка тебя не волнует? – спросил другой, – Как бы нас проклятье не настигло…

– А ну не болтай! Ничего после казни не бывает.

Эйвар думал: «Эх, вот бы и мне к Зловратам… Носил бы чёрные доспехи… Хотя, куда уж мне… И что с сатиром стало?»

Вздохнув, он продолжил путь, шагая по оживлённой улице. Навстречу ему прошёл тёмный эльф – офицер имперской армии в форменном мундире, оживлённо обсуждая что-то с собеседником в канцелярском камзоле.

Чуть поодаль, на перекрёстке, стоял тощий мальчишка-разносчик со свежим номером газеты и выкрикивал хриплым от напряжения голоском:

– Внимание! Имперская армия объявляет набор! Его Величество ищет достойных мужей! – мальчишка сделал паузу, прежде чем продолжить. – Принимаются расы: люди, риффи, эльфы, орки, хиттиры! Каждый, кто готов носить на груди Имперского Дракона! В свежем номере – условия службы: жалованье, довольствие, права и привилегии!

Его крики перекрывали городской шум, привлекая внимание прохожих. Несколько мужчин уже окружили мальчишку, протягивая монеты за свежие номера. Один из них, крепко сложенный кузнец, лихорадочно пробегал глазами по страницам.

Эйвар заметил, как мимо него прошла пара арвиров – высоких двуногих рептилоидов. Их чешуйчатая кожа переливалась болотными оттенками: от иссиня-чёрного до грязно-оливкового. Вытянутые морды с острыми гребнями и чувствительными щупальцами-ноздрями придавали им хищный вид, а большие круглые глаза с вертикальными зрачками беспокойно осматривали окружение. Их мощные хвосты ритмично покачивались в такт шагу, а перепончатые лапы шлёпали по мостовой.

– Даже хиттиров берут, – прошипел один из арвиров, размахивая длинными когтистыми пальцами в сторону мальчишки-газетчика:

– А нас не берут.

Его спутник резко выдохнул через тонкие вертикальные ноздри:

– Хиттиров берут. Риффи берут. Нас – не берут?

– Император не хочет. Значит, и армия не хочет.

– Гномов тоже не зовут.

– Гномы сидят в горах. Гномы сами по себе.

«Интересно, – подумал Эйвар, – А ведь точно, почему армия не набирает арвиров? Раньше их охотно брали, особенно во флот, они же отличные мореходы. С гномами-то ясно – те из гор не вылазят. Но арвиры… Хм, странно».

Эйвар почесал подбородок, мысленно отмечая добавить этот вопрос к списку тем для обсуждения с Рандом.

Он пересёк несколько узких улочек, пока не достиг скромного деревянного дома на юго-востоке Хэверглена. Аккуратно постучав в дверь, он услышал за ней торопливые шаги. Дверь открыла Валиссия, жена Ранда. Её добродушное лицо выглядело усталым, а в глазах читалось беспокойство.

– В городской канцелярии, – сказала она, прежде чем он успел задать вопрос.

Эйвар лишь кивнул, не решаясь расспрашивать дальше. Валиссия на мгновение задержала на нём взгляд – полный тихой грусти и понимания, который за последние сутки редко видел на себе, в основном это был либо упрёк, либо озадаченность, или отвращение.

Кивнув ей в благодарность, он направился в канцелярию: «Видать, не дождался. Эх, опять к площади идти».

Он направился к городской канцелярии, расположенной недалеко от центра. Его шаги гулко отдавались в узких улочках, застроенных двухэтажными домами из бежевого песчаника. На фасадах по-прежнему развевались золотые имперские штандарты – видимо, они останутся тут, пока в городе продолжается рекрутский набор.

По пути он размышлял о странном расположении военного лагеря. Солдаты разместились не в городе, а за его стенами – “для охраны государственно важных документов", как объявил городской управляющий. Но среди горожан ходили иные толки. Шептались, что истинная причина – в тех самых боевых волках, на которых прибыли оркские наёмники. Эти твари были слишком опасны даже для тренированных воинов, не говоря уже о мирных жителях. В случае чего, городские стены могли бы стать хоть какой-то защитой.

