Не парься: как быть стоиком во времена хаоса

Что может случиться всякий день, может случиться и сегодня.

Сенека

Счастье твоей жизни зависит от качества твоих мыслей.

Марк Аврелий

Несчастье сильнее всего тяготит тех, кто не ожидал в жизни ничего, кроме счастья.

Сенека

В первую очередь стоицизм – практическая философия. Она необычайно полезна в самых разных обстоятельствах: если вы опоздали на самолет, если кто-то подрезал вашу машину на трассе, если вам поставили нехороший диагноз, если бросил любимый человек… Словом, когда угодно.

Стоицизм может многое объяснить в наших отношениях с самыми разными людьми – от ближайших друзей до злейших врагов. Он же исследует отношение человека к природе и мирозданию.

Стоицизм помогает разобраться и в собственной душе. Как справиться с бурями, потрясениями, желаниями и разочарованиями, которые выпадают на долю каждому из нас? Как пережить горе и боль потери? Как жить с самим собой, если поступил не лучшим образом и теперь пожинаешь плоды ошибок и падений? Как любить жизнь, которая нам дана, и людей, что нас окружают?

У стоиков найдется ответ на любой вопрос. Но сейчас давайте начнем с конца.

Как правильно…

Быть смертным

Дни твои, быть может, сочтены. Используй же их, чтобы распахнуть окна души твоей навстречу солнцу. Иначе солнце вскоре зайдет, и ты уйдешь вместе с ним.

Марк Аврелий

Мы не получили короткую жизнь, а сделали ее короткой. Мы не обделены ею, а бессовестно ее проматываем. <…> Нет человека, желающего разделить с другими деньги, а скольким раздает каждый свою жизнь!

Сенека

В 29 лет я впервые со всей остротой ощутила неизбежность собственной смерти. Это был настоящий удар (в прямом и переносном смысле). Я лежала в машине скорой помощи, залитая кровью, одна в чужом, незнакомом городе, по дороге в неизвестную больницу, не зная, что будет дальше. В голове у меня зияла глубокая рваная рана.

Рану я получила в драке с уличным грабителем. В пять часов утра я шла из клуба по темным, узким улочкам в портовом районе Барселоны. У меня украли кошелек. Я сдуру погналась за карманником и даже почти поймала его, но он схватил меня и отшвырнул к стенке дома со странными кирпичными выступами. (Быть может, его придумал Гауди? Судя по ощущениям, вполне вероятно.) Я сильно ударилась головой о выступ и раскроила себе череп над правым виском.

Дальше были тусклые, обрывочные картины: рассвет; машина скорой помощи мчится по улице Рамбла; ночные гуляки бредут домой, шатаются по дорогам, спят на скамейках; продавцы из газетных и цветочных киосков деловито готовятся к новому дню. Что еще? Капли дождя на ветровом стекле, цветные пятна где-то в поле зрения, Готический квартал, площадь Каталонии, фонтан, поворот, широкая улица, серо-золотое, удивительно красивое небо. Я была полна любви и смотрела на все как будто сверху.

Я подумала, что, видимо, умру. В жизни оставалось столько недоделанного, да и лет мне было, в общем, немного. Но мысль о скорой смерти почему-то меня не расстроила. Наоборот, я ощутила странный покой. Сейчас так сейчас. Ничего личного, я понимаю. Жизнь получилась неплохая. Мне двадцать девять, почти тридцать. Не все, конечно, удалось, но довольно многое…

Как видите, я не умерла. Повезло. На память о приключении остались швы (а позже – шрамы) на виске и приступы тревожности. Слепые повороты, темные промежутки между фонарями, шаги за спиной – все это пугало меня некоторое время, а потом, почти незаметно, страх прошел.

Примерно через месяц я перестала вспоминать саму драку и задумалась о том, что чувствовала по дороге в больницу. Почему я так спокойно отнеслась к возможной смерти? А теперь, когда я стала старше, реакция была бы такой же? Проверить это можно было лишь одним способом, но мне совсем не хотелось снова умирать ради ответа на праздный вопрос.

И лишь одно я знала точно: что на смерть близких людей реагирую совсем не так благостно и спокойно.

Через несколько лет после того барселонского эпизода от случайной передозировки наркотиков умерла моя давняя подруга. Это было самым настоящим потрясением. Ее внезапный, нелепый уход из жизни причинил мне немало горя. Но еще острее я ощущала гнев. Умереть молодой – это же так нечестно! Как будто мир перевернули с ног на голову; как будто нарушили молчаливый, но всем понятный договор. Ну, допустим, иногда ты балуешься наркотиками, но потом обязательно приходишь в себя… так ведь?

Смерть подруги задела меня куда сильней, чем собственная встреча с бедой. В те дни я впервые ощутила, что мироздание – не благая сила и не вечный дом, что оно больше похоже на компьютерную игру, где персонажи гибнут один за другим, а игра все длится. Или на шахматную партию, где фигуры вокруг тебя постепенно исчезают с доски, и вот наконец приходит и твой черед… Да и земля, пожалуй, не круглая, а все-таки плоская: человек может подойти к краю и свалиться. Он ускользнет, а ты не поймаешь (да что там, даже не заметишь, что он падает!) и не вернешь. Какая жуткая необратимость! Моя подруга ушла навсегда.

Хоронили ее по католическому обряду. Священник сказал, что все мы встретимся в раю, но я давно уже в это не верила. Сомнения и надежда тем вечером увязались за мной в паб. Я слишком много выпила, и злость потоком хлынула наружу, а сорвать ее можно было разве что на ближайшей урне.

Я принялась изо всех сил пинать железную урну. В туфлях на высоком каблуке получалось плохо. Я вопила: «Сдохни, сдохни, сдохни!» – пока откуда-то из-за угла не появились две женщины в полицейской форме и не велели мне прекратить.

– Вы перебрали шардоне, – сказала одна из них. Это прозвучало укоризненно и до жути прозаично. Шардоне? Мои страдания – невыносимые, возвышенные, достойные пера Шекспира – посторонний глаз расценил как чудачества женщины, которая выпила слишком много белого вина.

В обоих случаях – когда я пострадала сама и когда потеряла подругу – моя реакция на смерть была мгновенной, инстинктивной, даже первобытной. В ней не было ни малейших примесей извне. Мои чувства не разбавлялись, не окрашивались, не смягчались доводами логики, религии, философии. Они шли из самой глубины сердца и казались древними, общечеловеческими. Как же могут люди это выносить: снова и снова видеть смерть совсем близко?

Мы все рано или поздно это переживаем – первую, сокрушительную смерть друга или родственника – и вдруг понимаем, что сами тоже не будем жить вечно. И тогда в сознании происходит сдвиг: как будто нам открыли страшную тайну, которую обязательно должен узнать каждый.

Нет ничего более ошеломительного – и более естественного, – чем осознать, что и мы, и все, кого мы любим, смертны.

Но почему же первая смерть как будто приоткрывает завесу великой тайны?

Быть может, дело в том, что мы слишком оторвались от реальности. Наше общество любит притворяться, что мы никогда не заболеем, не состаримся, не умрем. Истинная тайна заключается не в том, что мы смертны, а в том, что наша культура изо всех сил старается этого не замечать.

Наша культура и вся наша эпоха живет алгоритмом вечной молодости, бесконечным потоком образов в социальных сетях, где царит и восхваляется обыденное, сиюминутное, мелкое, поверхностное: сенсация, шок, мем. Я люблю наши времена – они по крайней мере не скучны, – но бесконечная погоня за свежим контентом, постоянное обновление страницы в поисках горячих новостей не всегда полезны. Из-за них наша культура стала чересчур инфантильной, чтобы осознать смерть.

Эта неспособность поглядеть в лицо смерти (да и жизни тоже) ощущается всюду. В нашем обществе не осталось ритуалов, слов и правил, которые помогают пережить горе. На экранах мы все время видим смерть и насилие, но если в дом приходит настоящая беда, настоящая смерть, мы не находим ни механизмов, ни обрядов, ни поэтических формул, чтобы ее осмыслить. В качестве наглядного примера можно вспомнить реакцию президента США Дональда Трампа на пандемию коронавируса. Когда тысячи американцев стали умирать от болезни, он сказал: «Если б можно было вернуть нашу прежнюю жизнь! У нас была прекрасная, цветущая экономика и не было смерти». В этих словах звучала наивная растерянность: смерть-то, оказывается, существует! И разве не все мы тогда думали о том же?

Когда жизнь подходит к концу, мы отчаянно боремся за лишнее время: медицина, технологии, деньги – все идет в ход, лишь бы выгадать еще немножко! Но пока все хорошо и впереди вроде бы много лет, мы почему-то их не ценим.

Я часто вспоминаю прекрасный роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня». Если судить поверхностно, его главные темы – клонирование и донорство. Но мне видится здесь притча об отрицании смертности, характерном для современного человека («У нас была прекрасная, цветущая экономика и не было смерти»). В чем трагедия героев Исигуро? Они появились на свет лишь для того, чтобы умереть. И когда им – а заодно и нам, читателям – становится ясно, что в детстве от них скрывали эту правду, мы испытываем глубокую печаль. Все они обречены. Ну почему нельзя просто дать им жить? И вот тут – ой, погодите минуточку – открывается вторая истина, еще более горькая. Так ведь это и наша судьба, судьба читателей! Мы тоже рождаемся, чтобы умереть, причем не тогда, когда захотим сами. Почему же нельзя дать нам жить и жить без конца?

