Студёная любовь. Во тьме

Глава 1

Любава

Мне было где-то пятнадцать, когда я вывалилась на городской площади столицы из алого портала – так говорили очевидцы, сама смутно помню, как это произошло. Точно было холодно и тоскливо, а еще меня тогда накрыло полное бессилие – в груди разрослась тянущая пустота.

И мои пальцы на руках. Они были словно обожженными, обугленные косточки просматривались сквозь ошметки кожи. Жгло так, что я с трудом соображала, что делаю. Ползла куда-то, кричала сорванным голосом, искала кого-то, пока меня уличные не подобрали и не укрыли чьим-то плащом. Через неделю все раны затянулись сами по себе – остались только неприятные воспоминания, легкое покалывание и зуд кожи на изменение погоды, но и это последние лет пять не тревожило. Лекари все как один говорили, что у меня от природы чудесная регенерация – повезло.

До совершеннолетия меня распределили, как простеца, в обычный интернат Аганира. Городка, что находится в центральных землях страны, где хорошо чувствуются резкие северные ветра Мааса – холодного и пугающего океана.

Магию во мне обнаружить не удалось, как не пытались архимаги Криты. Они лишь задумчиво чесали себе лбы, рассматривая мои здоровые пальцы и выслушивая историю о чудесном излечении, что невозможно само по себе – шрамы бы остались. Либо я сильнейший маг-лекарь, а мой дар скрыт.

А я что? Обычные пальцы, обычная девочка, на которой все заживает как на собаке. Ничего особенного. Что они прицепились?

И магии у меня не было, не особо и хотелось.

О себе я мало могла рассказать, потому что ничего не помнила, кроме имени и возраста. Пожимала плечами, позволяя изредка приезжающим магам проводить бесполезные скучные тесты и учила все заново: язык, историю Энтара, географию стран, их флору и фауну, магическое мироустройство, звания. Читала научные и художественные книги – благо энтарский дался мне легко. Скажу честно – не все слова, были некоторые трудности с языком, я часто путалась, какие-то несуразности вставляла, что очень озадачивало учителей и веселило других воспитанников интерната. Но за несколько месяцев все сгладилось, и я уже говорила быстро и понятно, свободно писала и читала. Мастера даже подозревали, что я все-таки не попаданка, а уроженка этого мира, просто со мной случилось что-то крайне серьезное, что стерло память. По миру были разосланы поисковые жучки и слепки моей внешности для опознания, но никто не откликнулся. Или я никому не была нужна, или… я все-таки чужая для Энтара.

Прошло время, больше года, и на одном из групповых физических занятий в интернате, когда толстая Чильяна, самая старшая из нас, столкнула меня с тропинки, я почувствовала в себе изменения.

Девушка сделала это нарочно далеко от учебного здания и на повороте, откуда учителям ничего не было видно.

– Поганка-попаданка, вставай, – загоготала она надо мной, когда я, потеряв равновесие от толчка, неуклюже плюхнулась в грязь.

Я встряхнулась расстроенно, белые волосы моментально превратились в липкие пакли. Бежевую форму интерната, узкие брюки и рубашку свободного покроя из шерсти венши, от такой грязи мне не отстирать – пальцы в кровь сотру. А новую мне выдадут только когда размер не будет подходить. От обиды даже спину скрутило, зачесалось между лопатками и пальцы закололо.

Чильяна снова неприятно закряхтела:

– Из-за тебя всю группу заставят собачьи миски мыть. Шустрее! Двигай задом, облезлая!

Я приподнялась на локтях, чтобы встать. Девка тут же пнула меня в бок и наступила на волосы тяжелым ботинком, отчего я шлепнулась ладонями и лицом в грязь.

После сошедшего снега земля была мягкой, как масло, и мерзло-холодной, даже трава еще не проклюнулась, хотя в воздухе уже чувствовался скорый приход авиты, из-за этого занимались мы в одних рубахах.

Девочки, что бежали со мной последний круг, не стали задерживаться, никто не хотел связываться со злопамятной толстушкой.

Я понимала, что Чильяна просто мстит. Вчера после ужина, когда мы с другими воспитанницами собрались в умывальной комнате, она пыталась поджечь мне волосы свечой, но лишь оплавила себе челку: та теперь черной щеткой торчала над ее макушкой и делала девчонку совсем дурной. И ведь симпатичная, чаще б улыбалась – за ней бы все ребята интерната бегали, но характер искривил лицо до жути, сделав из нее брюзгу и отталкивающую личность.

– Что ты хочешь? – прохрипела я, с трудом выглянув через плечо. Шею и спину пронзило странным непреодолимым зудом. Он метнулся по всему телу и замер в области груди.

– Чтобы ты не была такой чистенькой, – плюнула она мне в лицо и сильнее вжала большой каблук в землю, натягивая волосы до хрустящей боли.

Я не раз пыталась сопротивляться ей, часто огрызалась, но она кобылица откормленная, высокая, с очень тяжелой рукой. Потому я часто отступала, смягчала конфликты, как могла, но и Чильяна не наглела раньше так сильно.

– Мойся чаще, тоже будешь чистой, – на свою беду, фыркнула я, сплевывая грязь.

Лапища девки резко опустилась на мой затылок и утопила лицо в луже. Горькая жижа набила рот, обожгла внутренности, стянула в узел живот. Спину снова обожгло, словно мне в наказание за дерзость влепили меж лопаток плетью с шипами.

До ан-тэй Ройла, нашего воспитателя, которого девочки между собой называли – Главный надзиратель, слишком далеко. Чтобы дозваться помощи, придется обежать огромное поле под сенью кленов до края тренировочной площадки, но я теперь не поднимусь и вряд ли смогу крикнуть.

– Здесь и свидетелей нет, тебе никто не поможет.

Над головой звякнуло, по затылку царапнуло холодом. Рука девки небрежно сжала мои волосы, больно потянула копну вверх, снова послышался звякающий скрип.

Я дернулась, пытаясь вырваться. Воздух сбился в легких и не хотел выходить, рот забило вязкой землей.

– Не дрыгайся, белобрысая… будешь у меня лысая, а то распустила тут косы на всю Криту.

Снова зазвенело.

Что-то свистнуло в ухе, побежало по голове через гортань и замерло в груди дрожащим огоньком.

– Что за… – зашипела Чильяна. И еще грубее: – Да ты черная ведьма! Твои патлы-веревки даже ножницы не берут!

Она дернула меня за плечо, перевернула на спину, прижала грязный ботинок к груди.

– Признавайся, Любава, какую защиту ты носишь? – носок обуви передвинулся к горлу, острое лезвие режущего инструмента уставилось в глаз. – Говори! Или зенки твои стеклянные разобью.

Я успела перехватить руками ботинок, прежде чем он вдавился в горло.

Закашлялась. Пытаясь увести голову в сторону, чтобы острие ножниц не коснулось склеры, прохрипела:

– Я не знаю… Нет у меня ничего. Отпусти…

– Ага, так и отпустила. Чтобы ты растрезвонила воспитателю, что я на тебя напала?! И меня вместо свободы от этих мерзлых стен в темницу бросили?! Ищи дуру получше. – Чильяна надавила каблуком сильнее, захрустели пальцы под его тяжестью, холодный металл скользнул по ресницам. Девчонка страшно зашипела: – Мне проще тебя убить. Скажу, что упала, бедная Любава, ударилась виском… – Чильяна оглянулась и, найдя поблизости булыжник, договорила ехидно: – Скажу, например, что ты бахнулась о камушек у дороги и скончалась на месте. Вон какая тощая и болезная, от ветра качаешься. Убить тебя – что в лужу плюнуть.

Я дернулась снова. Немыслимая сила давила под ребрами. Она чесалась-рвалась из спины, распирала тело до ужасного гула в ушах. И это тревожило меня больше, чем нападение Чильяны.