Эйвар невольно ускорил шаг, когда впереди показались знакомые очертания канцелярии.

Вдруг, к его удивлению, на пути возник Кодвин – друг детства. Его одногодка, рослый парень, широкий в плечах и с живыми играющими глазами.

– Эйвар! – крикнул он, широко улыбаясь и пробираясь сквозь толпу. – Ты куда пропал? Я уж всем новость рассказал!

Клинок резко остановился, отчего толпа лесных эльфов, идущих позади, чуть не врезалась в него:

– О, Кодвин! Да я отсыпался после работы. Какую новость?

– Меня в армию взяли!

– Ох, да? – Эйвар натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть досаду. – Кем?

– Хотели в пехоту, но я им сказал, что всю жизнь с отцом охочусь. В общем, направят в стрелки, наверное.

– У них разве не эльфы в лучниках?

– Да там разные есть: лучники, арбалетчики. Есть такие большущие штуки, где нужны аж трое, чтоб в драконов стрелять! – рассказывал он взахлёб.

– Ого, – сухо произнес тот, украдкой поглядывая на светящихся ярко Рийю и Святи, пытаясь определить время.

– А там ещё и гномы что-то новое делают, – прошептал Кодвин. – Ну, это всё рассказывать уж не буду. Да и не сказать, что я много-то знаю. Это я так, в расположении случайно услышал, – важно произнес он. – Эх, дружище, ты бы видел, как там!

Терпение у Эйвара было на исходе:

– Слушай, мне пора. А то я опаздываю.

– А, да? Эм, ну ладно, как знаешь. Не теряйся, хорошо?

Эйвар шёл, сжав кулаки, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Эта встреча выбила из него весь дух. Он сам мечтал о службе в армии, а теперь Кодвин… Кодвин, с которым они ещё вчера пили дешёвый эль у городского фонтана, будет носить имперскую форму.

Он не ненавидел друга – нет. Но эта жгучая, едкая зависть заползала под кожу. В голове непроизвольно возникали картины: Эйвар, в своей потрёпанной кирасе, а рядом будет стоять Кодвин в отполированной до блеска кожаной броне, с белоснежным плащом и сверкающей гравировкой Имперского дракона.

– Ну, конечно, его возьмут в стрелки, – сквозь зубы процедил он, пиная камень на дороге. – Папка-охотник всему научил. Не то что…

Последние слова прозвучали особенно горько. Его отец, вечно занятый рубкой дров да делами в огороде, никогда не брал его на охоту. А теперь этот проклятый "папин опыт" открывал Кодвину двери в новую жизнь.

Наконец-то показалось здание городской канцелярии: внутри расположился длинный центральный коридор, расходящийся на десятки отделов: "Общественный порядок", "Казначейство", "Контрактный стол", "Гильдия Клинков", "Магический надзор" и другие. Городская канцелярия подчинялась напрямую Имперской Канцелярии – верховному органу Валморианской Империи. Поэтому сюда стекались представители всех гильдий для отчётов и получения вознаграждений.

Хотя у большинства гильдий имелись собственные здания, ведь штат каждой насчитывал десятки работников, Гильдия Клинков в Хэверглене была исключением – здесь на учёте состояло лишь трое, поэтому отдельных зданий для них не требовалось – хватало и комнатушки, и старой служебной избы на отшибе города.

На втором этаже располагался обширный отдел городской канцелярии, перед которым гильдийцы и отчитывались.

Пройдя дальше по коридору, Эйвар добрался до двери с вывеской “Гильдия Клинков”. Внутри была небольшая комната с пожелтевшей картой их провинции Фарентол на стене. С противоположной стороны, рядом со старой дверью, тянулись до потолка забитые книгами полки. Посреди комнаты стоял тяжелый стол, за которым восседал Сирил, судорожно корпевший над бумагами, видимо, опаздывая с отчетами.