В рецензии на роман Исигуро обозреватель газеты The Telegraph Тео Тайт написал: «Читатель понемногу осознает, что перед ним – притча о конечности жизни. Голоса обманувшихся учеников Хейлшема, которые рассказывают друг другу жалкие выдумки, лишь бы не признавать мучительную правду о будущем, – это наши голоса. Нам говорили, что все мы умрем; только мы не желали слышать и понимать».

Мы не желали понимать, а вот стоики все жизнь старались усвоить, что в конце концов умрут.

Кроме собственной смерти есть и горе утраты. Современный человек обычно горюет в одиночку. Поддерживают его разве что антидепрессанты и мемориальные странички в соцсетях. Как же нам быть, как справиться с болью – этой стеной огня, этой ледяной равниной, – через которую рано или поздно придется пройти любому? Стоики много размышляли о смерти и горечи утраты, этой теме посвящены их самые важные труды. В трактате «О скоротечности жизни» Сенека писал: «Жить же нужно учиться всю жизнь, и, что покажется тебе, наверное, вовсе странным, всю жизнь нужно учиться умирать».

Что же мы можем сделать? Приготовиться к смерти. Посмотреть правде в глаза. Подготовка к смерти – мрачное, но порой умиротворяющее дело, которым можно заняться в любой момент, вот только мы не торопимся за него взяться. Мы не хотим готовиться. Где-то в глубинах сознания сидит древний предрассудок: готовиться к смерти – значит наклика́ть беду. Кто готовится – зовет смерть, как будто ищет с нею встречи. В плену магического мышления мы убеждаем себя: если сделать вид, что смерти не существует, никто из наших родных и близких не умрет. И мы сами тоже.

Но готовиться все-таки нужно, потому что смерть существует. Она происходит с нами здесь и сейчас. Каждый день мы понемногу умираем.

Осознание скоротечности человеческого века, своей и чужой бренности – краеугольный камень философии стоиков. Оно же необходимо для того, чтобы справиться с хаосом, который привносят в нашу жизнь беды, потери, внезапные встречи со смертью.

Вот с этого мы и начнем.

* * *

Древние стоики жили в тяжелые, опасные времена. Матери и младенцы умирали в родах, эпидемии выкашивали целые города, социальное расслоение принимало чудовищно уродливые формы (одной из них было рабство). Участвуя в государственных делах – как Сенека, – надо было все время помнить о врагах, которые могли подослать убийц или добиться изгнания (сам Сенека был дважды изгнан из Рима и получил от бывшего покровителя, императора Нерона, приказ покончить с собой).

Чтобы сохранять душевный покой в условиях полной неопределенности, стоикам необходимо было признать суровую истину: они смертны и пришли в мир для того, чтобы умереть.

С точки зрения стоика, умение принять смерть было неразрывно связано с умением хорошо жить. Понимая, что жизнь коротка и непредсказуема, ни минуты не захочешь терять понапрасну.

Если всегда учитывать неизбежность смерти, под конец не будешь испытывать тех сожалений, что выпадают на долю человека, который жил так, будто он бессмертен. (И неважно, когда наступит конец: в юности, в старости или в средние лета.)

У стоиков было несколько приемов, которые помогали закалить душу и бестрепетно заглянуть в глаза судьбе. Часто рассуждая о конечности бытия (как будто делая себе прививку малой дозой страха), стоики привыкали к мысли о грядущей смерти.

Иными словами, они готовились к худшему – иногда на протяжении всей жизни.

Представить смерть друзей

Стоики полагали, что близких надо оплакивать еще при жизни. Они советовали чаще думать о смерти друзей, пока те живы, чтобы подготовиться к неизбежной утрате. Сенека говорил: «Насладимся же обществом друзей, как и детей наших, ибо неизвестно, долго ли они будут нас радовать».

При первом знакомстве с мудростью стоиков такой совет показался мне болезненно-мрачным. Зачем представлять, что люди умирают, когда они живы, здоровы и даже не думают о смерти? Однако этот мотив повторялся у всех трех римских философов, чьи труды я изучала (Сенеки, Эпиктета и Марка Аврелия). Поэтому я решила попробовать.

Цель этого упражнения – научиться дорожить друзьями здесь и сейчас, чтобы не терзаться виной и бесплодными сожалениями, когда их не станет.

Сенека пишет: «Постараемся же, чтобы память об утраченных была нам отрадна». Она отрадна потому, что мы в полной мере ценили близких при жизни. Тогда после их кончины нас не сразит горе и потрясение (стоика вообще не должна удивлять смерть).

Чтобы подготовиться к утратам, Сенека использовал прием, который можно назвать негативной визуализацией. (У древних римлян он назывался futurorum malorum præmeditatio – в дословном переводе «предварительное изучение грядущей беды».)

В ходе негативной визуализации нужно представить, что кто-то из самых дорогих и близких вам людей умрет сегодня же вечером или завтра. Часы, которые вы проводите вместе, могут оказаться последними в его жизни (или в вашей). Минуты становятся драгоценными, если знаешь, что они сочтены.

До сих пор не могу забыть последнюю встречу с подругой незадолго до ее смерти. Она работала официанткой в кафе на набережной, и я заскочила повидаться среди дня. Я села за столик, а она, как обычно, обслуживала клиентов и подходила поболтать со мной в минуты затишья. У меня в сумке был хот-дог из соседней пекарни, и я спросила, можно ли съесть в кафе что-то принесенное с собой. «Конечно, – смеясь, сказала подруга. – Только ешь незаметно». Я заказала кофе и с большим удовольствием незаметно умяла контрабандную сосиску в тесте, пока подруга ходила взад-вперед между столиками. Разговаривали мы урывками, но я все же заметила, что подруга, кажется, нервничает. Я ее успокоила и постаралась ободрить. Но потом, после ее смерти, меня долго мучил вопрос: все ли я сделала, что могла? Поддержала ли ее так, как если бы знала, что больше мы не увидимся? Нет. Это был разговор на бегу, в суете – приятный и душевный, но рассеянный. Ничего удивительного: я ведь думала, что нам предстоит еще много, много встреч. Что у нас обеих впереди еще много бурь и гроз (но много и тихих гаваней). Поэтому мне не пришло в голову, что эту встречу надо сделать особенной.

А вот стоики полагали, что каждую встречу, каждую беседу с любым человеком – особенно близким и дорогим – надо воспринимать так, будто она может оказаться последней. Это, конечно же, горькая мысль – особенно если размышлять о смерти ребенка, тем более твоего собственного.

Приготовиться к смерти детей

Пожалуй, самые мрачные, леденящие душу строки в трактатах стоиков (а может, и во всей мировой литературе) записаны под диктовку Эпиктета, который советовал ученикам воображать смерть собственного ребенка. «Помните: он дан нам на время, не навсегда. Все, что мы любим, смертно… В миг радости представляйте себе горе. Целуя ребенка на ночь, скажите: „Дитя, ты завтра умрешь“. Точно так же скажите и другу: „Завтра одного из нас не станет, и мы больше не увидимся“».

Пробегите этот пассаж холодным, трезвым взглядом, ничего не зная об учении стоиков, – и они, наверное, покажутся вам чудовищами.

Ты завтра умрешь.

Завтра одного из нас не станет, и мы больше не увидимся.

(Такое можно найти не только у стоиков. Отзвук подобных идей слышится и в христианской традиции – например, в молитве, которую шептала на ночь моя бабушка: «Да охранит Господь мой сон и душу мою, а если предстоит мне умереть к утру, да заберет Господь мою душу в свои чертоги».)

С точки зрения стоиков, жизнь сурова и непредсказуема. Беды случаются даже с самыми осмотрительными людьми, а смерть – причем нежданная – караулит всех и каждого. Болезнь может отнять у вас ребенка, несчастный случай (скажем, передозировка) – друга. Внезапный удар по голове может убить и вас – как едва не убил меня в Испании.

Признавая конечность бытия и скромность нашего места в мире, то есть практикуя негативную визуализацию, стоики надеялись: когда случится худшее, подготовка смягчит жестокий удар судьбы.

Все хорошо в меру

Негативная визуализация… может ли она помочь примириться с неизбежностью смерти, принять ее как нечто естественное? Может ли укрепить личные отношения, заставить меня ценить родных и близких, пока они живы?

Я решила попробовать, но это казалось не так уж легко. Негативная визуализация хороша в меру. Если слишком часто представлять себе худшее, впадаешь в панику. Если думать об этом слишком редко, в мышлении не происходит перелома и подготовка к возможным несчастьям срывается.

В самом конце 2019 года, после Рождества, мы с Эндрю встретились в Сиднее, чтобы обсудить заветы стоиков. Рождество, как и любой семейный праздник, настраивает на философский лад. Те рождественские дни не стали исключением. Эксперименты с негативной визуализацией для меня только начинались, и единственным результатом была острая тревога за родных.