Девчонка угрожала, говорила грубости, но я не чувствовала от нее явной опасности, словно она не посмеет навредить. Во мне кипела встречная ярость, что внезапно проснулась под ребрами и заставляла сопротивляться. Я не желала ее выпускать, слишком было страшно.

Воздух от давления ботинка на горло перекрыло, пальцы, которыми я пыталась защитить шею, сильно вывернуло, кости захрустели.

Но… внезапно все оказалось незначительным и легким.

Я открыла глаза, спокойно посмотрела на свою обидчицу сквозь муть слез, и Чильяна отпустила меня.

Вдруг. Просто выровнялась, шагнула в сторону и чуть назад.

Ее будто оглушил мой взгляд. Она попятилась, замотала головой, зашамкала полными губами, не выдавив и слова, а потом споткнулась на ровном месте и упала прямо на тот самый булыжник затылком.

Звук, как трескается кожа и лопается череп, – до сих пор отдается где-то в моей голове, словно не Чильяна упала, а я.

И вся сила, что накапливалась под ребрами, изредка мучая меня зудом и тяжестью, вырвалась наружу.

Выплеснулась диким необузданным светом.

Это было больно. Словно все косточки в теле переломались и проткнули плоть.

Но это было и… как возрождение. Я будто вернула себе себя. Трудно передать восторг, но я тогда кричала от радости и плакала от боли.

Пока не выжалась: магия беспричинно вырвалась куда-то вперед, а я провалилась в темень. Какое-то время казалось, что меня засосала липкая грязь, в которую упала из-за Чильяны.

Свет пробивался медленно, мелкими лучиками, рассекая мрак.

Я приоткрыла веки, но тут же закрыла – такими они показались тяжелыми.

– Мы никогда такого не видели, ис-тэ, – прошептал смутно-знакомый голос в стороне. Кажется, наш воспитатель, только охрипший какой-то. – Девочка практически умерла, но… вдруг выжила. Это и не лечение, какая-то иномирная магия, очень опасная. Мокрая земля вокруг места, где все случилось, превратилась в пыль, а дерево, многолетний клен, рассыпалось ледяной крошкой.

– Такая уж опасная? – шутливо проворчал мягкий пожилой голос, перемещаясь по помещению. – Показывайте. Где причина вашего переполоха? Это она? – приблизился.

– Да. Не приходила в себя трое суток после… ну вы понимаете, ис-тэ.

– Почему раньше меня не вызвали? – в голосе незнакомца появились стальные ноты. – Вы должны незамедлительно сообщать обо всем подобном, это приказ короля.

– Не думали, – воспитатель заискивающе смягчился, – что все так серьезно. Поначалу казалось, просто случайность. Но… смотрите…

Послышались шаги, они замерли совсем рядом с моей кроватью. Захотелось спрятаться под одеяло, по-детски зажмурится, только бы остаться незамеченной.

– Удивительно… – протянул пожилой мужчина.

Тепло побежало от головы до ног и укрыло меня всю, словно одеялом.

– Видите, ис-тэ? – чуть ли не прыгая от радости, заискивающе сообщил ан-тэй Ройл. – Она точно маг. Маг же?

– Да… И такой маг – редкость, – проговорил второй.

Я открыла глаза.

Пожилой мужчина с пышной белой бородой склонился надо мной и тут же заметил, что я очнулась. Улыбаясь одними глазами, мягко спросил:

– Любава? Можешь говорить?

Я разомкнула губы, попыталась что-то выдохнуть, но сухость во рту стояла жуткая.

– Воды, ан-тэй, – приказал через плечо маг. Что он не такой, как остальные взрослые, что были здесь, в интернате, я убедилась по светящимся синевой радужкам. Он – архимаг высшей степени, кританец. Я хорошо изучала градацию магов Энтара, мне было это очень интересно, но воочию одаренного никогда не встречала.

Напившись воды из кружки, которую подал раскрасневшийся воспитатель, села поудобнее, подтянула повыше одеяло. Меня умыли, переодели, интернатовскую одежду сменили на что-то неформальное – ночную сорочку из нежного эсма с длинными рукавами и кружевами по горловине. Я слышала, что из такой ткани шьют одежду только богачам.

– Я могу рассчитывать на королевскую материальную помощь? – заплясал рядом Надзиратель. Его лысина сверкнула в лучах заходящего лотта, что заглядывал в окно. – Смотрите, какую девочку для вас нашли.

– Она сама нашлась, – отрезал архимаг, не оборачиваясь на воспитателя, а мне подмигнул. – Другое интересно: как ребенок оказался без присмотра и так эмоционально взорвался?

– Э… это случайность. Наверное. Никто не видел, что случилось на самом деле. Ис-тэ, мы хорошо следим за сиротками, никого не обижаем.

Его блеянье заставило меня закатить глаза, архимаг понимающе покачал головой.

– Так что на счет помощи? – не отставал воспитатель. – Я же всегда рад помочь стране, я верный подданный. Вон какую красоту сохранили, ни одной волосинки не упало с ее головы.

Вспомнила свечу и ножницы. Если бы не странная защита, я бы лишилась и волос, и чистой кожи.

Я прыснула себе под нос, удивляясь, как люди умеют врать, выкручиваться и не хотят признавать свою вину. Ведь это он не досмотрел и позволил Чильяне такое поведение, она у него в любимицах ходила.

Пожилой архимаг заметил мою реакцию и, склонившись ближе, вдруг протянул мне руку.

– Я ее забираю. И посмейте что-то вякнуть, тогда о вашей халатности узнает сам король Дэкус.

– Но… как же… она же…

– Любава, ты добровольно уходишь со мной из интерната и согласна быть моей личной воспитанницей до совершеннолетия? Меня зовут Патроун ис-тэ Орисс.

Я кивнула. Губы сами собой расплылись в счастливой улыбке.

– Ты должна произнести, детка, – подсказал архимаг. – Это магический договор. И назовись.

Прочистив горло, шепотом проговорила:

– Я – Любава безродная, согласна уйти с вами, Патроун ис-тэ Орисс, из интерната и стать вашей воспитанницей до совершеннолетия.

Наши руки подсветились синей магией, она закрутилась вокруг пальцев и потухла, рассыпавшись сверкающей крошкой.

– Конечно-конечно… – вякал за плечом архимага воспитатель, – забирайте, ис-тэ.

– Принесите девочке вещи, которые я привез, и помогите одеться в дорогу. Любава, – он выровнялся, – я должен это, – показал взглядом на мою грудь, – спрятать. Ты не против?

Я непонимающе осмотрелась. Под рубахой, словно застряла лампа с пучком люмитов, что-то сияло. Приложила ладонь – греет, покалывает, играется с моими пальцами. Неужели это та самая эссаха, средоточие магии, о которой я так много читала в книгах?

– Любава? – мягко повторил архимаг. – Я спрячу только видимое, чтобы люди не задавали лишних вопросов, магия останется с тобой навсегда, детка.

– Конечно, ис-тэ, можете спрятать.

И он плавно повел кистью, скрывая от любопытных глаз мой дар.

Колесницу Синара сильно качнуло, и я очнулась ото сна. Выглянула в окно.

Впереди показался особняк Патроуна, тонкими белыми шпилями башен прокалывающий тяжелое ночное небо над Антиалем.

Мой дом. Дом, в котором я была по-настоящему счастлива.

Глава 2

Синарьен

Вывести Любаву из замка без разрешения короля – оказалось труднее, чем я ожидал. Пришлось папины блоки перебрасывать на другого человека, потому что артефакты отслеживались и не давали девушке переступить границу усадьбы. Одно дело, когда я снимаю браслеты по нужде, другое – когда артефакт остается много часов без движения. Могут возникнуть подозрения.

