Лист из сгоревшей библиотеки

Обмен крови на платье

Эшафот был сух. Простолюдины хорошо старались, оттирая кровь заключённых, смерть которых стала настоящим представлением для жителей захудалого городка Лоркуан. Всю кровь, что накапливалась на тряпках, отжимали в дубовые тазы с ручками, словно обычную грязь. Солдаты забирали наполненные бадьи и относили к подножью западной стены дворца. что стоял вплотную к западной стене.

Анаис шла по главной дороге города и заглядывала, как бы невзначай, в ящики, из которых выглядывали мёртвенно бледные лица. Молодые юноши лишались голов, если у них не отрастали бороды и усы в возрасте семнадцати лет.

Тела хоронили на кладбище между дворцом и храмом четырёхрукого. Головы продавали родителям за кругленькие суммы. Если денег не хватало, тело предавали земле вместе с неприкаянными душами. А если родственники не объявлялись, тела отправляли в замок, чтобы обескровить.

Проходя мимо высокой башни с шаровидными валунами на месте шпилей и с тремя кругами над воротами, – что и являлось центром местной религии, – Анаис резко развернулась и оглядела всю улицу. Странного цвета свет лился из лавки травника, то вспыхивая, то угасая. Желая собрать хоть какие-то деньги для похорон мужа, миловидная вдова выносила из хлебной лавки пироги на продажу, слегка надрезанные, чтобы запах начинки был почти таким же сильным и сладостным, как и запах теста. В прошлый визит Анаис видела детей, гурьбой залетающих в помещение, смеясь и играя, с разрешения хозяйки, даже внутри. Видимо, женщина хоть и смирилась с гибелью избранника, но от замораживающей силы потери не было спасения ни одному сердцу.

Но воительнице было всё равно. Её взгляд был устремлён в сторону таверны. «Бокалейный бар», перешедший третьему поколению семьи Хали Навов, был трёхэтажным строением, выдержавшим нападения ниндзя-ренигатов с помощью огромного количества потайных ходов.

Внутри Анаис увидела уже знакомый интерьер приличного чистого заведения, в котором богатые чистюли были вынуждены делить большой стол с бедными отбросами За прилавком стоял мужчина двадцати пяти лет, борода и усы которого не давали проходящим мимо прекрасным девам разглядеть волевого подбородка и красивого, как узоры на стёклах в зиму, шрама от копья на изгибе шеи. Глаза он себе закрывать никогда не позволял. Один – цвета коры самого крепкого дуба, что видел этот мир. Другой – листика сосны рядом с этим дубом, склоняющейся над водой, дабы понежиться в летней влаге под лучами ясного солнца.

Этот человек купил верность лучших поваров и поставщиков с ближайших земель, убив конкуренцию вместе с барьером между слоями общества. Кроме самых высоких и нижайших. Но главное: он заполучил то, что нужно было Анаис, раньше, чем это попало ей в руки, и сумел воспользоваться этим обстоятельством.

– Приветствую, Анаис, – произнёс он, блеснув глазами, в которых виднелась скрытая истинная улыбка. – Рад видеть тебя в добром здравии и со всеми конечностями.

– Не нужно притворства, умоляю, – сказала она, закатывая глаза и отводя взгляд, стараясь отсрочить зрительный контакт.

– Ну что ты? Какое притворство? Я правда рад тому, что вижу тебя такой. Ведь я знаю тебя и знаю, что ты не просто снежная королева, а честная снежная королева. И если ты здесь и цела, значит… – Мужчина постучал ладонями по прилавку, слегка наклоняясь, чтобы поймать взгляд собеседницы.

Анаис без слов засунула руку в карман и достала прядь седых жёстких волос.

– Вот. Достала. А теперь показывай мою вещицу, Румт. Д.

– Скажи мне, – не отставал трактирщик, – тебе понравилось танцевать? Видеть простую женскую жизнь. Согласись, даже ты находишь в платьях жителей той страны нечто близкое тебе, как деве, нежели доспехи.