Я сидела за праздничным столом, окруженная самыми близкими и дорогими людьми, и представляла, как все они гибнут в чудовищной аварии по дороге домой, или травятся некачественной рыбой, или попадают в степной пожар. Это было ужасно.

На встрече в Сиднее Эндрю посоветовал прибегать к негативной визуализации часто, но словно бы мимоходом, «вспышкой»: на миг задумываться о чьей-то смерти, не вдаваясь в подробности. Сам он постоянно так делал и признавал: «Это бывает тяжело – рисовать в уме картину беды всегда неприятно. Но потом чувствуешь благодарность за любой исход». Он назвал такое упражнение страховкой: «Заранее готовишься принять любую развязку, даже самую плохую».

– Радуйся семейным встречам, как и раньше. Но помни, что в следующий раз, возможно, соберутся не все, – сказал он.

Его совет оказался пророческим.

Через несколько месяцев, в марте 2020 года, пандемия всерьез добралась до Австралии. Границы закрыли. Во время локдауна мы не могли отъехать дальше, чем на пять километров от дома, или навестить родных. А вдруг Рождество 2019 года, то самое, что я старалась представить последним, и правда окажется последним?

Для нас оно последним не стало, но не всем семьям так повезло. Многие (включая полдюжины моих знакомых) потеряли близких в эти два года и не смогли даже приехать на похороны или проститься с умирающими.

Теперь, после долгой разлуки с семьей, я с трепетом отношусь к нашим встречам, потому что больше не принимаю их как должное. Во время локдауна я прибегала к негативной визуализации часто, но мимоходом – как и советовал Эндрю. Когда ограничения ослабляли и можно было навестить родителей, я представляла, что каждый раз – последний и кто-то из нас скоро умрет. С помощью таких мысленных картин я старалась сделать любую встречу особенной.

Однако вся моя семья жива, а значит, невозможно определить, насколько негативная визуализация облегчила бы мне горе, если бы кто-то из родных умер во время локдауна. Будущее покажет. Все мы рано или поздно умрем, так что в конце концов я это узнаю, если только не умру первая. Но мысль о том, что каждая встреча с родными может стать последней, сделала радость общения намного острей.

Избавиться от страха смерти

Практикуя негативную визуализацию, нужно думать не только о смерти близких, но и о собственной кончине.

В делах жизни и смерти стоики были реалистами. Они сознавали, что судьбу не изменить, а вот отношение к ней зависит лишь от самого человека. Эпиктет говорил: «Смерти не избежать, но можно избежать страха перед нею».

Стоики избавлялись от страха смерти, планомерно приучая себя к мысли о ней. Когда римский полководец возвращался в столицу с победой, в триумфальном шествии его сопровождал раб, который должен был напоминать, что слава и почет не вечны. Memento mori, шептал раб на ухо полководцу. «Помни о смерти».

Смысл подобных упражнений в том, чтобы свыкнуться и смириться с конечностью бытия. Нельзя здраво рассуждать о смерти, если живешь в вечном страхе перед ней. Постоянно напоминая себе о неизбежности конца, мы переключаем внимание на то единственное, что действительно важно: настоящее – время, которое есть у нас здесь и сейчас. Подмечая, как быстро и неумолимо проносятся дни, мы начинаем понимать, до чего коротка жизнь.

В трактате «О скоротечности жизни» Сенека писал:

«…Вы живете как вечные победители, забыв о своей бренности, не отмечая, сколько вашего времени уже истекло; вы бросаетесь им направо и налево, словно его у вас неисчерпаемый запас, а ведь, может быть, тот самый день, который вы так щедро дарите какому-нибудь человеку или делу, – последний. Вы боитесь всего на свете, как смертные, и всего на свете жаждете, как бессмертные».

С тех пор как Сенека написал эти строки, изменилось очень мало. Мы по-прежнему живем, «забыв о своей бренности». Мы откладываем важные дела до лучших времен – например, до пенсии. Мы отказываемся от передышки, потому что хотим сперва заработать побольше денег, или берем огромный кредит, чтобы купить дом в престижном районе, – и даже не задумываемся о том, что ипотека еще лет на тридцать привяжет нас к работе (возможно, нелюбимой).

Марк Аврелий предостерегал: «Не живи так, точно тебе предстоит еще десять тысяч лет жизни. Уже близок час. Пока живешь, пока есть возможность, старайся стать достойным».

И сегодня, как встарь, человеку бывает трудно начать жить. Мы слишком заняты работой и деньгами, а потому даем себе пустые обещания: что однажды возьмем паузу, отдохнем, насладимся моментом.

Сенека весьма мудро подметил:

«Прислушайся, и едва ли не от каждого ты услышишь такие слова: „В пятьдесят лет уйду на покой, а с шестидесяти освобожусь от всех вообще обязанностей“. А кто, интересно, тебе поручился, что ты до этих лет доживешь? Кто повелит событиям идти именно так, как ты предполагаешь? И к тому же как тебе не стыдно уделить для себя самого лишь жалкие остатки собственных лет, оставить для доброй и разумной жизни лишь то время, которое уже ни на что другое не годится? Не поздно ли начинать жить тогда, когда пора кончать?»

Все мы – великие мастера откладывать жизнь на потом, хоронить надежды и планы в суете. Время идет мимо, но мы едва замечаем, чем оно занято. Мысль о собственной смерти заставляет сосредоточиться на том, что пока осталось.

Время – самый ценный ресурс

Стоики остро ощущали течение времени, считая его ценнейшим ресурсом, главным богатством человека. Это богатство распределяется самым демократическим образом: каждый – независимо от материального положения – получает свою долю (доли, правда, бывают разными, и лишнего времени не купить ни за какие деньги).

Я транжирю время в невероятных количествах. Каждый день меня засасывает в интернет. Часы уходят на маловажные дела или пустые споры, которые я и не вспомню через неделю. Это не работа, но и не осмысленный досуг, не отдых, не созерцание. Древний философ-стоик назвал бы вечное сидение в интернете никчемной тратой времени. Согласилась бы я взять пачку денег и швырнуть ее в мусорное ведро? Нет. А вот время я почему-то вышвыриваю, даже не задумавшись.

Дурная привычка транжирить время возникла не в наши дни. Около двух тысяч лет назад Сенека писал: «…Много ли людей придают времени какую-либо цену, уважают и ценят свои дни, понимают, что с каждым днем они умирают? Ведь в том-то и есть наша ошибка, что мы смотрим на смерть только как на будущее событие. Бо́льшая часть смерти уже наступила: то время, что за нами, – в ее владении. <…> Пока мы откладываем жизнь, она проходит».

Деньги приходят и уходят, но вот время уходит всегда. Его нельзя одолжить, заработать, напечатать на станке. У каждого из нас есть лишь то, что ему отмерено, и запас тает с каждым днем. Осознав это, начинаешь по-другому обустраивать жизнь. Если считать время главным богатством, уже не хочется заполнять дни встречами, которые не принесут ощутимой пользы, или солнечным субботним утром валяться в постели, маясь от похмелья, или проводить выходные с людьми, чье общество не доставляет удовольствия. Мы транжирим время, потому что уверены: оно не кончится. Да, это безумие, но в глубине души каждый из нас считает, что никогда не умрет.

Разумеется, я сейчас не сказала ничего нового. Предостережения насчет чрезмерной любви к деньгам, карьере и статусу звучат уже давно. Однако в мире, где правят законы капитализма, накопилось слишком много факторов, которые не дают человеку отвлечься от ложных ценностей.

Фрилансеры зачастую трудятся без выходных по десять часов в день, выполняя заказы из множества приложений. Да и мы, офисные «белые воротнички», вечно носим работу с собой. Телефон и электронная почта приковывают нас к рабочему месту, так что даже в свободное время голова занята служебными делами.

Все больше людей начинает осознавать, что жить можно – и нужно – иначе. Перемены могут повлечь за собой снижение дохода или статуса, но взамен мы вернем драгоценное время.

Пересмотр отношений с работой – отнюдь не новое явление. Это давняя, почтенная традиция, у истоков которой стояли эпикурейцы: древнегреческие философы, современники и «конкуренты» стоиков. Они призывали учеников жить в общинах, возделывать сад и проводить время в созерцательном покое.

В 1845 году американский писатель Генри Дэвид Торо подсчитал, сколько денег ему понадобится для скромной, простой жизни вдали от большого города. Раздобыв необходимую сумму, он больше двух лет провел в лесах штата Массачусетс, пытаясь достичь полной гармонии с природой.

В 1960-е годы эту традицию подхватили хиппи, а затем – дауншифтеры и любители «жизни на колесах». Теперь, после двух лет локдаунов, уже новое поколение задается вопросом о роли, которую наше общество отводит карьере и статусу.