С временной ношей в виде красивого браслета, который, увы, придется ото всех прятать, пока мы не вернемся, справилась Джесси – служанка Любавы.

Я мог, конечно, дождаться утра, выпросить у короля разрешение на перемещение Любавы под мою ответственность, но времени не было, а объяснять папе о причинах нашей скорой ночной поездки – это открывать все карты. Да и где гарантия, что он позволит Любаве сделать хоть шаг из замка?

Мирион хоть и дал слово снять все обвинения с девушки, но на это нужно время. Да и оставалось еще в невиновности Любавы убедить упрямого короля, а он и без суда может ее наказать – по собственной воле.

Киран отвлекал стражу, рискуя головой, пока мы с Любавой пробирались через лабораторию в амбар и оттуда уже выскользнули из усадьбы О’тэнли на одной из рабочих колесниц.

Пришлось на выезде подождать несколько минут, пока страж нас догонит и пересядет с коня за управление машиной. Я не мог вести, не восстановился до конца после всего, что случилось, голову вело, а тело знобило.

В дороге, что заняла несколько часов, Любава почти все время спала. Наверное, пыталась восстановить силы, чтобы их хватило на лечение подруги, но меня бесконечно грызло плохое предчувствие.

Киран тоже выглядел напряженно, часто оглядывался в салон и удрученно покачивал головой.

У меня всю дорогу горло сковывало: то ли от страха, то ли от необратимости, уснуть так и не смог. Если Любава не потянет лечение, она себя выжжет, а если… даже думать не хотелось, что будет, если мы не успеем.

Приехали за полночь. Небо плотным покрывалом спрятало звезды, улеглось толстым пузом на шпили белых башен. В окнах особняка покойного Патроуна уже не светилось, только боковые фонари-отслеживатели из люмитов вспыхнули, стоило нам приблизиться.

Любава прошла мимо загоревшегося фонаря, даже не взглянула на него и не испугалась, уверенно поднялась к центральной двери. Ласково провела ладонью по лепнине в виде птицы олефис и наклонила пышный хвост птицы, отчего замок щелкнул, а дверь перед девушкой распахнулась.

Я лишь рот открыл. Она здесь была раньше.

Возможно, ректор возил ее сюда, когда она училась. Или… или она была здесь до учебы в академии.

Так любовно на дом могут смотреть только те, кто его давным-давно покинул.

– Киран, это ты? – прилетел сверху слабый женский голос.

Навстречу к нам, спускаясь по центральной лестнице гостиной, в длинном темном халате и покрытыми черным платком волосами, шла Марисса.

Я дернулся к Любаве, чтобы ее удержать, потому что одного взгляда на изможденную эльфийку было достаточно: мы опоздали.

Марисса словно высохла. Худые косточки ключиц просвечивались сквозь бледную кожу в том месте, где от ее движения распахнулся халат.

– Где же ты была? – просипела девушка и с рыданиями бросилась к Любаве обниматься.

– Я не знала… – взвыла Белянка в ответ.

Мы переглянулись с Кираном. Воин выглядел ошарашенно и раздавлено, а в глубине темных глаз вертелось что-то злое и агрессивное. Он моргнул и отвернулся.

– Попрошу слуг приготовить комнаты, – буркнул страж.

– Комнату. Одну, – сказал я, и Киран перевел взгляд на Любаву, словно ждал ее согласия.

Любава же, услышав мой голос, дрогнула, отстранилась от Мариссы, медленно повернулась, зло стерла слезы со щек и с яростью прошептала:

– Это ты, Синарьен ин-тэ, виноват… Ты знал. Ты, мрак, все знал… и не помог. Я бы спасла девочку, успела бы…

Я держал удар. Понимал, что она права, но пытался выгородить себя:

– Ты была без сил. Я не мог так рисковать.

Любава дернулась от меня, словно я зараженный чернотой, и подняла ладони. На ее пальцах тут же заискрила магия.

Киран выступил вперед, чтобы меня защитить, но я махнул ему рукой, приказывая не вмешиваться.

– Из-за тебя я была без сил, – прорычала Любава, скручивая пальцы. Магия, что до этого лечила меня и согревала, закрутилась вокруг шеи и обожгла холодом кожу.

– Из-за меня… – прохрипел я, не смея поднять руки – позволял себя убить. Лучше уж от ее руки уйти во мрак, чем унизительно умереть от мерзлого дыхания, что преследовало каждый день и угрожало задушить во сне.

– Любава, что ты делаешь? – испуганно прошептала Марисса.

Эльфийка попыталась коснуться ее плеча, но Белянка агрессивно дернулась в сторону и закричала:

– Вы могли меня позвать! Я бы успела. И ты все знал! – перевела разочарованный влажный взгляд на Кирана, воин сразу же поник. – Его жизнь, – она глянула на меня, как на насекомое, – важнее остальных, да? Что вы за люди такие?!

– Лю… – попытался я.

– Молчать! – удавка стянулась сильнее. Любава будто выдохлась, голос потух: – Молчи лучше…

– Не хочу молчать, – прохрипел я сквозь боль, неосознанно вцепился пальцами в невидимый хомут на шее, но тут же убрал руки, уронил их вдоль тела. – Потому что устал. Я виноват. Признаю. Должен был сказать, что мы с девочками прилетели вместе. Но ты и сама знаешь, что не мог.

Любава застыла напротив. Я чувствовал по давлению на шее, что она на грани срыва.

– Не делай этого, – попытался встрять Киран, но девушка мотнула в сторону свободной рукой, и страж тоже схватился за шею. Незримая сила потащила его вверх, носки сапог оторвались от пола.

– Хватит! – закричала Марисса, срывая голос.

Нас с Кираном отбросило горячим воздухом в центр гостиной и накрыло защитным золотистым куполом.

Эльфийка упала на колени и обессилено прошептала:

– Хватит на сегодня смертей… Никто не виноват. Не всех можно вылечить. Любава, остановись.

И Белянка будто очнулась. Отступила. Затем еще на шаг. Ошарашенно посмотрела на свои руки, на кончиках пальцев все еще горел белый огонь. Он рассыпался, когда девушка перевела на меня взгляд.

Шею жгло от удавки, я придерживал ее рукой. Любава заполошно моргнула и отвернулась.

– Я хочу увидеть ее, – холодно сказала она, подавая руку Мариссе.

Эльфийка поднялась, всмотрелась в глаза подруги.

– Ты в порядке?

– Нет, – резко ответила Любава. – И никогда не буду.

– Ты его чуть не задушила, – прошептала Марисса. – Что на тебя нашло?

– Но не задушила же.

Киран сидел на полу, опустив голову на колени и, когда девушки ушли, вдруг заговорил:

– Патроуна больше нет, незачем хранить тайны. Я был здесь садовником и конюхом, когда он впервые привел худенькую беловолосую иномирку в дом.

Я тоже сел, повернул голову в его сторону, намекая, что готов слушать.

Но воин долго молчал. Опустив голову на грудь, перебирал между собой пальцы. Когда он заговорил, я дернулся от неожиданности – таким напряженным был его голос.

– Поначалу она почти не выходила из дома, я лишь изредка видел в окне ее бледное лицо, а потом ис-тэ попросил научить девушку ездить верхом.

– Это была Любава? – осторожно спросил я.

Киран, почесав повязку на глазу, только кивнул.

– Она в первый же день свалилась с лошади и сильно ушибла ногу. – Он перевел ладонь на голову и смял волосы. – Я думал, что Патроун меня уволит, но он был добрым стариком. Даже слишком. И на удивление ушиб, без вмешательства лекаря, быстро прошел, утром Любава уже пришла на занятие и держалась в седле лучше некоторых, кто годами ездит. Так мы и сдружились.

Тон, которым он это сказал, полоснул по груди, я стиснул челюсти. Ревность обожгла изнутри.