Он и руки к тому, чего так хотел не протянул. А всё будоражил воспоминания Анаис месячной давности.

– Как мне рассказывали, обладательницы этих волос вечно поют о полях, прекрасных юношах, их подвигах и собственном счастье. Хотя сами уже давно призраки, которым ничего не осталось, кроме как похищать жизни. Не пойму, в этом больше грусти или иронии?

– Я пришла, дождалась, потанцевала и, как только ощутила их телесность, срубила клок волос и принесла его тебе. – Анаис была уверена, что говорит, не показывая на лице никаких эмоций, но по ухмылке Рума поняла, что снова допустила промах.

– Я схожу за ним. И за тем, что тебе нужно. Если ты не передумала.

– За ним? Ты не дашь нам нормально воссоединиться у тебя?

– Чтобы случайный постоялец увидел его, и у меня началась бы открытая война с Мирасилией? Да ещё и тогда, когда к ней приехала её подруга? – последние слова Рум произнёс, приближаясь к лестнице.

– Оль Гинье здесь? – удивилась Анаис, глядя на затылок Рума, уже сама желая наладить контакт с трактирщиком.

– Уже с неделю как. Кстати, у тебя же в той стране отрастали волосы. Понравилось, как заплетают косу? Небось, делая это, новые подружки говорили о любви и радостях материнства?

– Зачем она здесь?

–Ждёт не дождётся момента, когда сможет поздравить близкого человека.

– С чем? С обретением его крови?

– Возможно. Но, если тебе это действительно интересно, поспрашивай кого-нибудь ещё в городе. Могу подкинуть мыслишку, к кому стоит обратиться. Но ведь тебе это не интересно?

– Говори.

– Сначала ты говори, милашка.

– Что тебе нужно?

– Всего лишь уважение. Выраженное в ответах на все мои вопросы.

– Повтори, отвечу.

– Не-е-е, милашка. За большее неуважение я беру цену повыше. Уважая тебя, притворюсь, что сказал это просто так. Без твоего «повтори».

– Да. Понравилось. Да. Именно об этом говорили. И что тебе с того?

– Поспрашивай тех, кто может доставить что-нибудь, связанное с едой. Мы всё же говорим о поздравлении.

– Ты не ответил на второй вопрос.

– Молодец, – похвала из его уст звучала как нечто вымученное и заготовленное ещё со школьных времён. – Просто хотел убедиться, что ты слушаешь и можешь вспомнить всё, что тебе говорят. Полезный навык.

Договорив, мужчина поднялся по ступенькам старой лестницы. Его шагов на втором этаже было практически не слышно.

Анаис огляделась вокруг, думая, не стоит ли ей начать опрос, чтобы скоротать время, прямо здесь.

Но нашла за столиками только ворчливых ревнивых трудяг.

Когда она прошлась мимо стола, за которым сидели вернувшиеся из патруля солдаты, один из них, довольно старый, резко встал и повернулся к Анаис. Она было собралась поблагодарить его, думая, что он решил уступить место, но сильная рука вояки, упёршаяся ей в грудь, быстро позволила девушке всё понять.

– Я видел, как ты смотрела на тела наших молодых ребят. Радуешься, что они умирают, чтобы у вас, баб, появлялись места в армии? Чтоб вас принимали, наделяли мужскими регалиями, а вы при этом ничего не делали?! Мой сын мог быть в том, во что ты сейчас одета, – только он мёртв. Здоровый лоб, но с бородой не повезло. Как вам, дурам, не повезло в битве под Лизь Иоа. Ну не бойся! – Впервые за долгое время кто-то буквально брызгал слюной при разговоре с Анаис. – Ну ничего, с тумаками от меня вам всегда повезёт.