Увидев Эйвара, он холодно ответил:

– На кладбище.

– На кладбище?

– Помогает бедной душе встретиться с Единым.

– То есть… он помогает кому-то умереть? Ждёт, когда умрёт, или… – голос его дрогнул, – Он их отправляет?

Сирил, не поднимая взгляд, продолжал исписывать бумагу скорым скрипом:

– С таким письмом обратился гражданин Хэверглена, – монотонно пояснил клерк, будто речь шла о ремонте мостовой. – Ранд взял заказ. Всё по закону.

Эйвар почувствовал, как сжимается желудок: «Отправлять к Единому? Какого чёрта?»

– На каком именно?

Сирил, вздохнув, наконец оторвался от бумаг и устало ткнул пером в сторону окна:

– У храма Единого,– и тут же вернулся к бумагам, раздражённый тем, что его отвлекли. Эйвар молча вышел, чувствуя, как тревога сжимает горло и направился в северо-восточную часть города.

Теперь ему действительно нужно было поторопиться.

Кладбище, расположенное прямо за храмом, являлось массивным сооружением с угрюмыми серыми стенами, чьи витражные окна изображали трёх великих последователей веры. Само кладбище поражало размерами: здесь были и роскошные семейные склепы знати, и скромные надгробия горожан, и общие подземные усыпальницы для бедняков – место, где знать наконец не обременена присутствием бедных.

Пробираясь между могил, Эйвар заметил, как, скрываясь за одним из потрескавшихся склепов, на него смотрит высокий старик в длинном рваном плаще, улыбаясь кривыми желтыми зубами. Незнакомец опирался на грязную лопату, воткнутую в землю, и сверлил его взглядом.

Он на секунду перевёл взгляд на дальний угол кладбища, где увидел Ранда, присутствовавшего на похоронах. Когда же он посмотрел обратно, таинственный старик уже исчез.

Наставник стоял рядом с богато одетым мужчиной – оба наблюдали, как завёрнутое в белый саван тело опускали в могилу со странным металлическим лязгом.

Монахини в серых одеяниях, взявшись за руки, тихо напевали едва слышную погребальную песнь. А над всем этим возвышался рослый священник в тёмно-жёлтых ризах. Он размеренно читал молитвы, а на груди поблескивал медальон – две горизонтальные полосы, символ Единого, главной религии Валморианской Империи.

Воздух был наполнен запахом ладана и свежевскопанной земли. Эйвар замер в нескольких шагах, но его появление заметил Ранд, который едва уловимо кивнул в знак приветствия. Обычно невозмутимое лицо наставника было напряжено, а взгляд выражал нечто между профессиональной сосредоточенностью и скрытым беспокойством.

Богатый мужчина, стоящий рядом, взволнованно шептал:

– Не отходи, будь наготове.

– Я готов, – напряженно ответил охотник.

Эйвар непонимающе осмотрелся и шёпотом спросил:

– Готов к чему?

– Тсс!

Богач, явно из знатного рода, переминался с ноги на ногу и с жаром изливал душу:

– Ну наконец-то, сволочь! Тридцать лет мучений! Тридцать лет истерик, сцен. Сколько посуды хорошей разбила! – его лицо побагровело. – Под конец у неё и крыша поехала. Пришлось в подвал запереть.

Он нервно поправил воротник, оглядываясь по сторонам, и вдруг понизил голос до драматического шёпота:

– И знаешь, что она в последнюю ночь учудила? Заговорила на непонятном наречии! Будто проклятие насылала! – Он театрально вздрогнул, затем вдруг оживился. – Но ты, охотник, молодец, что серебряный костюм посоветовал. Пусть попробует теперь воскреснуть – зажарится, как свинья на вертеле!

Над кладбищем раздалось весёлое чириканье воробьёв, где-то вдали послышалась кукушка, а за каменной стеной кладбища какую-то пьянь стало тошнить так громко, что его завывания были слышны на всю улицу.