– А потом… – он тяжело поднялся. – Не знаю, зачем я вам это говорю.

– И что было потом?

– Я влюбился, – отрезал воин.

– А она? – меня окатило холодом. Может, Киран и есть тот самый, кому она в любви во сне признавалась?

Страж пожал плечами и пошел по коридору. Я за ним, и через несколько пролетов мы попали в широкую столовую с высокими стрельчатыми окнами. Сейчас на улице было темно, но свет полного мауриса окутывал синевой длинный стол и ряд деревянных стульев.

От нашего приближения загорелись бра из люмитов, ослепили.

– Она не отталкивала, – сказал Киран, – но и никогда не смотрела на меня… – вояка повернулся, сощурено окинул меня взглядом, – как на вас, ин-тэ. Да и теперь это не имеет значения… Мне лишь интересно, почему Любава вдруг стала такой холодной, безрассудно агрессивной? Я помню ее другой, вдумчивой, справедливой. Теплее человека не найти на всем Энтаре. Патроун не просто так обожал ее и называл дочкой. А сейчас я Любаву не узнаю, в ней будто часть души замерзла.

– Так и есть. И мне кажется, я знаю, в чем дело.

Киран поставил на стол кувшин и две кружки, плеснул напиток в обе и одну протянул мне.

– Я не имею права говорить, – резко охладел воин, – поэтому лучше оставим этот разговор.

– Говорить, о чем? О нашем с Любавой обручении?

Он моргнул одним глазом, залпом выпил из кружки, налил из кувшина еще.

Я пригубил напиток: терпкий, пахнет голубикой. Тоже выпил все и, попросив жестом добавки, продолжил:

– Я знаю, что обет разрыва накладывает много ограничений. Мне важно понять, как это исправить.

– Вспомнить все, – твердо сказал Киран. – Да только обет не позволит вам. Я знаю, о чем говорю.

– Это было одно из условий? – я выпил вторую кружку, в голове от напитка стало спокойно и тихо.

– Именно. Поэтому живите, как живется. Чудо, что после всего случившегося, вы с ней все равно нашли друг друга. Это судьба.

– Еще какая. А как же твои чувства к Любаве?

Киран отмахнулся, подтянул стул и сел на него верхом.

– Юношеская влюбленность и только. Когда Любава пошла учиться, все быстро отпустило. Да и Патроун не поддерживал мое увлечение своей протеже. Вот тогда он меня и уволил. Я попал на государственную службу, а там и… – почесал пальцем повязку на глазу, отмахнулся, – не важно. Но Любава – просто приятное воспоминание. Она мой друг, сестра, не знаю, как еще назвать, но я очень предан ей. И когда Любава страдает, не могу сдержать эмоции, хочется всех причастных голыми руками… Я, когда в тюрьме ее увидел, думал, что разнесу все в щепки, но ради безопасности девушки пришлось сдерживаться. Иначе бы нас с вами раскрыли.

– А почему она тебя там не вспомнила? Или я ошибаюсь?

– Патроун добавил в обет разрыва несколько нюансов. Я стал для нее чужим.

– Интересно, зачем он это сделал?

Киран допил вторую кружку, поставил ее на стол и пожевал губы, прежде чем сказать:

– Чтобы ее чувства ко мне не помешали… – выдохнул, – вам.

Я тоже сел, откинулся на спинку стула.

– Значит, чувства все-таки были.

– В душу не заглянешь, но Патроун, скорее всего, решил перестраховаться.

– А как же: обручение возможно только по взаимности?

– Так и есть, но никто не говорил, что в магических делах не бывает исключений.

– Исключения, – протянул я. – Занятно. Это исключение сделали только для меня?

– Не могу ответить. Обет. Но знаю точно, что вы зря беспокоитесь. Любава любит вас, по глазам же видно.

– Так любит, что чуть не придушила, – я потрогал шею, место, где была удавка, все еще горело, и смачно зевнул. – При чем уже не первый раз.

– Она не смогла бы.

– Потому что мы связаны стигмой?

– Нет, конечно, – фыркнул Киран и резко встал. – Пойдем уже отдыхать, вы за столом сейчас заснете.

– Ты ушел от ответа, – я тоже поднялся, но от усталости едва не свалился на пол.

Киран подставил свое плечо и потащил меня к выходу из столовой.

– Напротив. Я сказал слишком много.

За нашими спинами погасли люмитовые бра.

В коридоре было темно, стены подсвечивались легкой дымкой мауриса, что заглядывал в узкие окна. Мы довольно быстро добрались до одной из комнат.

– А где Любава? – сонно промямлил я, заходя внутрь.

– Не думаю, что она будет рада вас сейчас видеть. Дайте ей время.

– Ладно… Идем спать. Утро все-таки мудрее ночи, – я побрел к кровати, силуэт которой различил в темноте, и рухнул на нее, уснув на подлете к подушке.

Глава 3

Любава

Марисса выглядела очень плохо, и я не могла ничем помочь. Бледное лицо девушки осунулось, багряные глаза набрали густой темноты и углубились, потускнели, веки посерели. Обрезанное ухо, что девушка всегда прятала под пышной копной каштановых волос, сейчас торчало и пугало рваным краем.

Когда мы дошли до нужной комнаты, полукровка-эльфийка ощутимо дрогнула и, затормозив, вцепилась в мой локоть.

– Любава, ты сможешь сама? Я не в силах… Только… не вини больше Синарьена, он не виноват. Да, я ждала тебя поскорее, но… – она тяжело выдохнула, – ты бы все равно не смогла ничего сделать, поражения были ужасными. Я с трудом удерживала защитный купол все эти дни, чернота, видимо, еще до нашего перелета захватила всю эссаху бедной Кирсы. Нам тогда пришлось к Черте приблизиться, там и случилось все. И Ялик там погиб… а после Орин и Даниил…

– А что с Лимией и остальными?

– Я не знаю…

Девушка, сильно задрожала и будто выдохлась, прижалась лопатками к стене и совсем слабо пролепетала:

– Наверное, они не выжили. Как только ты исчезла, все беды вернулись назад: снег растаял, плоды и цветы сгнили. Черта лопнула, словно мыльный пузырь. Я столько нечисти никогда в жизни не видела. Синарьен нам жизнь спас, когда случайно забрал на Энтар, хотя я тоже первые мгновения злилась на него отчаянно. Там же… – девушка всхлипнула, – Орин остался. Теперь во мне словно душа высохла. Думала, что тоже подхвачу гадость и уйду вслед за всеми, ведь я соприкасалась с границей, а после много часов подряд находилась рядом с Кирсой, обмывала ее тело, меняла простыни. Я будто нарочно хотела заболеть, Любава… Это ужасно! Но, – эльфийка вытянула перед собой дрожащие бледные ладони, приложила их к груди, – как видишь, жива-здорова. Только вымоталась. Сил совсем… нет. Еще и Патроуна не стало, без него худо справляться. Он словом поддерживал, помогал всячески, не покидал нас, а когда узнал, что ты была с принцем в нашем замке, все расспрашивал о Ялмезе, Лимии и Даниле, нашей магии и истинных парах, но его хроническая болезнь прогрессировала, не выдержал старик. Мне жаль.

От упоминания опекуна у меня задрожали колени, но я смогла удержаться и даже повернуться к двери. С трудом переводя дыхание, удавливала в себе слёзы.

– Любава, мы не хоронили ис-тэ, – сказала мне в спину Марисса, – ждали тебя. Так он просил. Его последняя воля.

Я сжалась внутренне и, повернув немного голову, смогла только кивнуть.

Ступила дальше, мягко толкнув от себя дверь. Наверное, я совсем не хотела видеть реальность, потому что зажмурилась и слепо прошла вперед, пока под ногами не скрипнула половица.