Девушка даже не обратила внимания на замах незнакомца. Холодно, словно объясняя что-то ребёнку или новобранцу, она сказала:

– Да уж, позорное было сражение, согласна, – солдафон замер. – Было очевидно, что противник с меньшими силами, но более лёгкой конницей с копьями решит обойти наши войска и зайти с боку, во время чего наши девочки и мальчики стали лёгкой добычей для лучников, так как не понимали, кому на кого нападать. Я попробовала бы сыграть на их уверенности в успехе объективно неплохой тактики. Послать конницу на конницу, чтобы они столкнулись до захлопывания капкана. Тяжёлых лошадей послать тараном на лучников, что дало бы пехоте больше возможностей для подхода к вражеской пехоте. Числом пехота мнёт пехоту и помогает в уничтожении тех, кто должен был уничтожить их.

Удивлённый молодой солдат, сидевший рядом , протянул Анаис кружку мёда, увидев, что у девушки сбилось дыхание.

– Благодарю, – сказала она, принимая напиток. Сделав глоток и возвращая кружку, она возобновила зрительный контакт со старым солдатом. – Мне жаль твоего сына, но я безумно рада, что не увидела в ящиках головы тех, кто мне небезразличен. Если ещё хочешь, бей, сопротивляться не буду.

Но старик похлопал её по кожаному наплечнику:

– Сестёр не бью. Даже сестёр по оружию. Прости мене, и я рад за тебя.

Анаис улыбнулась.

И улыбка её стала только шире, когда она повернулась лицом к лестнице и увидела, как со второго этажа спускался трактирщик, на руках у которого покоилось бледное холодное тело мальчика, примерно двенадцати лет, с рыжими, как огонь, волосами и алыми губами. Он был одет, или же завёрнут, в зелёную тёплую тунику с золотым поясом. Под снежную ладонь, лежащую у него на животе, Рум уже положил маленький флакон с фиолетовой жидкостью, внутри которой вспыхивали искры цвета лепестков сакуры.

Воительнице понадобилось почти всё мужество, чтобы, сохранив образ профессионала, не обронить на щёки, а там и на кожаный поношенный нагрудник, слёз радости.

Анаис аккуратно взяла ребёнка из рук Рума, чуть было не уронив зелья.

– Спасибо.

– Он всё такой же холодный. Как ты и говорила, я и не пытался его согреть. И не дышит.

– Всё правильно. Кто знает, как бы ещё на него могла бы повлиять твоя забота после пробуждения.

– Открой ей дверь! – прикрикнул на старика-солдата Рум.

– Я здесь вообще-то гость, – возмущенно пробубнил себе под нос вояка.

– А она, – трактирщик указал длинным, чуть желтоватым, пальцем на Анаис, – почти мой друг и действующий солдат, которому все мы должны оказывать посильную помощь.

Старик сглотнул комок слюны, который предназначался толи для девушки, толи для трактирщика, а может и просто для пола, и прошёл к двери и распахнул ее. Выходя, Анаис с осторожностью посмотрела на кончики пальцев на ногах мальчика, чтобы не задеть одеяний солдата.

– Спасибо, – сказала она, даже немного улыбнувшись.

– Не за что. Удачи вам в вашей миссии. Какой бы она ни была.

Картина воительницы, уносящей ребёнка к городским воротам, не приковала к себе внимание горожан. Привычное дело.

Городская стража лишь бросила взгляд на маленькое тело, а Анаис уже начала поворачивать за угол очередного дома, на тропинку, ведущую к казармам. Одному стражнику, казарма стоял у входа в бараки, воительница заявила:

– У одной из голов есть порез под ухом, идущий ровно к кончику подбородка. Если не хотите, чтобы о природе этого пореза догадывалась не только я, уберите на три часа стражников от ближайших ворот. По обе стороны.

Ворчливый страж без слов прошёл мимо девушки, которая остановилась на несколько секунд. Пятеро стражников отправились, шутя и переговариваясь между собой, в бараки, стараясь не обращать на воительницу никакого внимания.