Давайте представим, что время признали главным ресурсом и организующим началом человеческой жизни. Результатом стала бы настоящая революция повседневности. Мы наконец выплыли бы из тумана, в котором блуждаем так давно. Ведь сейчас мы живем так, будто запас времени неисчерпаем. Мы откладываем важнейшие дела до выхода на пенсию (если он все-таки совершится) или же до загадочного момента под названием «когда-нибудь». Когда-нибудь я стану много путешествовать, как следует отдохну, напишу книгу, поиграю с детьми, открою свою фирму, перееду за город, заведу семью. Не поздно ли начинать жить тогда, когда пора кончать?

Недавно я задумалась о том, какие периоды жизни могу назвать по-настоящему счастливыми. Все они были кое в чем похожи: я никуда не торопилась и тратила время без счета. Это была особенное богатство. Денег мне тогда еле хватало, к тому же я часто переживала из-за работы: вдруг ничего не найду? Но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что свободное время – это роскошь, с которой не сравнится даже миллионный счет в банке. В те дни я напоминала себе Гекльберри Финна – беззаботного юного путешественника, чьи похождения описал Марк Твен. («Хорошо нам жилось на плоту! Бывало, все небо над головой усеяно звездами, и мы лежим на спине, глядим на них и спорим: что они – сотворены или сами собой народились?»)

Вольные деньки… Ленивые, неспешные вечера, долгие сиреневые сумерки. Велосипедные прогулки по Берлину в 2008 году. Я кое-как пробавлялась независимой журналистикой, зато времени было навалом. Мои друзья были такими же нищими богачами. Время мы тратили с умом: путешествовали по городу на велосипедах и пешком, останавливались в парках, играли в пинг-понг, пристроив дешевое пиво на край стола, а если свободных столов не было, клали велосипеды на землю, сами ложились рядом и читали что-нибудь под деревьями в парке «Тиргартен».

Потом были еще два трехмесячных заезда в Нью-Йорк. Я снимала дешевые квартиры на Парк-слоуп, в верхнем Вестсайде, в Бушвике. Не имея срочных дел, я неспешно исследовала один из лучших городов земли: проводила вечера в Проспект-парке, бродила по блошиным рынкам в районе Адской кухни, каталась на арендованном велосипеде по Хай-Лайн, лениво слонялась туда-сюда по улочкам Манхэттена, пила коктейли в каком-нибудь баре на крыше, – а внизу мигало и переливалось море огней.

Да вспомнить хотя бы пандемию, когда во время первого локдауна ко мне приехал брат. Я жила в тихом городке довольно далеко от Мельбурна. Стояла ранняя осень, листья начинали желтеть. Все закрылось. Ходить на работу было не нужно. Почти каждый день мы брали велосипеды и отправлялись на долгую прогулку по холмам. В маленьких местных пекарнях продавались пироги и выпивка. Дороги были до странности безлюдны. Над головой кружили орлы. В придорожных кустах щебетали птицы, гудели и жужжали насекомые. Они ничего не знали о панике, охватившей города.

Второй локдаун, 2021 года, застал меня в Сиднее. Там же оказался и мой друг Айвен. Мы встречались на пляже Бонди и вдвоем шли гулять. Иногда мы останавливались, садились на камни и смотрели, как из воды выпрыгивают дельфины. Иногда шли в сторону гавани, слонялись по набережной, спускались на пирсы и плавали – а на закате выходили по тропе в Роуз-Бей и любовались яркими огненно-красными полосами в небе.

И вся эта чудесная, удивительная роскошь не стоила нам ничего, кроме времени!

Работа должна быть осмысленной

Вольные дни прекрасны, но их нужно уравновешивать работой и добрыми делами.

Древние стоики считали, что человек должен гордиться своим трудом; однако работа была для них лишь одной из всех возможных сфер жизни.

Римских стоиков – Сенеку, Марка Аврелия, Эпиктета – трудно упрекнуть в праздности (скорей уж древнегреческие стоики могли бы адресовать такой упрек своим современникам-эпикурейцам, далеким от тягот мира). Марк Аврелий, вообще-то, был римским императором (!), и его правление считается одним из самых стабильных и спокойных периодов в истории Рима. Сенека написал сотни трактатов, писем и драм. А Эпиктет, получивший вольную лишь в зрелые годы, основал философскую школу и вырастил приемного сына, хотя мог бы просто наслаждаться свободой. Стоики принимали активное участие в жизни общества, занимались государственными делами, следили за событиями, имели немалое влияние на сограждан и совершенно не стремились пораньше уйти на покой.

Однако в их учении неоднократно подчеркивается, что время – и то, как человек его тратит, – намного важнее, чем статус и доход. Для стоиков труд был инструментом общественного строительства, гражданским долгом, способом интеллектуального взаимодействия. Высшей формой труда им представлялось философствование. Сенека говорил о философии так: «Она выковывает и закаляет душу, подчиняет жизнь порядку, управляет поступками, указывает, что следует делать и от чего воздержаться, сидит у руля и направляет среди пучин путь гонимых волнами. Без нее нет в жизни бесстрашия и уверенности».

С точки зрения стоиков, философия имела прикладную ценность, в ней не было ничего сухого и умозрительного. Напротив, Сенека с каким-то новозаветным или даже марксистским пылом клеймил философов, которых отвлекают абстрактные размышления: «Не время сейчас заниматься пустяками. Ведь вы обещали нести утешение больным, и бедным, и брошенным в узилище, и тем, над чьей головой занесен меч, и тем, чей корабль разбился о скалы. Чем же вы заняты?»

И правда – чем же мы заняты?

Стоики сознавали, что жизнь коротка, и не верили в загробный мир. Самым важным для них было время, проводимое человеком на земле. Как подмечал Сенека, «глупо молиться богам о добродетельной жизни, когда она зависит лишь от нас самих».

Стоики полагали, что ради собственного блага человеку следует учиться хорошо жить и почаще думать о том, какую жизнь можно назвать удачной. «Не живи так, точно тебе предстоит еще десять тысяч лет жизни. Уже близок час. Пока живешь, пока есть возможность, старайся стать достойным», – писал Марк Аврелий.

ИЗБАВЛЯЕМСЯ ОТ СТРАХА СМЕРТИ: РЕЦЕПТЫ СТОИКОВ

Чтобы побороть страх смерти, мешавший управлять огромной империей, Марк Аврелий придумал нехитрое упражнение. Занимаясь каким-либо делом, нужно прерваться на минуту и спросить себя: «Быть может, я боюсь смерти потому, что, когда умру, больше не смогу этого делать?»

Если дело и впрямь любимое и мы боимся смерти потому, что не сможем больше им заниматься (например, встречаться с близкими и родными, ходить в горные походы, плавать, пить утренний кофе), – значит, нужно наслаждаться каждой секундой, ценить и само удовольствие, и людей, с которыми мы его делим, и стараться получить как можно больше радости.

Если же дело неприятное или такое, что скучать по нему никто не станет – уборка, поездка в час пик, нелюбимая работа, – вот и еще одна причина не бояться смерти. Ведь нам больше не придется себя заставлять!

Проживать каждый день, как последний

Когда Сенека советовал «оставить всякий страх смерти», он вовсе не имел в виду, что о смерти надо просто забыть. Он хотел сказать, что правильней будет не бояться собственной кончины, а спокойно о ней размышлять. Разница в подходе очень велика, что я осознала, занявшись негативной визуализацией в то Рождество. Надо стараться, чтобы каждый день был подобием жизни, говорил Сенека, то есть проживать его так, будто он последний. «Настроим же душу так, словно мы дошли до конца; не будем ничего откладывать, чтобы всякий день быть в расчете с жизнью».

ВЗГЛЯД С ВЫСОТЫ

Готовясь к смерти, стоики напоминали себе о месте человека в мироздании: о том, что каждый из нас всего лишь песчинка, а жизнь – краткий миг по историческим меркам.

«Какая доля беспредельной и зияющей вечности уделена судьбой каждому, раз так скоро она исчезает во тьме? А целого естества какая часть и какая от души в целом? От целой земли на каком клочке ты бродишь?» – вопрошал Марк Аврелий.

Собственные проблемы часто кажутся нам огромными и непосильными. Смена фокуса и масштаба, взгляд с высоты помогает осознать: отдельно взятая человеческая жизнь ничтожно мала в общей панораме бытия.

Любой, кому посчастливилось видеть произведения древнейшего из ныне живущих народов мира – наскальные росписи аборигенов Австралии, – или взбираться на пирамиды Египта, или, запрокинув голову, любоваться могучими секвойями в лесах Северной Калифорнии, наверное, помнит это чувство восторга и смирения перед лицом вечности. Наша жизнь – капля в потоке времени. А проблемы, которые отнимают у нас столько душевных и физических сил, в конечном счете значат очень мало.

* * *

Привыкнуть к мысли о смерти бывает нелегко, однако мое знакомство с философией стоиков на первом этапе потребовало смириться с тем, что все мы умрем и понемногу умираем каждый день; что все, кого я люблю, смертны и меня самой однажды тоже не станет – может быть, даже скоро. Приняв или по крайней мере признав этот факт, я перешла к следующей задаче: научиться достойно жить.

Как правильно…

Определять приоритеты

Из всех вещей иные нам подвластны, а иные нет.