Веки раскрылись, жестоко проливая на меня свет люмитовых ламп.

В широком прохладном помещении было две кровати. Обе укрытые черным прозрачным саваном. На одной лежала худенькая девушка с темными волосами, на другой – тот, кого я много лет считала своим приемным отцом. Над ними нежно переливались магические купола, что сохраняли тела от тлена.

Слез не было, хотя они душили изнутри, словно во мне проросло колючее растение, что так и не смогло выбраться наружу – издохло, зачахло. Наверное, эмоциональный взрыв в холле всю энергию из меня вытащил.

Была только горькая и колкая пустота.

Мне больше не на кого опереться в этом мире.

Я подошла ближе. Сначала к Кирсе. Мы не были слишком близки и даже не стали подругами, но печаль потери все равно сковывала грудь и стягивала руки в кулаки. Грязно-грифельный отпечаток болезни на коже изменили девушку до неузнаваемости, а черные пронзительные глаза навеки остались закрытыми.

Вспомнилось светлое личико Глории. Она тоже сгорела из-за меня… Они все страдают из-за меня. Не полети я с бала на Ялмез, все было бы хорошо. Никто б не пострадал.

– Прости, что не успела… – выдохнула я и, боясь разрыдаться и слететь в истерику снова, поспешно повернулась к Патроуну.

Он выглядел лучше, чем девушка. Его кожа была светлой, бледной. Казалось, что он не умер, а просто спит.

– Если бы я могла что-то сделать… па-па… Патроун.

Сжала ладонью горло, пытаясь сдержать крик. Не могу больше. Вокруг меня словно черная тьма крутится, я словно всем проклятия приношу.

Марисса и Синарьен правы: сейчас я смогла бы разве что букашку от пыли очистить, но никак не справиться с жуткой болезнью. Пора признать свою никчемность. Пора оставить попытки что-то изменить.

Боже, ну сколько можно?

Наверное, лучше будет отдалиться от принца, чтобы не давать друг другу бесполезные надежды на будущее. Правильно делала Лимия: не позволяла себе любить и отталкивала Данила. Я теперь ее понимаю.

Сцепив зубы, я слабо поклонилась Патроуну, поставила на пол колено и, пронзив защитный слой, что пролил на меня мерзлый холод, поцеловала его остывшую руку мокрыми от неудержимых слез губами. Я даже не заметила, как они появились.

– Я найду способ лечить черноту, – прошептала, опустив голову. – Я найду его. Слово даю.

Для кого предназначалось это слово, для опекуна или для меня, не знаю, но мне стало немного легче.

– Простите, что я так поздно все вспомнила…

Чувствуя, что истерика подкатывает под горло высоким валуном, я поспешно выровнялась и убралась в коридор. Марисса все еще стояла снаружи, прижавшись лопатками к стене и прикрыв глаза.

Услышав, что я вышла, она осмотрела меня, будто проверяя, не нужна ли помощь, а затем кивнула и позвала за собой.

Наверное, Патроун много рассказывал, потому что девушка провела меня до правильной комнаты и, слабо прошептав: «Спокойной ночи», удалилась.

И я осталась одна. Стояла напротив своей двери и не верила, что это вообще происходит.

Тянуло к Синарьену, хотелось его обнять, согреть, сказать, что я не хотела ему делать больно, но не стала. Толкнула створку и, не включая лампы, прямо у порога скинула тяжелое платье, пропахшее дворцом и дорожной пылью. Удивительно, но я здесь не была много лет, но все еще помнила каждый закуток и деталь интерьера, ни разу даже не ударилась об углы в полной темноте.

Умывшись в знакомой купальне, что была в смежном с комнатой помещении, упала на кровать в одном исподнем, замоталась в одеяло и уснула.

Мне снился Ялмез и Темный замок хозяйки, окруженный диким зверьем и монстрами. Там были жуткие грозы. С ливнями и ураганом. А еще там были Лимия с Данилом. Они стояли в том самом помещении с зеркалами, что переносили нас с Синарьеном в Междумирье. Только во сне все, кроме одного, зеркала были разбиты. Стоя на коленях, Лимия и Данил до отчаяния долго смотрели друг на друга, а стена, оплетенная лозами цветущего изайлиса позади них постепенно чернела.

Когда Лимия вскинула руку и ударила Данила кинжалом в грудь, я с криком очнулась…

– Тише, госпожа, вам что-то приснилось, – надо мной склонилось светлое лицо молодой девушки. Знакомое лицо. Черные короткие волосы, как у мальчишки, что на затылке переходили в седые пряди.

– Чильяна, помоги Любаве причесаться и одеться, – мягко попросила Марисса, проходя в комнату и распахивая тяжелые портьеры.

Лотта брызнул внутрь и заставил меня на миг зажмуриться. Эльфийка, посвежевшая и отдохнувшая, повернулась ко мне.

– Вставай, милая, сегодня похороны. Много дел. Насколько тебя здесь оставили, не знаю, поэтому поторопимся.

И тут я осознала…

– Чильяна? – вскинулась на постели, проморгалась и уставилась на служанку. – Это правда ты?

Девушка склонила голову и, испуганно бросив мое грязное платье, сжалась всем худощавым телом.

– Любава, все в порядке? – приблизилась Марисса. – Это помощница Патроуна, она здесь уже много лет работает.

– Объяснишься? – прищурилась я, пристально глядя на эту «помощницу». Она изменилась, но не настолько, чтобы я не узнала.

– Ис-тэ… – она стушевалась, но все же заговорила дальше, – нашел меня после выпуска из интерната, я тогда на улице побиралась, и предложил работу. Я… я не знаю, как загладить свою вину, госпожа Любава.

Губы ее задрожали, глаза смотрели в пол, она почти упала на колени, но я остановила. Вскочила с кровати, обняла глупую девчонку и потянула вверх за костлявые плечи. Куда делась ее холеная фигура и неудержимая смелость? Ох, какая же она высокая и худая!

– Не вздумай. Мы были детьми, и я не держу зла. – Я отстранилась, заглянула ей в лицо, не веря, что это та самая испорченная девка, что пыталась выколоть мне глаза ножницами и топталась по моему горлу сапогами.

– Простите, госпожа…

– Да какая я тебе госпожа?! – искренне возмутилась я. – Любава. И все.

Чильяна затравлено взглянула на Мариссу, та коротко кивнула, после чего черноволосая засияла щербатой улыбкой.

– Можно я продолжу уборку, пока вы умоетесь и примете утренний туалет?

– Конечно, – я смущенно отстранилась.

Марисса, сказав, что ожидает меня в гостиной, удалилась. Я тоже, быстро приведя себя в порядок, не без помощи Чильяны, что все время молчала и краснела, поспешила покинуть комнату. Мне до ужаса хотелось увидеть Синарьена, убедиться, что не причинила ему вреда, и он в порядке.

Но оказалось, что он еще ночью покинул особняк.

Не попрощавшись.

Наверное, оно и к лучшему.

Похороны прошли быстро и тихо. Все ритуальные хлопоты на себя взял Киран, который вернулся из королевского замка к обеду. Мы с девочками молча постояли около свежих могил, а позже разбрелись по комнатам.

Я вернулась к себе, присела у окна за рабочий стол. Его по просьбе Патроуна сделали на заказ, чтобы мне было удобно учиться. На нем не оказалось и крошки пыли, словно опекун ждал меня каждый день, заставляя прислугу убираться в пустой нежилой комнате.

Моя любимая чернильница, заправленная. Я провела кончиком пальца по пузатой баночке, и она знакомо подсветилась синевой. Патроун зачаровывал их для меня, чтобы я могла писать что-то тайное, скрывая причудливыми заклинаниями листы. В академию я не брала их, не разрешили тогда, а иногда так не хватало личного пространства.