За воротами её ждало широкое поле и дорога, уходящая далеко вперёд, крадущаяся по полосе холмов. На противоположной стороне от здешней конюшни была роща, S-образно уходящая к двум озёрам. Деревья там временами срастались, помогая добраться до солнца. Кустарники создавали причудливые фигуры, похожие на остров с ядовитыми острыми наростами, охраняющими нечто ценное. Где-то этой ценностью была берлога медведя, где-то – чудодейственный цветок, а где-то – и охотничья палатка, в которой и скрывалась (жила) последние три дня Анаис.

Девушка аккуратно положила мальчика на землю, поодаль от сваленных в кучку сухих палок, и села за его головой. Она смотрела на закрытые веки и улыбалась, сбрасывая ногтем своеобразную крышку с горлышка склянки. Словно выдохнув весь воздух, который только вдыхала в этой роще, Анаис поднесла зелье к сухим губам мальчика. Жидкость, всё так же искрясь, словно зная свой путь, потекла через щель между губами, пролетая над языком и пропадая в глотке.

Когда флакон опустел, Анаис прижала его к груди и, всё ещё с тенью улыбки на лице, начала делать то, к чему привыкла в далёкой Руси: ждать. Уши отказывались воспринимать какие-либо посторонние звуки, вроде ломающейся ветки под копытом какого-то зверя, а глаза —смотреть по сторонам,. Только когда этот зверь издал протяжное ржание, она немного наклонила голову, оставляя зрачок неподвижным.

Перед её взором стояла весьма знакомая фигура лошади, разродившейся недавно жеребятами. Чёрная, как ночь, у которой лишь пузо было белее цвета луны.

– Орука? – изумлённо спросила у лошади девушка.

Внезапно, прямо у неё под ухом, раздался сильный кашель, переходящий в крик, подобный первому визгу новорождённого.

– Ораку… – с добротой и надеждой в голосе сказал мальчик, медленно протягивая животному белоснежную руку.

Чёрные копыта методично рыли землю, приближаясь к обессиленному, но живому телу. Пока она шла, воительница не произносила ни звука, словно готовясь бежать от рождённого солнцем миража. Ораку опустилась, словно человек, на одно колено, как перед правителем и другом, и дотронулась носом до маленькой ладони. Почувствовав живую юную плоть, лошадь медленно выдохнула, обдавая через рукав туники всё тело мальчика теплом, оседающим на коже и уничтожающим могильный холод.

Через пару секунд улыбающийся посветлевшими губами и ясными глазами, мальчик почувствовал, как что-то мелкое прозрачное и мокрое упало ему на ресницу. Он повернул голову и увидел лицо, залитое слезами, своей давней знакомой, которая почти не изменилась с момента их последней встречи.

Анаис глядела в беспросветные ясные зелёные глаза. Её тело словно не знало, что делать. Обнимать, замереть, плакать или смеяться. И пришлось довериться тонким ручкам, поймавшим её за плечи.

– Я так скучал, – сказал мальчик тем странным тоном, сочетающим в себе радость и готовность заплакать. – Анаис…

– Я тоже, чудик, – воительница немного нерешительно обняла его в ответ. – Да не бойся ты. Помню, помню я твоё имя. Димтрикс.

Они отстранились друг от друга, целых две минуты наслаждаясь объятьями.

– Значит… – начал воодушевлённо Димтрикс, – план сработал?

– Как сам чувствуешь. Хотя я была готова тебя ещё днями выхаживать, чтобы спасти от холода и придать сил.

– Я думал, такой сон спадает только от поцелуя. Слышал в детстве сказку про принца с принцессой…

– Да для своего удовольствия целовался твой принц. Губы вымазал зельем и полез. Мне был важнее результат. И как же всё-таки странно слышать от тебя слова: «в детстве».