– Ох, как же я этого ждал… – богач с неподдельным удовольствием потёр руки, – Лежи тут, моя радость. Не будет тебе фамильного склепа. Простолюдинкой помрёшь! – Затем, вспомнив о присутствии монахинь, поспешно добавил, – Храни тебя Единый. Хотя, конечно, могло быть и хуже… могла бы с чернью в общей яме гнить, – и многозначительно подмигнул Ранду, который стоял с каменным лицом, тихо наблюдая за семейной драмой.

Мужчина настороженно наблюдал за опускающимся вниз телом:

– Чего не встаешь, а? Просто так уходишь? Или выжидать вздумала?

Тем временем, под продолжающиеся рвотные позывы пьяницы, к могиле подошли молчаливые служители храма с заступами. Их лопаты мерно взлетали и опускались, засыпая яму тяжелыми комьями влажной земли. Белый саван со звоном постепенно исчезал под слоем грунта, пока окончательно не скрылся из виду.

Отзвучали последние ноты погребального песнопения. Монахини разомкнули руки, священник замолк, закончив молитву, и тяжело опустил руки.

Служители Единого безмолвно разошлись, медленно растворяясь среди надгробий, пока не скрылись за массивными дверями храма.

– Ббууууа! – вновь проблевался пьяница за забором, – Ой, храни меня… Ббууааа!

Вдовец подозрительно смотрел на закопанную могилу:

– Что-то тут не то, а?

Ранд неуверенно пожал плечами, не сводя взгляда со свежей могилы:

– Трудно сказать. Если в самом деле было проклятие, то…

– Проклятие! – глаза вдовца безумно загорелись, – А ведь точно, охотник! А вдруг она ночью явится? Призрак её!

– Тело ж закопали, милорд, отпели. Если бы труп заброшенный лежал, в стенах замка, допустим, тогда может и призрак появился бы.

Вдовец закивал, протирая вспотевший лоб:

– Хм, точно-точно. А возможно, что воскреснет?

– Да чего ей воскрешать-то? Если б только некромант какой-нибудь воскресил. А так, вряд ли.

– Ну ладно, ладно, – вдовец продолжал недоверчиво смотреть на могилу, – Вот, держи, – он протянул небольшой звенящий кошель.

Ранд услужливо взял его, положив за пазуху:

– Благодарю, милорд.

– Ещё кое-что. Ты мне ночью в поместье нужен будешь. Кто знает эту… ведьму.

– Хорошо, милорд, – вежливо кивнул Ранд. – Если не буду на службе.

Вдовец недоверчиво поглядел на него:

– Не будешь. Уж я-то постараюсь. – В этот момент он зазвучал так убедительно и властно, что у Эйвара сложилось впечатление, что богач и вправду способен забрать их со службы.

Ранд вежливо кивнул и неторопливо покинул его.

Клинки направились к выходу, виляя между могилами. Первые тяжёлые капли затарабанили по кладбищенским плитам и в воздухе тут же повис резкий, чистый запах свежести, влажной земли и старого камня.

Эйвар обернулся в сторону вдовца. Тот драматично вознёс руки вверх, смотря на появившийся дождь как на предзнаменование:

– Какой-то сумасшедший.

Ранд усмехнулся:

– Немного. Еще богатый. Знаешь, кто это?

– Кто?

– Вирн, – многозначительно сказал тот.

Эйвар остановился у полуразрушенной стелы, с которой дождь смывал свежую паутину: – Тот самый?! Это же он снабжает армию провизией?

– Не он один и не всю, но да. У этого парня кровен столько… Так что, если надо будет я и спляшу ему. Платят такие всегда хорошо.

Эйвар поспешил за Рандом, перешагивая новообразовавшиеся лужи возле могил:

– Вот это да.

– Именно! Таким, молодой, нельзя говорить “нет”.