А вот и перышки из хвоста золотой гусыни – дернула из подставки одно. Самое настоящее сокровище. Это перо невозможно сломать кому-то кроме его хозяина, и украсть его тоже нельзя – оно зачаровано сильной бытовой магией и всегда возвращается к хозяину.

А это, погладила корешок черной книги, что лежала на столе. Будто не было пяти лет разлуки, и я только вчера ее здесь оставила. Любимые энтарские сказки.

Я открыла обложку и обнаружила внутри два письма. На уголке стояла знакомая печать ис-тэ, с летящей птицей олефис посередине. Одно было подписано моим именем, второе предназначалось некому Мириону ис-тэ Флессу. На последнем стояла пометка, написанная знакомым почерком опекуна: «Письмо откроется через три месяца после моей смерти».

Я хмыкнула, ректор всегда был загадочным и порой делал что-то, что не сразу можно понять.

Пожав плечами, я отложила второе письмо в ящик стола, чтобы позже отправить получателю.

Свое же я долго разглядывала, крутила в руках, боясь открыть, но все-таки решилась. Печать сорвалась синей пыльцой, закружилась по комнате невесомой птицей и растворилась над столом.

«Дорогая моя дочь, Любава, ты вернулась домой, и я безумно от этого счастлив. Значит, твоя история движется вперед и близиться ее разрешение, ты только запасись терпением и не натвори необратимых ошибок. Прислушивайся к сердцу, оно всегда знает ответ.

Я очень хотел увидеть тебя в подвенечном наряде, увидеть тебя зрелой и счастливой женщиной, успеть понянчить внуков, но… видимо, Нэйша решила позвать меня к себе раньше. Ты только не плачь и долго не горюй. Я в лучшем из миров и буду приглядывать за тобой оттуда, поэтому будь такой же, какая ты есть – сильной, справедливой и невероятно ранимой. Обнимаю, прости, что не могу сделать этого по-настоящему.

Твой отец, Патроун».

Я уронила письмо на стол, упала сверху, спрятав голову под локтями и ладонями, и разрыдалась.

Но мне стало намного легче, ведь я не была в этот миг одна. Папа, которого я никогда не называла так при жизни, словно стоял за плечом, обнимал и шептал что-то успокаивающее. Как делал это всегда, когда я с чем-то не справлялась.

Глава 4

Синарьен

Ночью Киран получил магический сигнал от одного из своих людей во дворце. Мы сорвались в путь далеко за полночь, девушки уже отдыхали. С Любавой проститься я не смог, всю дорогу терзался, что нужно было хотя бы спящую поцеловать.

На рассвете мы с Кираном вернулись домой.

Колесницу оставили около сада, чтобы не шуметь и не привлекать внимание, прошли защитный барьер усадьбы, пробрались через амбар в замок и, не зажигая люмитовые лампы, пробежали через южное крыло, а после поднялись на нужный этаж по лестнице. Получилось практически незаметно прошмыгнуть в нужный коридор. Только стражи у моих покоев сонно и удивленно вскинулись, но, увидев, что я в сопровождении Кирана, тут же успокоились и продолжили дремать у стеночки.

Воина я оставил снаружи, заранее предупредив, чтобы никого не впускал, даже если сам король прикажет выбить дверь.

Стоило зайти внутрь, обеспокоенная Джесси вскинулась навстречу.

– Ин-тэ, Любава с вами?

– Нет. Говори, что случилось?

– Госпожу ночью вызвала к себе королева, – затараторила служанка, испуганно сжимая отслеживающий браслет на кисти. – Я смогла отложить встречу до утра, сославшись, что девушка осталась на ночь в ваших покоях, но, боюсь, времени почти не осталось: ин-тэя очень рано встает.

Я окинул Джесси многозначительным взглядом, она тут же стушевалась и покраснела.

Не совсем то, что нужно, но пойдет.

– Раздевайся, – приказал.

– Ин-тэ, пожалуйста, я замужем…

– И ослушаешься моего приказа?

Джесси покачала головой и потянулась к завязкам.

Пока она мучилась со своей одеждой, я скинул дорожный костюм и рубашку, остался в исподнем и с обнаженным торсом. Сапоги отлетели к стене, застежку брюк пришлось ослабить.

Успел с десяток раз отжаться от пола, чтобы хоть видимость шальной ночи создать, когда за дверью послышались голоса, затем последовал тяжелый стук.

Показал служанке знак, чтобы молчала, спокойно прошел к двери и, на ходу подцепив со столика бокал и бутыль вина, распахнул створку.

– Киран, я же просил не беспокоить, – фыркнул сходу и смахнул взмокшие волосы со лба.

Воин виновато поклонился.

– Ин-тэ, к вам ее величество, – и, отступив в сторону, пропустил королеву.

– О, мама! – я наиграно пьяно вскинул бровь. – А что в такую рань? Еще петухи не проснулись. Ты меня даже в детстве так рано не навещала.

– Мне нужна Любава, – твердо сказала родная и попыталась обойти меня, но я занял весь проход и не собирался подчиняться ее словам.

– Не выйдет, – довольно протянул я и плеснул себе в стакан вина. – Белянка отдыхает после бурной ночи… со мной. – Выпил залпом терпкий напиток, внимательно следя, чтобы мама ничего не учудила.

– Это важно, – не унималась она. – Разбуди ее. Мне нужно с ней срочно поговорить.

– Мам, приходи к обеду. А лучше завтра, на сегодня у меня еще планы.

– Нет. Ты не умираешь, подождешь. Я с вечера ждала.

Мама вновь попыталась пройти в комнату, но я перегородил дорогу и настойчиво прошептал:

– После нападения невиля у девушки и так сил было мало, а тут еще мое восстановление, – попытался достучаться до материнского сердца, хотя самому от сказанного стало кисло. Договорил почти с мольбой, вглядываясь с надеждой в небесные глаза: – Любаве нужен отдых.

– А я должна ее увидеть, – почти топнула ногой королева. – Или ты снова довел девочку до обморока?

Я закатил глаза.

– Вот какого ты обо мне мнения?

– Вы с папой и не такое умеете, – буркнула мама и подошла вплотную. Прошипела: – Пропусти или придется силу применить.

Она вскинула руку и вызвала небольшой водный сгусток. Не убьет, но я знаю, как будет больно, получал от нее не раз.

– Да проходи, но предупреждаю, Любава не одета и крепко спит, – я медленно отступил. Не думаю, что мама проболтается, если что-то заметит, но отсутствие Белянки явно вызовет много ненужных вопросов и может навредить девушке, поэтому у меня слегка дрожали поджилки.

Королева заглянула в покои и скептически окинула взглядом разбросанную по полу одежду, благо по пути к двери я успел вытащить из комода Любавино платье, а наряд служанки затолкать в ящик. Осторожно переступив через островки наряда, мама приблизилась к кровати.

Розовая пяточка выглянула из-под одеяла, хорошо, что не больше, крупные формы Джесси слишком уж отличались от утонченной Любавы.

Но маме этого хватило. Она даже не проверяла, спит ли девушка, чего я очень боялся, с облегченным выдохом сразу поспешила к выходу.

– Ладно, пусть отдыхает, но, Син, прошу, – тревожно прошептала королева у двери, – как только проснется, пусть посетит меня.

– Что-то случилось?

– Кажется, да. Точнее, случится, но я пока не имею права об этом говорить.

– А Любава тебе зачем?

– Это с ней связано, и она должна знать.

– Мне скажи, я передам.

Мама хитро прищурилась, блеснула магией в голубых глазах и покачала головой.

– Нет, я все-таки дождусь. Если дождусь…

– Ты меня пугаешь.

– Это не смертельно, не волнуйся. Просто скажи своей… – она замялась, явно не зная, как назвать Любаву. И правда, статус у девушки выходил странный: и не любовница, и не невеста. Пленная преступница? – Скажи, чтобы меня нашла. Это важно, Син.