– Ничего, скоро снова привыкнешь. Что, кстати, с теми, кто бы мне удивился не меньше твоего, но в несколько другом смысле?

– Всё ещё недооценивает реальную силу омоложения крови дракона. Так что плечикам маленьких детишек приходится терпеть на себе ношу глупых головок.

– Но юноши всё ещё умирают… – Димтрикс отвёл взгляд от живых созданий и стал всматриваться в скопление палок.

В следующую секунду маленькая искорка заплясала в центре будущего костра, давая пламени языки для рождения и треска.

– Почему кто-то должен умирать из-за того, что кто-то другой отличается от всех? Это даже не кара за защиту! Это ненависть…

– А это тридцатилетнее создание поражается, что мир не наполнен хорошими людьми. Хотя знаком со мной.

– Порой, хорошо понимать людей означает совсем не понимать причины, почему они такие. Ты – хорошая, но… Такая. И у тебя что-то с ногой.

Димтрикс встал и потёр ладони.

– С последним могу помочь…

– Не смей! – Воительница резко дёрнулась назад и чуть было не ударила сапогом по колену мальчика.

Она встала и уселась с противоположной от Димтрикса стороны костра. Она стала смотреть на танцующие языки пламени, снимая при этом обувь. Кожа скрывала розоватую плоть с запёкшимися пятнами крови. Она вновь стала протирать живительной травой. Это действие отнимало у Анаис больше времени и сил, что было, впрочем, не столь необходимо для лечения. Но всякий раз, думая о том, как раны сами собой затягиваются, воительница вспоминала череду неприятных событий.

И воспоминания превращали жёлто-красное пламя в передачу уснувшего Димтрикса в таверну и сдачу Оль Гинь. Как она сказала, что лично избавилась от сыворотки правды и костров, ведь ножом и одно рукой лекаря можно добиться куда большего. Она проводила ножом по нервам и артериям, заставляя одновременно корчиться от боли и терять силу. А потом одним движением руки всё восстанавливала и, даже без каких—либо издёвок. С пугающим потусторонним профессионализмом, не допускающим и тени хоть каких—то эмоций, он резала каждую часть тела Анаис, надеясь найти то. Повреждение, которое заставит её сказать правду.

– Прости, – сказала она, не поднимая взгляда на мальчика.

Он, в этот момент, удивлённый и расстроенный, смотрел на свои руки, светившиеся изнутри.

– Ничего… Прости, если моя попытка помочь обидела тебя.

– Ничего. Хэй! – Сказала Анаис, улыбнувшись, когда увидела грусть на лице мальчишки. – Ты мне ещё очень поможешь.

– А когда!? – моментально наполнившись энтузиазмом, воскликнул Димтрикс. —Я готов.

Анаис негромко засмеялась.

– Уже совсем скоро. Когда будем перебираться на новое место на новой земле. Одна я дом не сделаю и не найду. Да и деловая хватка и болтание языком у тебя лучше получаются, чем у меня.

– Ты хочешь уехать из страны?

– Нет. Уедем, – и нас найдут. Рано или поздно о твоём присутствии на материке станет известно при дворе нашей общей знакомой. Мы уплывём. Я недавно плавала и знаю одну страну на том берегу. – Анаис махнула рукой в сторону, где пока маячил не океан, а зеленая роща. – Она так велика и разнообразна, что никто не будет знать, где мы бы хотели и где мы могли бы спрятаться. Бескрайние луга, леса, дышащие чистым волшебством, люди, которые не знают ни о тебе, ни о тайне твоего прошлого и крови.

– А что будет происходить здесь? – Димтрикс удивлённо посмотрел сначала на собеседницу, а потом, как ему казалось, в сторону города.

– Здесь? – Анаис взглянула примерно туда же, куда и мальчик, но немного правее. – Здесь… Всё будет как всегда. Жизнь будет течь своим чередом…

– А молодые парни – умирать. Из-за того, что они не такие, как я. Постоянно!?