Эпиктет

Чем больше мы ценим то, что нам неподвластно, тем меньше у нас остается власти…

Эпиктет

Как-то раз, в конце 2019 года, мы с Эндрю встретились у него в офисе, чтобы обсудить прочитанные труды стоиков и возможность применить их к жизни.

Это был весьма интересный – и, пожалуй, удачный – момент для уроков из сурового прошлого человечества.

В последние месяцы 2019 года земля как будто решила сойти со своей оси. Вокруг Сиднея горел буш. С неба сыпались хлопья пепла. Миллионы животных и птиц сгорали заживо. Повсюду висел едкий бурый дым. На улицах города начали появляться защитные маски – остроконечные N95 с дымовыми фильтрами. Школьников отправили по домам. В декабре, как будто специально выбрав символические декорации для грядущих мрачных времен, я отправилась в роскошный особняк у самой гавани на презентацию нового бренда розовых вин. Мы улыбались и позировали для фото, а с неба нам в бокалы падали крупные хлопья сажи.

Все гости были в вечерних платьях и костюмах, с заранее заряженными телефонами – как же не выложить в социальные сети такое местечко! Почти никто не кашлял, но у многих были красные глаза, а некоторые иногда доставали из сумки ингалятор. В тот день качество воздуха в Сиднее было хуже, чем в любом другом городе мира.

В особняке были диджей, сомелье и шеф-повар, который подробно расписал происхождение морских гребешков на канапе и вдохновил нас рассказом о недавней поездке в Мексику. Потом началась дегустация, и мы столпились вокруг столов. В каждом глотке вина были нотки лесного пожара.

Диджей трудился без устали, но в композициях, которые он ставил – Марка Ронсона, певицы Tones and I, – звучало что-то нервное, надрывное, до странности фальшивое. Дым ел глаза, как при газовой атаке, и в перерывах между бокалами вина я думала о мистической трансмутации элементов: деревья и животные, сгорая, превращаются в тучи пепла, разлетаются по ветру, оседают на почве и воде и на моей коже после утреннего купания в помутневшем море; а теперь я глотаю их с розовым вином на вечеринке у самого берега. («Конец света», – мрачно пошутила я, подойдя к подруге.)

Известные блогеры позировали в сумерках на пирсе и у бассейна, видя, но отказываясь замечать зловещий фон: кроваво-красное солнце, грязно-бурое небо.

Был декабрь 2019 года. Самое время учиться жизни у стоиков.

Климат вышел из-под контроля, привычные нам сезоны перемешались. Отрицать это было уже невозможно. Но никто, казалось, не хотел признавать новую реальность: эпоху антропоцена, в которую мы дружно вступили.

Тогда мы еще не знали – откуда бы? – что летом 2019 года начнется череда переломных, даже судьбоносных событий, связанных с окружающей средой: пожары, загрязнение воздуха, пандемия, наводнения. В мире, который внезапно стал еще более непредсказуемым, чем обычно, было особенно важно понять, что же все-таки подконтрольно человеку.

И вот здесь философия стоиков оказалась незаменимой. Она научила меня принимать действительность, сохранять спокойствие перед лицом стихийных перемен и совершать в ответ разумные, осмысленные поступки.

Древние стоики немало знали об отношениях человека с реальностью – об умении принять жизнь такой как есть и работать с тем, что досталось.

Контроль-тест

Прежде чем предпринять что бы то ни было, стоики задавали себе несколько вопросов. В основе их отношения к миру лежал особый принцип – «дихотомия влияния». Исходя из него, стоики определяли, что могут, а чего не могут изменить в сложившихся обстоятельствах, и сосредоточивали усилия на том, что было им подвластно.

Дихотомия (или двойственность) влияния – первый принцип философии стоицизма, который мы с Эндрю обсудили, когда начали встречаться в его офисе на Мартин-Плейс летом 2019 года.

Эндрю выкатил белую доску с магнитными цифрами, и мы застрочили ручками по бумаге, пытаясь сформулировать вопросы для «контроль-теста».

Получилось примерно так:

Дихотомия влияния была так важна для древних стоиков, что Эпиктет изложил ее в самом начале своего «Руководства»: «Из всех вещей иные нам подвластны, а иные нет. Нам подвластны наши мнения, стремления нашего сердца, наши желания и наши отвращения – одним словом, все наши действия. Нам неподвластны тела, имения (собственность), репутация, чины – одним словом, все то, что не есть наши действия».

В этих словах – и важнейший исходный посыл, и прикладной итог философии стоиков. Здесь выделены зоны ответственности, границы того, что подконтрольно человеку; в моем понимании речь идет о личных качествах, отношении к другим людям, поступках и реакциях на происходящее с нами. Эпиктет призывает отказаться от любых попыток повлиять на все остальное: не стоит тратить время и силы понапрасну.

Следует ли из этого, что не нужно направлять никаких усилий на то, что не зависит от нас напрямую, например изменения климата? Вовсе нет. Жизненную позицию стоиков нельзя назвать пассивной. Среди них было немало людей действия: политиков, воинов, правителей. Но все они знали: даже если много учиться, поступать решительно и мудро, заключать полезные союзы и работать на благо общества, повлиять на исход событий не получится. Влиять можно на собственные душевные качества, поступки и отношение к другим.

Поначалу такая сфера влияния казалась мне чересчур скромной. Но и в этих вроде бы узких рамках многие стоики прожили замечательную жизнь. Признавая, что внешние обстоятельства по большей части неподвластны человеку, стоики не чувствовали себя бессильными – скорее наоборот. Ведь сосредоточившись на собственном характере, отношении к миру и образе жизни, можно понять, что и где ты действительно способен изменить к лучшему. К тому же, если не полагаться на исходы и результаты, которые от тебя не зависят, бывает гораздо легче сохранить душевный покой.

В ходе наших первых встреч Эндрю объяснил, что «контроль-тест», основанный на дихотомии влияния, не просто удобный, а незаменимый инструмент, без которого невозможно применить философию стоицизма на практике. Как центральный организующий принцип, он проясняет любую ситуацию, облегчает выбор и помогает держать себя в руках. Иными словами, сначала нужно выяснить, что нам все-таки подвластно, и направить на это максимум усилий, не тратя время и нервы на то, что от нас не зависит. «Контроль-тест помогает расставить все по местам. Сфера нашего влияния ограничена. К счастью, то немногое, что зависит от нас, всегда поддается корректировке. Это очень упрощает жизнь в нашем сложном мире», – сказал Эндрю.

Человеку вроде меня, вечно живущему в суете и хаосе (физическом и моральном), сама мысль о простом инструменте, позволяющем верно определить приоритеты, кажется очень заманчивой. Контроль-тест ценен еще и тем, что не дает безоглядно положиться на случайность, совпадение, удачу, логику, надежду – и разочароваться, когда ожидания не совпадут с реальностью (а разочарование, конечно же, отнимает душевный покой).

Как же могут ожидания совпасть с реальностью, если от меня так мало зависит? Честно говоря, до сих пор моей жизнью правили и правят силы, которые мне неподвластны. Я не раз ставила перед собой цели, к которым стремилась изо всех сил, но терпела неудачу из-за внешних факторов и обстоятельств. Например, получив диплом юриста, я сразу же принялась искать работу по специальности. Однако в те годы экономика была на спаде; словом, разослав сотни писем с резюме, я получила лишь один ответ. Если бы я закончила учебу на десять лет позже, в период экономического бума, результат, вероятно, оказался бы другим. Тогда моя жизнь сложилась бы совсем иначе.

Что же нам подвластно?

Если я верно понимаю учение стоиков, человеку полностью подвластны лишь три вещи:

1) собственный характер;

2) собственные реакции (иногда и поступки, но не их результат);

3) отношение к другим людям.

Остальное либо совсем не попадает в зону нашего влияния, либо попадает лишь частично.

Что означает частичное влияние? Представим себе капитана корабля: он может управлять судном, но не может повлиять на погоду. Внешность и физическая форма тоже подвластны нам не до конца: мы можем следить за диетой, но черты лица, тип телосложения и общее состояние здоровья все-таки в первую очередь зависят от генов. Несмотря на успехи современной медицины, мы пока не научились полностью контролировать ДНК.

От вас зависит гораздо меньше, чем кажется

Контроль очень важен для нас психологически: он позволяет ощутить, что мы правим своей жизнью, а не просто плывем по течению, что жизнь движется вперед, что мы сами себе хозяева и вольны сделать любой выбор. В нашем представлении контроль означает безопасность.

Мы думаем, что способны повлиять на возможности, которыми располагаем, и на чужое мнение о себе; что от нас зависит, кого любим мы сами, кто любит нас и как проходит наша жизнь. Мы думаем, что контролируем собственное тело: как оно выглядит и действует, как чувствует себя, сколько весит. Мы думаем, что обеспечиваем себе карьеру, перспективы, стабильность, деньги, здоровье. Мы думаем, что сами творим собственный образ и пролагаем жизненный путь.

Если вернуться к мореходной метафоре, каждый из нас считает себя капитаном, который сам выбирает курс корабля. Однако внешние обстоятельства, например шторм или штиль, непредсказуемы и могут сбить нас с пути, несмотря на все благие намерения, старания, усилия воли. Горькая и неприглядная истина заключается в том, что власти у нас не так уж много.