Я провел маму до коридора, обещая ей, что все сделаю. Как только королева ушла, отпустил Кирана, дав четкие инструкции вернуться в особняк покойного Патроуна, быть рядом с Любавой и ни на шаг от нее не отходить.

Сам я вернулся назад, в комнату.

Джесси уже успела одеться и раскрасневшаяся стояла посреди комнаты. Она, все еще подрагивала от волнения, когда протягивала мне блок-браслет.

– Я все верно сделала, ин-тэ?

– Да, теперь иди к себе.

– Ин-тэ, я хотела вам рассказать… – Она замялась, покраснела сильнее и почему-то в страхе заозиралась. – Моя память играет со мной.

– Что ты имеешь в виду?

– Я работаю в замке почти семь лет, и… – девушка слабо задрожала, словно боялась озвучить свои мысли. – Мне кажется, я уже прислуживала вашей Любаве много лет назад, но почему-то не помню этого. Словно мою память что-то покрывает.

– С чего ты так думаешь?

– Мои руки помнят удивительные белые волосы, глаза помнят тонкий стан девичьей фигуры, даже белье подобрала без примерки, знаю ее особенности, что не переносит цитрусовые запахи, а сны последнее время приносят мне короткие, но очень яркие воспоминания. И в них всегда есть ваша… Любава.

Я задумался. Значит, все предположения верны, и Любава уже жила здесь, в замке.

Что же папа от меня сокрыл? Я уже почти убедился, что это его проделки, но спрашивать напрямую пока не готов.

– Спасибо, что поделилась. Помни, что никто не должен знать, что здесь происходило. О своих воспоминаниях тоже никому не рассказывай и, если будут спрашивать, даже под пытками, – надавил голосом, – ты вчера видела Любаву в моих покоях, а сегодня утром я тебя не впустил, потому что девушка еще спала.

Служанка быстро закивала и, подобрав юбки, поспешно скрылась за дверью.

Осталось придумать, как оттянуть время, ведь сегодня похороны ректора и Кирсы, Любаве никак не вернуться в замок вовремя. Я сделаю все, чтобы она смогла проститься с важными для нее людьми. Даже если придется обманывать короля и королеву. Вдруг что, возьму вину на себя.

Но не пришлось. Отец с утра занимался проблемами надвигающегося конфликта с Иманом, а мама до обеда словно забыла о Любаве и больше меня не тревожила. Я успел совсем немного подремать, когда пришел следователь, я его вызывал на аудиенцию еще день назад.

Мы расположились в моем кабинете, и Мирион с первого взгляда показался встревоженным: волосы растрепались, глаза запали и остекленели.

Он хоть и присел на кресло напротив моего стола, но, прежде чем заговорить, снова поднялся, спрятал руки за спиной и жутко ссутулился.

– Ин-тэ, вы подумали? – глядя в пол, тихо спросил он.

– Я бы и не против помочь, но Любава сейчас выжата, ей нужно восстановление.

Следователь вскинул голову, его глаза загорелись надеждой.

– Я могу чем-то помочь?

– Наверное, нет, – тяжело выдохнул я. – Одну девочку мы уже потеряли, не думаю, что у Любавы в таком состоянии хватит сил хоть на кого-то…

Мирион так и не сел, заходил по кабинету, судорожно почесывая тяжелый подбородок крупной ладонью.

А потом вдруг остановился на месте, словно его ударило молнией. Повернулся ко мне и прошептал:

– Если я найду способ восполнить силы Любавы, поможете?

– Боюсь, что нет таких способов, – я отодвинул бумаги, которые изучал до прихода следователя, накрыл их ладонью. – Она из другого мира, Мирион.

– Есть. Слышали о старце Рейно?

– Сумасшедшем, который пытался назвать себя пророком? – я подался вперед.

– До того, как с ним все это случилось, он был хорошим артефактором и знает больше о зачарованных камнях, чем кто-либо. Они с Патроуном долгое время дружили, именно Рейно помогал с программой обучения для попаданцев.

– Но он же в изгнании второй десяток лет.

– Да. Все равно найти его можно. Я знаю способы.

Я задумался, тоже потер подбородок, мазнул пятерней по волосам и принял решение слишком быстро, сам не знаю, почему.

– Только у меня еще одно условие. Вы можете, если вдруг понадобиться, прикрыть Любаву?

Следователь нахмурился, а я договорил:

– Я вчера вывез ее из замка на похороны Патроуна. Возможно, мы сами справимся, а если нет…

– Конечно, я прикрою вашу… – он прищурился, вглядываясь в мое лицо. Это не мама, которая замялась, не зная, как назвать девушку, он провоцировал, ему нужно знать мою заинтересованность в деле.

– Невесту, – твердо сказал я.

Мирион кивнул, свободно выдохнул и только теперь присел.

– По поводу нашей прошлой договоренности, – протянул Мирион. – Ваш отец… как оказалось, пошел дальше и оформил дело, как государственную измену.

– То есть, снять с Любавы обвинение не так просто?

– Увы, но я ищу способы. Дайте мне время.

Если бы оно еще было.

Мы долго обсуждали планы и способы встретиться с Рейно, а после распрощались. Я вернулся в покои, чтобы переодеться – пора поговорить с папой, ему придется сказать мне правду, даже если она неудобная.

Но отец снова был занят и не принял меня. Это уже немного напрягало.

До вечера я просидел в библиотеке, изучая рецепт Любавы и пытаясь найти хоть какие-то зацепки в энтарской литературе. Все, что получилось обнаружить, и так уже знал.

Утомившись до темных мушек перед глазами, вытянул ноги под столом и, сжав переносицу, прикрыл веки. Что-то больно дернуло под ребрами, захолодило, заныло.

Пришлось встать и, растерев грудь кулаком, попытаться привести себя в чувства. Я не пойду сейчас к Любаве на поклон, чтобы она еще и меня восстанавливала. Это будет издевательство над ее телом и душой, я так не могу больше.

Я впервые осознал, что лечить мое физическое тело у девушки получалось истинной связью, а вот ту гадость, что холодила и вгрызалась голодным хищником в нутро – приструнить можно было только белой магией. Именно эта магия лечила черноту… и она смогла остановить невиля.

Как это связано?

Холод распирал, не хотел успокаиваться, словно не я мерзну, а Любава взывает ко мне.

Нет. Вряд ли. Она злится за Кирсу, и я понимаю ее чувства, дам время остыть. Мне самому горько осознавать, что девушку можно было спасти, хотя бы попытаться, да только тогда погибла бы Алария…

Я вдруг вспомнил деталь, что не давала покоя после нападения невиля. Накинув китель, чтобы не мерзнуть, конец теплого сезона все-таки, на улице уже прохладно по вечерам, побежал в сторону храма Нэйши.

Дверь была закрыта, пришлось тарабанить, пока с другой стороны тяжелой створки не послышалось ворчание и шаги.

– Кто в такой час… – открыла знакомая рыжая жрица. Именно она крестила племянницу и давно стала женщиной, покрупнела, волосы длинной и густой косой свисали на плечо, а на щеках появились темные узоры высшей архиомагии. – Ваше высочество, – узнав меня, она коротко склонила голову. – Я могу чем-то помочь?

– Да. Мне нужны записи крестин Аларии.

Жрица слегка дернулась, но быстро взяла себя в руки.

– Это невозможно. Это таинство, и мы… не ведем записей.

– Не ври. Я помню, что ставил свое имя на зачарованной бумаге, что скрепляет наши с племянницей эссахи. Дело ведь не только в ритуале, а еще в священном договоре, которым я обязуюсь ее охранять до замужества. Или ты показываешь мне документ, или я тебя арестую за сокрытие информации государственной важности.