– Таким не откажешь… Слушай, насчет трупа девушки. Той, что нашли в гоблинской норе. Что делать будем?

Ранд, прячась от дождя, остановился под плакучей ивой:

– Чего-чего, воскрешать! Надо узнать, откуда она взялась.

Брови Эйвара поползли вверх:

– Серьёзно?

– Да шучу я. Я, по-твоему, с некромантами дружу? Или у тебя есть знакомый, кто трупы воскрешает? Даже если бы и воскресили, у нее полголовы снесло, толку-то. Говорить ведь не сможет. Ладно, идём отсюда.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь блестящие мокрые камни мостовой и тяжёлый влажный воздух. Покинув кладбище, они дошли до здания канцелярии, где Ранд, посвистывая какую-то бравурную мелодию, велел Эйвару остаться у входа.

Подопечный, прислонившись к мокрой стене, остался наблюдать за прохожими, осторожно обходящими лужи.

Ему особенно приглянулись тёмные эльфийки, чьи изящные ножки так и мелькали из-под пышных платьев, ловко минуя лужи.

Через несколько минут дверь канцелярии снова распахнулась, откуда показался Ранд, держа в руках пару кошельков. Его довольная ухмылка говорила сама за себя – плата получена.

Наставник протянул кошель:

– Тридцать кровен, каждому. Но… есть ещё работа.

– Еще одна? Какая?

– Знаешь ферму Ситвиллов?

– На южных окраинах? Конечно! От меня пару минут.

– Туда идём. У них моллы завелись.

– Тьфу, ненавижу их. Они и у нас как-то раз завелись. Половину подполья сожрали!

Моллы – существа, в целом напоминающие крыс, но в пять раз больше. Взрослые особи достигали размеров шестилетних детей, с длинными конечностями и наполовину человеческими чертами лица. Особенно глаза – большие и тёмно-жёлтые, с хищным, почти размуным блеском.

– Эх, – вздохнул Эйвар. – Опять провоняю.

Они покинули здание городской канцелярии и двинулись в сторону южных окраин Хэверглена.

Выйдя из Южных ворот, картина вокруг поменялась – аккуратные двухэтажные каменные дома с цветниками у подъездов уступили место просторным лугам и фермерским угодьям. Через несколько минут, они сошли с каменной дороги, сменившейся грунтовой, мягко пружинившей под ногами. По обеим сторонам тянулись бесконечные поля, где целыми семьями трудились фермеры. Изредка доносилось блеяние овец с дальних пастбищ или крик петуха.

Эйвар наконец нашёл подходящий момент спросить:

– Слушай, а не знаешь, почему арвиров в армию не набирают?

Ранд, разминая плечи, пнул камень с дороги. Тот со звоном ударился о металлическое ведро у соседнего забора:

– Я, по-твоему, в Имперской Канцелярии сижу? Откуда мне знать?

Эйвар поднял руку, приветственно махнув соседу-фермеру, который, опершись на вилы, с любопытством наблюдал за ними.

– Но странно же? Раньше их набирали, а сейчас нет.

Ранд достал из кармана яблоко, громко хрустнул и, не глядя, швырнул огрызок через забор, откуда раздалось недовольное блеяние.

– Ну, видимо, не нужны. А что?

– От арвиров краем уха услышал.

– Лучше бы о моллах что спросил, а не об этих… ящерицах.

– Да знаю я о них, чего там.

Ранд медленно повернулся к нему, в уголках его глаз собрались морщинки:

– Ну смотри, молодой, – ухмыльнулся наставник, и в его голосе зазвучали опасные нотки.

Они добрались до фермы Ситвиллов – типичному хозяйству, каких у южных ворот было десяток. Скрипучие ворота с выцветшей табличкой вели на ухоженный двор, где рядами тянулись аккуратные грядки с картофелем. Эйвар, с детства знавший тяжесть фермерского труда, сразу отметил знакомые детали: дымок из печной трубы, починенный плуг у сарая, выбеленную известью ограду огорода – признаки крепкого, хоть и небогатого хозяйства.