Подумайте обо всем, что от вас не зависит. Не вам решать, попадете ли вы в аварию, заболеете ли, кого вы встретите и полюбите, будет ли чувство взаимным. Не вам решать, когда умрут ваши родители, или друзья, или дети (да и кто гарантирует, что у вас будут дети?). Не вам решать, возьмут ли вас на работу, принесет ли инвестиция желанные плоды. Начальника и коллег не выбирают. Нельзя заранее убедиться, что ваш нынешний партнер желает серьезных отношений. Нельзя предугадать, выберет ли вас тот пользователь сайта знакомств, которого выбрали вы. Не вы определяете, случится ли экономический кризис, пандемия, гиперинфляция, война, или резкий рост цен на бензин, или внезапный дефицит китайской древесины. Все это от вас не зависит. Но человеку хочется считать себя хозяином жизни. Вот почему разрыв между ожиданиями и действительностью вызывает у нас тревогу, растерянность и уныние.

Задумавшись о том, как мало нам подвластно, и впрямь легко испугаться: мир кажется хаотичным и неуправляемым.

Кому из нас не встречались люди, словно бы одержимые желанием контролировать все вокруг? Чересчур заботливые родители, офисные микроменеджеры, ревнивые мужья и жены, друзья, которые настаивают, чтобы все и всегда делалось под их диктовку… Но, если верить стоикам, эти люди отчаянно цепляются за иллюзию власти. Может быть, психологически им легче от попыток взять мир под контроль, но в конечном итоге сфера влияния у них ничуть не расширяется. В действительности им подвластны лишь поступки и реакции, личные качества и отношение к другим людям.

Можно возразить, что ваш начальник-то уж точно имеет над вами власть – в конце концов, это прописано в трудовом договоре. Но и такая власть ограничена. Вы можете уволиться, отказаться выполнять задание, выторговать себе условия получше, поговорить с профсоюзом или все-таки сделать порученное дело, но остаться при своем мнении.

Эпиктет – философ, считавший дихотомию влияния важнейшим жизненным принципом, – родился в рабстве, как и его мать. Он не понаслышке знал, что такое зависимость от чужой воли, но даже хозяин не имел над ним полной власти. Мысли, чувства и личные качества Эпиктета зависели лишь от него самого (свободы в поступках у него, конечно, не было).

«Существует только один путь к счастью – перестать беспокоиться о вещах, которые неподвластны нашей воле», – говорил он.

* * *

Прежде чем использовать контроль-тест в сложных жизненных ситуациях, я решила применить его к реалиям спортивной игры – моей любимой игры, тенниса. От меня зависят количество и качество тренировок, физическая форма и психологический настрой, но исход игры мне неподвластен. Возможно, мне попадется очень сильный соперник. Или некстати пойдет дождь. Или я буду плохо чувствовать себя в день матча. Я могу лишь собраться с силами и позаботиться о тех элементах, что попадают в зону моей ответственности. Но победа в конечном счете зависит не только от меня.

Затем настал черед работы. Я могу написать добротную, хорошо продуманную статью, однако читателям она может не понравиться, и тогда меня закидают гневными комментариями в интернете, а я расстроюсь. Но ведь чужие отклики мне неподвластны. Единственное, что зависит от меня самой, – это качество работы (мои поступки) и отношение к читательским реакциям (можно ведь не принимать их близко к сердцу).

Или, скажем, личная жизнь. Допустим, мне кто-то понравился. Я подаю ему знаки, но не могу сделать так, чтобы он ответил. Чужими чувствами управлять нельзя. Можно лишь сосредоточиться на своем поведении, на отношении к этому человеку, на своих реакциях – особенно если меня отвергнут или бросят.

Иногда контроль-тест дает неутешительные результаты. В 2020 году я страдала от тендинита – болезни связок, возникшей из-за травмы локтя. Работать за компьютером было больно. Конечно, я не могла предотвратить травму, а вот лечение зависело только от меня. Физиотерапевт советовал на время оставить работу и дать руке отдохнуть. Но тогда я осталась бы без денег: больничный мне не положен. Значит, отдых исключался. И я весь год работала через боль – возможно, во вред здоровью. По крайней мере, стало ясно: применение контроль-теста может давать вполне осязаемый практический результат.

Подходит ли контроль-тест для нашего времени?

Поначалу, когда я разглядывала схему, нарисованную Эндрю, контроль-тест стоиков казался мне чересчур простым и изящным, чтобы иметь прикладную ценность. Современный человек перегружен информацией, причем чаще всего негативной. В интернете все вечно кипит и бурлит. В силу круглосуточного освещения событий кажется: все, что происходит в мире, происходит с нами. Неужели вопросы из «Руководства» Эпиктета, составленного почти две тысячи лет назад, до сих пор актуальны в нашу бурную эпоху?

На каждой встрече с Эндрю я допытывалась:

Можем ли мы повлиять на то, как с нами поступают другие люди?

Нет, мы можем отвечать только за себя, за свои реакции и за то, как сами относимся к другим.

Можем ли мы изменить своих близких?

Нет, но мы можем изменить свое отношение к ним и реакцию на их поступки. (Например, Эпиктет говорил, что человека должны больше заботить собственные чувства, вызванные гневом брата, нежели сам этот гнев.)

Можем ли мы изменить психологически тяжелую ситуацию, например нездоровый климат на работе?

Мы можем изменить свои поступки и реакции.

Но уж родители-то, наверное, могут контролировать детей?

Мы можем добросовестно воспитывать детей, но в конечном счете не можем контролировать их поступки. Какой у них будет характер, какими они вырастут – все это нам неподвластно.

Можем ли мы изменить людей, которые плохо к нам относятся?

Нет. Нам подвластен только собственный характер, а не чужой.

А как насчет изменений в жизни общества?

Мы можем понемногу менять мир с помощью социальных инструментов и политических движений. Однако крупные системные изменения не под силу отдельно взятому человеку.

А крупные катастрофы, например войны?

Мы не можем прекратить войны, которые идут вдали от нас, но можем беречь мир у себя. Можно изменить свой образ жизни, но не чужой. Мы можем лишь стараться убедить других людей поступать правильно.

И так продолжалось до бесконечности…

Эндрю оказался прав. Контроль-тест можно применить в любой ситуации. Задавая вопросы, когда-то сформулированные древними стоиками, всегда получаешь ответ – пусть даже совсем не тот, который хотелось бы услышать.

Контроль и работа

В некоторых ситуациях применять контроль-тест древних стоиков было сложней, чем в других, потому что я чувствовала себя вправе рассчитывать на определенный результат. В таких случаях трудно было смириться с тем фактом, что мне подвластно гораздо меньше, чем хотелось бы.

Была зима 2020 года. Мы с Эндрю обедали в кафе на Бонди-Роуд. Мне только что отказались повысить зарплату, хотя я отправила начальнику весьма солидную и убедительную служебную записку, где объясняла, почему мне надо платить больше.

Отказ совершенно выбил меня из колеи. Он не просто испортил мне обед – он перевернул с ног на голову все мои представления о себе и о жизни. Видимо, руководство не ценит меня, раз не повышает зарплату! Я внутренне кипела от злости уже два дня и распалялась все сильней. Вот возьму и уволюсь! Посмотрим, что они тогда запоют! Останусь без денег – но даже нищета лучше, чем крохи, что я получаю сейчас!

Эндрю применил учение стоиков к моей проблеме, словно врач, подобравший лекарство для пациентки. «Не стоит из-за этого переживать. Повышение зарплаты зависит не от вас», – напомнил он, сославшись на главную заповедь стоицизма. По словам Эндрю, мне следовало сосредоточиться на посильном и подвластном: делать свою работу как можно лучше и демонстрировать издателям, что я достойна высокой зарплаты (то есть контролировать свои поступки).

Надо было стараться изо всех сил – вот и все, что я могла сделать.

Согласно учению стоиков, мне был подвластен собственный подход к работе, однако решение о зарплате от меня все же не зависело. Эндрю посоветовал направить душевные силы на то, что попадает в сферу моего влияния, – качество работы, – и тогда я буду спокойна и довольна, сколько бы мне ни платили. Да и шансы получить повышение вырастут, если я буду трудиться с полной отдачей. Совсем не такой совет я надеялась услышать: в конце концов, мне нужны были деньги и хотелось ощутимого, материально выраженного признания заслуг. Но этот совет почти дословно повторял призывы древних стоиков: сохранять ясность мышления и четко сознавать границы подвластного. Разумеется, не в моих силах было гарантировать повышение зарплаты (например, у издательства могли быть финансовые трудности, о которых я не знала). Но можно было попытаться убедить руководство, отлично выполняя все задания (это уж зависело только от меня). Кроме того, я могла бы поискать другую работу и разыграть предложения конкурентов как козырь на переговорах с начальством. Можно было обратиться в профсоюз. Но даже задействовав все эти инструменты, я не смогла бы обеспечить благоприятный исход. Окончательное решение зависело не от меня.