– Ин-тэ, именно это меня и останавливает. – Она смотрела прямо и, по глазам понял, не собиралась отступать. – Я не могу нарушить королевский приказ.

– Вот же мрак… Но хоть что-то можешь подсказать? – Ступил ближе, жрица не шевельнулась и не моргнула даже. – Прошу. Скажи. Да хотя бы намекни. Я был один на том ритуале? Знаю, что ты не можешь сказать, с кем, но…

– Не один, – она ухмыльнулась. – Там была… – ответ девушка затянула, словно нарочно, – я, а еще…

Я натянулся, превратившись в слух.

– Новорожденная Алария, – со смешком произнесла жрица.

– Тьма, ты водишь меня за нос.

Магичка с улыбкой пожала плечами, мол, а что ты мне сделаешь.

Я устало прикрыл глаза, поежился от накатившей очередной волны холода и собрался уходить, когда тихий шелест-голос прилетел в спину:

– Она тоже была.

Когда я обернулся, девушка стояла ко мне спиной, что-то перебирала на столе и будто ничего не говорила.

– Она? Кто?

Рыжая кисточка косы дернулись в сторону, жрица обернулась и удивленно приподняла бровь.

– Вы о чем? – но глаза сияли и улыбались – этого мне было достаточно.

– Спасибо, – поклонился уважительно, жрица отзеркалила мое движение. – Пусть вас хранит справедливая Нэйша.

– И вас, ин-тэ.

Она мягко закрыла за мной дверь, и я остался в вечерней тишине один.

Лотта красным яблоком закатился за горизонт, неполный маурис выглянул из-за туч с другой стороны небосклона, окрасив сад голубизной и зацепившись серпом за верхушку дерева. Отсюда, справа, виднелось озеро, что поблёскивало гладью. Возникло ощущение, что там, около водоема, я уже бывал с Любавой. Память упрямо молчала, но чувствовалось – важные ответы где-то рядом.

Я пошел по каменной дорожке вдоль сада, поднялся на мост и остановился посередине, где кованные перила переходили в узорчатый навес над водой. На центральной свае, что больше напоминала ветвь волшебного дерева, было много цветных ниточек. Толстые, тонкие, из эсма и шелка, из шерсти и хлопка. Какие-то сплетались в причудливые жгуты, какие-то растрепались от времени, другие топорщились яркими ежиками, словно пытались дотянуться до воды.

Я провел пальцами по одной из граней ковки, и ленты с шорохом отозвались, разлетелись, прогибаясь под рукой, и вновь вернулись на место. Одна, бело-синяя, сплетенная из нежного нила и грубой шерстяной нити, зацепилась за пальцы. Показалось, что она даже засияла от соприкосновения, словно вспомнила меня. Я покрутил ее, надеясь что-то понять, но больше никаких признаков магии не было, просто показалось. Лента соскользнула и спряталась в гуще остальных, а я поплелся домой.

С гудящей пустотой в груди.

У входа меня встретил встревоженный Бон.

– Ин-тэ, вас к себе вызывает его величество.

– Что снова произошло? – вяло пробормотал я, поворачивая в нужное крыло.

– Эврисия ин-тэ арестовали.

– Что? – Холод метнулся вверх и с жуткой лаской сдавил горло. – За что?

– За убийство принцессы Режини.

Глава 5

Любава

Следующий день прошел словно во сне. Не было слез или криков. Не было боли или холода. Была какая-то сплошная тьма и тишина. Даже ветер не шевелил листья в саду Патроуна, моего отца, не родного, но настоящего.

Не знаю, смогу ли относиться так же тепло, как к опекуну, к тому человеку, чья кровь течет в моих жилах, если найду его в будущем.

Но к вечеру погода и настроение изменились. Душный игнис сменился дыханием капризного плувиана, как по мне, самого красивого времени года на Крите, и на сердце снова проснулась знакомая мерзлота.

Утром, на второй день после похорон Кирсы и Патроуна, я вскинулась с постели от жуткого холода. Одеяло слетело на пол, окно я оставляла открытым настежь, с вечера было душно, но за ночь температура на улице очень упала.

Замотавшись в остывшее одеяло, я долго бесполезно дрожала, пытаясь согреться, и не в силах подняться с кровати.

– Любава, – в комнату заглянула Марисса, – ты уже не спишь? О, у тебя тут свежо. – Она направилась к окну и закрыла створки, отрезав нас от шороха листьев и перешептывания птиц в саду.

Я попыталась приподняться, но не смогла – голова была тяжелой и мутной. Эссаха все еще гудела пустотой, после невиля магия словно ушла из меня навсегда, только слабость растекалась по всем мышцам.

– Не сплю… – прошептала я, – но и не проснулась. Кажется, меня выпил невиль, а я не заметила… если честно.

– Да, у меня похожее состояние, – призналась эльфийка. – Оно всегда так, когда теряешь. Помню после смерти Унны весь замок словно примерз на месяц, жизнь будто остановилась. Но потом… – она посмотрела прямо мне в глаза, – время лечит, а жить приходится дальше.

– Приходится… – протянула я. – Именно – приходится.

Марисса хмыкнула, слабо махнув рукой.

– Это трата времени. Все равно ничего не вернуть и не исправить. Лучше беречь живых, чем бесполезно оплакивать мертвых.

Заметив мой быстрый взгляд, она замолчала и поджала губы, а потом затараторила:

– Ты вчера спрашивала, работает ли магазинчик трав «у Ишала». Там новый хозяин теперь, но, по разговорам в очередях, толковый. Точнее, толковая, молодая иманка заправляет. – Девушка резко замолчала, прошла к моей кровати и, длинно выдохнув, присела на край. – Патроун посылал меня туда за зельями для Кирсы.

Если посмотреть, эльфийка не казалась убитой горем, но от нее веяло тоской, как от плувианского ветра веет морозным дыханием никса.

Марисса жалобно посмотрела в мои глаза и сипло проговорила:

– Развеемся? Это недалеко, пешком дойдем. Можем на рынок съездить, Киран отвезет, все равно нужно продукты купить. А то я схожу с ума в окружении этих стен, хочется чуточку побыть где-то еще. Да и город бы посмотреть, увидеть людей, напитаться их эмоциями и непринужденно поболтать. Как ты? Поедешь?

– Я не знаю, смогу ли, – повернувшись на спину, я уставилась в потолок.

В глазах стояли мерзлые слезы, и, как себя привести в нормальное состояние, я не понимала. У меня словно душу вынули: смерть сразу двоих важных для меня людей выбила почву из-под ног. А еще бесконечный страх потерять Синара…

Как я буду жить, если не смогу его вылечить?

Что скажу Лимии, когда она спросит, почему я не помогла Кирсе?

– Она не спросит, Любаша, – Марисса пригладила мои волосы у щеки, и я поняла, что сказала последнюю мысль вслух. – Если жива, конечно. Лимия никогда не станет упрекать или обвинять кого-то. Разве что себя, за то, что не уберегла всех нас. Вы в этом даже похожи с ней. Я смотрю на тебя, а вижу ее почему-то, словно вы сестры. Вы даже внешне похожи. Разрез глаз, форма губ… Жаль, что ты ничего не вспомнила о своем мире и прошлом, мы бы хоть узнали правду.

Получилось кивнуть и захлебнуться стоявшими у горла слезами.

– Так скучаю по ней. И по Дане, – я приподнялась и позволила девушке себя обнять. Уткнулась лицом в маленькое плечо.

– Я тоже, – хлюпнула Марисса, отстраняясь. – А еще там остался Орин, и мы… никогда больше не увидимся, скорее всего. Они в гуще хищников, в близости с разорванной Чертой. Им не выжить, но так хочется верить, что что-то придумают.

– Придумают, – я сжала ее руки и посмотрела в налитые алой водой глаза. – А мы найдем спос