Ситвиллы – муж с женой и трое сыновей – жили так же, как и его собственная семья: без излишеств, но и без крайней нужды. Дом, хоть и потемневший от времени, стоял крепко, а амбар явно недавно перекрывали новой соломой. У входа в хлев висели аккуратно связанные веники из полыни – против мышей, как сразу понял Эйвар. Такие же когда-то вязала его мать.

Охотники постучали в дверь фермерского дома. Через несколько тяжелых шагов на пороге появился коренастый мужчина с загрубевшими руками – глава семейства, чьё обветренное лицо не выражало особой радости от визита.

– Клинки, – пробурчал он, скользнув взглядом по Эйвару, и в глазах мелькнуло слабое подобие узнавания. – Проходите.

– Твари проклятые, – выругался Ситвилл, – Надо же было в моё подполье лезть!

– Давно они тут? Сколько их? – спросил Ранд.

– Да полдня всего. Сколько? Хм, краем глаза успел троих увидеть.

– А чего сразу не позвал?

– Да думал, сам справлюсь, – фермер показал перебинтованную руку, – А потом одна из тварей укусила. Проворные такие! Видок-то у них не большой совсем. Теперь не то, что лопату, ложку тяжело держать.

– Иди к лекарю, – порекомендовал Ранд, – Заражение может быть. Руку оттяпают.

Фермер с испугом посмотрел на укус:

– Зелёное пламя… Ну вы, в общем, туда вон идите, – он указал на дверь в погреб, – По лестнице вниз, там подвал.

Ранд начал проверять подсумки, в которых зазвенели маленькие флаконы:

– Иди, жди на улице.

– Понял, понял, – поспешил фермер, – Мы, в общем, да, снаружи подождём.

Ситвилл вышел за порог, тяжело хлопнув дверью. Охотники остались одни в доме, методично проверяя каждую дверь и окно. Эйвар потянул на себя ручку черного хода – замок щелкнул, створка не поддалась. Ранд тем временем проверял ставни в горнице, его пальцы скользнули по железным засовам, убеждаясь в их надежности. Проходя через кухню, он потянулся к лежащему на столе хлебу и, оторвав от батона большой ломоть, закинул его в рот.

– Всё закрыто, – пробормотал Эйвар, стягивая перчатки потуже и поглядывая на наставника, с трудом пережёвывающего слишком большой кусок.

Ранд кивнул, поправляя перевязь:

– Пошли, – хрипло сказал он, поворачиваясь к двери подвала и с трудом проглатывая остаток хлеба.

Эйвар вдохнул, почувствовав, как под лопатками пробежал холодок: «Осталось открыть эту проклятую дверь».

Тихо приоткрыв её, они проверили лестницу – ничего. Клинки начали тихо спускаться вниз. Эйвар прикусил губу, стараясь не издать ни единого звука – лишь бы лестница не скрипела… Тогда как Ранд крался удивительно уверенно и плавно для своих лет.

Откуда-то издали доносились… скрежет? Пищание? В нос ударил резкий запах сырой шкуры и крысиных экскрементов. Спустившись вниз, Клинки осторожно выглянули: подполье было перевернуто, разорванные мешки, прогрызенные ящики, разбросанные крупицы зерен – всё лежало в темно-оранжевой моче и кале.

И тут, в глубине подвала, они их увидели: шесть моллов. Их тёмно-серые, покрытые проплешинами шкуры сливались с тенями. Длинные, костлявые конечности с когтистыми лапами шаркали по земле, когда существа беспокойно метались по подвалу. Узкие, как у летучих мышей, уши постоянно подрагивали, улавливая каждый звук. Морды – мерзкая помесь крысы и человека – были искажены вечной гримасой злобного любопытства. Но больше всего бросались в глаза их толстые, чешуйчатые хвосты, которые волочились за ними, как тяжелые плети, оставляя на земле влажные следы.