В качестве примера Эпиктет приводит чувства музыканта, выходящего на сцену. Качество исполнения зависит от самого музыканта, а вот реакция публики ему неподвластна. «Возьмем певца, что играет на лире. Когда играет сам себе, он блаженно спокоен. Но если выступает перед слушателями, все меняется, как бы ни был прекрасен его голос, как бы искусно ни перебирал он струны лиры. Почему? Потому что он хочет не только хорошо играть, но и нравиться публике – а второе не в его власти».

Иными словами, делай что должно – и будь что будет: ведь повлиять на исход ситуации человек не может. Именно так получилось с моей зарплатой.

«КО МНЕ!», ИЛИ КТО ТУТ ХОЗЯИН

Контроль-тест пригодится и хозяевам домашних животных. Когда заводишь щенка, в голове складывается идеальный образ воспитанной, послушной собаки. Сознательный, ответственный хозяин может в известной степени контролировать поведение питомца; но попадаются и такие собаки, которые всегда будут оставлять лужу на ковре, если перенервничают, или грызть обувь, или громко лаять на каждого скейтбордиста, или закатывать истерики, если прогулка откладывается. Можно принять меры и заняться дрессировкой, но добиться от собаки полного, абсолютного послушания не удавалось еще никому. Характер животного нам не подвластен.

Как справиться с чувством бессилия?

Локдауны во время пандемии наглядно показали, что далеко не все в мире подвластно человеку.

Как же мы справлялись с чувством бессилия? В подавляющем большинстве случаев – плохо! Статистика алкоголизма, домашнего насилия и психических заболеваний резко ухудшилась, когда в привычную жизнь вмешались внешние силы: новые законы и ограничения, страх перед болезнью, от которой поначалу не было ни лекарств, ни вакцин.

С марта 2020 года я стала замечать всеобщее чувство гнева, отчаяния и безысходности, связанное с утратой контроля. Оно выплескивалось в социальных сетях; ощущалось в той грубости, которая вдруг стала чуть ли не нормой сетевого (да и личного) общения; звучало и в моих разговорах с друзьями.

Наложенные на нас ограничения были жесткими, внезапными и разорительными (как для закрытых предприятий, так и для отдельно взятых людей, нарушивших правила карантина и вынужденных платить огромные штрафы); многие казались такими абсурдными, что ужаснулся бы даже Кафка. Тяжелей всего пришлось жителям бедных районов Сиднея и Мельбурна, где часто селятся недавние иммигранты. Там ограничения были самыми суровыми, а по улицам ходили усиленные наряды полиции. Чувство утраты контроля и независимости навалилось, кажется, на всех без исключения. Новая реальность оказалась такой внезапной, странной и бесцеремонной, что осмыслить ее было нелегко.

Одной из главных, тщательно оберегаемых ценностей для стоиков было душевное равновесие, а одной из важнейших задач – не позволить внешним, неуправляемым силам его нарушить.

Человек рискует утратить душевный покой, если направляет желания и помыслы на то, что ему неподвластно. Когда мы чего-то хотим, но не можем гарантированно получить, возникает конфликт. Он порождает внутренний разлад, потому что мы не в состоянии обеспечить себе желанный результат, но остро переживаем его отсутствие. Напряжение вызывает стресс, а неутешительный итог влечет за собой уныние и горечь. Контроль-тест помогает сохранить душевный покой и не волноваться из-за того, что нам неподвластно.

Но как же не волноваться из-за того, что не входит в сферу влияния? Очень просто: применяешь контроль-тест и, если видишь, что ситуация тебе неподвластна, перестаешь волноваться. Легко сказать, но, как я не раз убеждалась (и не только в случае с больной рукой или жестким карантином), трудно сделать.

Контроль-тест в эпоху закрытых границ

В наступившем 2020-м, а затем и в 2021 году я стала применять контроль-тест намного чаще и почти довела процесс до автоматизма. Во время пандемии он стал моим главным подспорьем в ситуации выбора.

В марте 2020 года Австралия закрыла границы. Карьера журналиста-путешественника, которая была мне так дорога, оказалась под угрозой. Много лет я оттачивала мастерство, пробивалась методом проб и ошибок, соглашалась работать за гроши, обрастала контактами – и вот наконец дело пошло на лад. Я попала в число немногих счастливчиков, которым такая работа приносит (относительно) стабильный доход. Почти десять лет мне платили за путешествия в разные страны – даже самые далекие и экзотические – и часто селили в роскошных отелях. Это и правда была лучшая работа в мире! В 2020 году я должна была съездить в Иран, Европу, Соединённые Штаты и Ливан. Тогда – как и сейчас – не было ни малейшего смысла долго переживать из-за срыва этих поездок и пробуксовки карьеры. (Вернется ли все в норму? Я не знала.) Бушевала пандемия. Путешествовать было опасно, да никто бы мне и не позволил. Из Австралии целых два года выпускали лишь в особых случаях, после долгой бумажной волокиты. Даже если бы мне разрешили уехать, вернуться было бы очень трудно, к тому же пришлось бы отсидеть две недели на карантине в гостинице – за свой счет. (Вводя такие правила, австралийское правительство, кажется, и само не ведало, что претворяет в жизнь девиз древнеримского законодателя Цицерона, по воззрениям очень близкого к стоикам: «Благо народа – вот высший закон».)

Применить контроль-тест к рабочим проблемам оказалось легко. Подвластна ли мне ситуация на границах? Нет. Могу ли я повлиять на глобальный кризис туристической индустрии? Нет. Могу ли я изменить тот факт, что издания, которые прежде платили мне за статьи, закрывают раздел «Путешествия», а многие журналы вообще перестали выходить, лишившись доходов от туристической рекламы? Нет. Так что лучше было не зацикливаться на потерях и поберечь нервы. Я просто стала писать на другие темы.

Затем на карантин стали закрываться австралийские штаты. Эти внутренние локдауны доставили нам гораздо больше хлопот, поскольку были совершенно непредсказуемы. Границы штатов и территорий закрывались и открывались друг для друга в непонятных сочетаниях. Конфигурации менялись в зависимости от числа заболевших, скорости распространения вируса, темпов вакцинации и наличия новых штаммов. Ограничения вводили очень быстро, а когда границы закрывались, въехать или выехать было почти невозможно. Похороны, плановые операции, умирающие родственники, продажа дома – ничто не гарантировало, что для вас сделают исключение в эпоху беспрецедентных мер.

По работе я часто бывала в Сиднее, но жила при этом в штате Виктория (до Сиднея примерно час на самолете). Я устала считать, сколько раз застревала то здесь, то там. Граница внезапно закрывалась, и я не могла попасть домой – или на работу. О чем я думала, когда устраивала свою жизнь на такой вот безумный манер? Почему нельзя было работать поближе к дому, как все нормальные люди? То, что раньше было возможным, хоть и проблематичным, внезапно стало невозможным. Могла ли я повлиять на закрытие границ? Нет. Но я могла изменить свою реакцию на это неудобство. Кроме того, несложно было предугадать, что локдауны останутся частью нашей жизни до тех пор, пока бо́льшая часть населения не вакцинируется. С помощью контроль-теста я приняла решение: найти постоянное жилье в Сиднее, а дом в штате Виктория сдать друзьям, чтобы больше не застревать то с одной, то с другой стороны закрытой границы. Это должно было сберечь мне немало нервных клеток.

В ту неделю, когда я переехала в Сидней, город в очередной раз закрылся – как показало время, на несколько месяцев. Такого мы не ожидали. Сообщение о локдауне застало меня врасплох. (Я прочла его на эскалаторе в одном из торговых центров Бонди-Джанкшен; сверкали витрины, нотки незатейливой музыки висели в искусственно охлажденном воздухе; из всех посетителей на этаже была только я да еще какой-то парень с ребенком в слинге, отчаянно искавший, где бы купить капсулы Nespresso…) Ни сам локдаун, ни его длительность от меня не зависели. Во время локдауна правила постоянно менялись. На них я тоже не могла повлиять. Сначала нам было позволено отходить и отъезжать от дома в пределах десяти километров. Полиция проверяла документы на улицах. Мы не могли ходить друг в другу в гости и собираться группами более десяти человек, потом четырех, потом двух… а потом и это запретили. Встречаться можно было только для совместных занятий спортом. (В те безумные дни весь район Бонди, пытаясь вернуть хоть частицу утраченной свободы, превратился в черный рынок алкоголя. Вдоль улиц выросли небольшие киоски торговли навынос, где в одноразовые кофейные чашки разливали спиртное и продавали местным жителям, которые делали вид, что занимаются фитнесом, и потихоньку пьянели в эти странные, не по сезону теплые вечера.)

В моей власти тогда было наслаждаться десятикилометровыми прогулками вокруг дома и продолжать дистанционную работу. Потом десять километров сократились до пяти (мои пять километров кончались еще до южного пляжа Бонди, и морские купания оказались под запретом). Что я могла с этим поделать? Ничего.

Решения правительства от меня не зависели. Но в моей власти было отыскать красивые места в радиусе пяти километров от дома и почаще ими наслаждаться.

То же самое можно сказать и о защитных масках. Носить маску на улице мне не нравилось, к тому же это было ужасно неудобно. Однако я была в ответе за собственное отношение к другим людям. Ведь мне совсем не хотелось, чтобы друзья и соседи заболели.

Я невольно засмеялась, когда в те самые дни прочла одно из житейских наблюдений Марка Аврелия. Оно было записано почти две тысячи лет назад, но могло бы, кажется, стать рефреном 2021 года: «…Ясно является уму, что нет в жизни другого положения, столь подходящего для философствования, как то, в котором ты оказался ныне».

В 2020 и 2021 годах я применяла контроль-тест почти безостановочно, десятки раз в день, пытаясь не злиться на новые правила, угрозу штрафов, ограничение свободы. Меня успокаивал сам ритуал: вдохнуть поглубже и задать уже привычные вопросы. Хорошо было иметь алгоритм, позволявший понять, что зависит, а что не зависит от меня в этой странной и непривычной реальности, где чуть ли не ежедневно принимались и менялись законы, непосредственно влиявшие на бытовую, материальную и психологическую сторону жизни. Но теперь нужно было сделать следующий шаг: с помощью контроль-теста научиться спокойно принимать быстрые и резкие перемены. Иначе я не обрела бы устойчивого душевного равновесия.

Контроль-тест в эпоху перемен

Один из главных плюсов стоического мировоззрения – душевный покой. Не стоит переживать и злиться из-за того, что от нас не зависит. Это напрасная трата сил. Энергию лучше направить на то, что нам подвластно.

В книге «Задача стоика» современный американский философ Уильям Ирвин пишет: «Если выбор ограничен, глупо метаться и паниковать. Надо просто выбрать лучший из доступных вариантов и жить дальше. Поступая иначе, мы теряем драгоценное время и силы».

Однажды во время локдауна я заговорила со своей знакомой по имени Мишель, которой очень трудно было смириться с новшествами, привнесенными пандемией в нашу жизнь. А кому тогда было легко?

Мишель, тридцатитрехлетняя незамужняя британка, жила в Сиднее и работала в сфере маркетинга. До пандемии у нее была прекрасная жизнь. Время от времени она заводила короткие романы через сайт знакомств, по пятницам ходила в коктейль-бар с коллегами, занималась спортом. По выходным Мишель ездила куда-нибудь и обедала в ресторанах. Ей все это очень нравилось.

Но когда жителям Сиднея велели самоизолироваться, Мишель пришла в отчаяние. Ее легкая, налаженная жизнь, полная общения и веселья, замерла на неопределенный срок, и заполнить пустоту было нечем.

Небольшая светлая квартира в центре города внезапно превратилась в тюремную камеру, где Мишель сидела взаперти круглые сутки, если не считать часовой прогулки, на которую разрешалось выходить в обществе одного-единственного спутника.

Из-за локдауна Мишель быстро впала в уныние. «Я здесь совершенно одна», – твердила она себе. Вскоре чувство одиночества совпало с реальностью. Мишель перестала договариваться о совместных прогулках и не находила сил звонить британским друзьям. Она начала грубить своему начальнику (через Zoom) – наверное, подсознательно возненавидела работу, из-за которой была вынуждена отсидеть локдаун одна в чужой стране.

Через несколько месяцев ограничения сняли, но Мишель не стало легче. Теперь она прониклась недобрыми чувствами к Австралии: решила, что после тяжкого опыта самоизоляции жить здесь не стоит. Дружеские отношения с коллегами дали трещину – в дистанционном формате Мишель успела наговорить много лишнего. Как только открылись границы, она вернулась в Британию, убежденная, что переезд в Сидней был ошибкой.

А ведь все могло быть иначе. Если бы Мишель воспользовалась контроль-тестом, одинокая жизнь в режиме самоизоляции вряд ли стала бы такой тяжелой. В первую очередь необходимо признать факт перемен, а затем сделать все возможное, чтобы к ним приспособиться. Для успешной адаптации нужно не сопротивляться новым обстоятельствам и не оплакивать прошлое, а признать, что перемены (даже неприятные для нас) – часть жизни.

«Мир – изменение, жизнь – восприятие; душа окрашивается цветом своих мыслей», – писал Марк Аврелий.

На это Мишель, пожалуй, ответила бы: «Легко говорить, что я должна принять изменения. Но как быть, если мне очень нравилась прежняя жизнь? В ней все было подстроено под меня, и я очень старалась обеспечить себе такой образ жизни, какой считала нужным. Почему я должна смириться с тем, что все хорошее в моей жизни просто испарилось?»

Философ-стоик, наверное, сказал бы в ответ: «Да, тебе неуютно в новых обстоятельствах, однако изменить их ты не сможешь. Изменить можно лишь твое отношение к ним». Древним стоикам на долю выпало немало перемен, зачастую внезапных, резких и даже трагических – вроде ссылки в далекие враждебные края по навету врагов. (Во многих отношениях локдаун походил на изгнание, только наоборот.)

Мишель не могла остановить пандемию. Она не могла повлиять на решения правительства. Она не могла изменить или отменить наложенные ограничения. Она не могла по своей воле открыть магазины, бары, кафе и рестораны. Очень многое было ей неподвластно. Но она могла бы изменить свое отношение к происходящему. Ей вполне по силам было грамотнее распоряжаться временем: ходить на прогулки, звонить друзьям, общаться хотя бы в режиме онлайн. Она могла бы взять себя в руки и пить поменьше. Могла бы соблюдать (относительно) здоровый режим и высыпаться. Могла бы заниматься фитнесом.

Наверное, это было бы трудно. Не слишком-то приятно вытаскивать себя из постели ради очередной скучной прогулки по одному и тому маршруту. Но здравый смысл мог бы подсказать Мишель, что регулярная физическая нагрузка в период стресса намного полезней, чем отдых в кровати. (Тут можно вспомнить еще один совет Марка Аврелия, не утративший актуальности и в 2021 году: «Поутру, когда медлишь вставать, пусть придет к тебе мысль: я пробуждаюсь, чтобы поступать так, как достойно человека; итак, я еще недоволен, когда отправляюсь делать то, ради чего я родился и ради чего приведен в мир? Или для того я создан, чтобы греться, лежа в постели?»)

КАК ЖЕ ПРАВИЛЬНО ГОТОВИТЬСЯ К ПЕРЕМЕНАМ?

Для начала нужно разобраться, что в сложившихся обстоятельствах зависит от нас, а что не зависит.

Помните: человеку полностью подвластны лишь три вещи: его характер; его поступки и реакции; его отношение к другим людям.

Все, что не попадает в сферу нашего влияния, нужно просто принять как данность. Когда-то давно я спросила одного опытного журналиста, как приспособиться к молниеносным переменам в информационном поле. Он ответил: «Надо уметь гнуться как тростинка». Иными словами, надо быть гибким, но не отрываться от земли.

Иногда мы можем повлиять на элементы сложившейся ситуации: например, грамотно провести время на самоизоляции. Возьмите блокнот, наведите порядок в мыслях и рассмотрите ситуацию со всех сторон. Разберитесь, что от вас зависит, а что – нет. Если надо, нарисуйте схему. Следующий этап – направить максимум усилий на то, что вам подвластно, и принять неподвластное таким как есть.

Чтобы примириться с неподвластным, надо отбросить сопротивление. Постарайтесь успокоиться. Не сопротивляйтесь.

Многим покажется, что это легче сказать, чем сделать. Однако стоики, понимавшие людской страх перед новым и неизвестным, знали, как пережить смутные, тревожные времена, – и даже закалялись в испытаниях.

Время – живое или мертвое?

В разгар пандемии ведущие научно-популярных подкастов Тим Феррис и Райан Холидей – большие поклонники учения стоиков – выделили два типа времени: «живое» и «мертвое». (Холидей позаимствовал эту мысль у писателя Роберта Грина, который принимал участие в одном из его подкастов.) Например, локдаун – будь он длиной в три недели или, как в Мельбурне, в 267 дней – это время, которое может стать живым или мертвым (смотря как его провести). Мертвое время уходит на панику, прокрастинацию, бесполезные или даже вредные занятия: «запойный» просмотр сериалов, курение, перебранки в соцсетях. Живое время используется конструктивно, оно посвящено росту и развитию.

За 107 дней локдауна в Сиднее у меня были и «живые», и «мертвые» полосы. Начался он с мертвого времени: я боялась заболеть, плохо спала, пила вино в одиночку, пугалась очередных цифр, параллельно смотрела три информационных канала, просыпалась в четыре часа утра, в темноте хваталась за телефон, панически прокручивала ленту новостей – и так снова и снова.

Через пару недель такой жизни до меня дошло, что локдаун может продлиться еще долго (так и получилось) и что, если я не хочу стать вечно пьяной развалиной с болезненной интернет-зависимостью и патологической ненавистью к миру, пора бы взять себя в руки.

Я постаралась вспомнить, что давно мечтала сделать, но никак не могла выкроить время. На ум пришли три дела – все из разных сфер жизни, но вполне посильные и осуществимые в рамках коронавирусных ограничений.