– Хэй! Люди не выбирают, кем и где родиться. Ты мог родиться обычным. У тебя могла, как и у всех, вырасти борода, и ты спился бы от безысходности, умер как солдат, защитник прекрасной дамы в подворотне, мог родиться у правителя богатого города и видеть собственных лошадей, кареты и женщин через цветные стёклышки саке и тростникового порошка. И, главное, о чём следует тебе думать: как объединить то, кто ты есть, с тем, что поможет тебе выжить. По возможности вместе с дорогим человеком. – Анаис покрутила в руке кожаную флягу и кинула её Димтриксу, когда тот обратил на неё внимание. – Вот. Надо было тебе сразу дать спросонок.

– Я говорю… – мальчик сделал глоток из фляги и затих. – Ты… Ты помнишь?

Анаис ухмыльнулась.

– Ты про три ягоды шиповника и ложку мёда, которые оказались не столь сладкими? Да-а-а. Наверное, случайно именно такую настойку решила сделать. А вот уже это… – девушка достала из своего подсумка сверток с завёрнутым в него куском рыбы, во рту которой виднелся рис вперемешку с частичками имбиря. – …Оказалось у меня при себе не просто так.

Пролетев над огнём, рыба упала в руки Димтрикса, подходившего всё ближе к девушке.

Оба обменялись улыбками.

– Ты что-то хотел сказать? – рука Анаис легла на плечо мальчика.

Подход почти подействовал. Димтрикс чувствовал и демонстрировал на своём лице сильнейшую неловкость, смущение и нерешительность. Но он всё же продолжил:

– А что если я родился здесь не только для того, чтобы найти тебя и способ сбежать? Что если я могу сделать для всех юношей, всех людей, нечто большее, нежели просто обречь злую, властолюбивую женщину на вечные поиски средства для сохранения своего поста и жизни.

– Хочешь её убить? – Анаис изучающе посмотрела на собеседника.

– Не знаю. Просто это, – Димтрикс пару раз хлопнул себя ладонью по груди, – удручает. Невероятное чувство беспомощности и страшного желания сделать хоть что-то.

– И ты сделаешь. Всё, что хочешь и как хочешь. Но не здесь. Улучшение жизни хорошо до тех пор, пока не поймёшь, сколь мало ты делаешь, и что эта часть мира уже не может быть спасена. Поверь моему опыту. Я всё детство готовилась к тому, что буду проводить вечера напролёт с семьёй, после песен и танцев в домах богатеев в роскошных одеждах и гриме. Я даже себе образ придумала. Когда-нибудь расскажу о нём. Но тут мне сказали, что я и многие мои подруги станем солдатами. Ничего. Обучилась, чему нужно. Решила: раз всё это совпало с моим взрослением, значит, нужно выложиться по полной. Лучшая в фехтовании. Лучшая в тактике. И, как мне потом сказали, в человечности. Спасла, выведя с линии обстрела, отряд. Прикрыла грудью командиршу, когда рядом били из балист. Держала жика на одной руке над пропастью под мостом, пока его не удосужились поднять. Но, стоило лишь раз увлечься боем и не заметить, что кого-то опять надо спасти, как они всё забыли: стали обижаться и оскорблять. И да, так я предпочла службе судьбу наёмника, которая свела меня с тобой и благодаря которой я тебя спасла. Если ты ещё веришь в какие-нибудь знаки, подумай: не знак ли, что я выучила свой урок, и после этого мы встретились?

Анаис сделала глоток из своей второй фляжки, которая была умело спрятана в сапог и по форме повторяла одну сторону голени. А затем поморщилась.

– Не думай я, что детям не дают пить не из-за души, а из-за тела, поделилась бы. А так, прости.

Димтрикс неловко ухмыльнулся:

– А как же твоё рождение? Я почти старше тебя и тоже могу кое-что сказать, основываясь на опыте. – Мальчишка выхватил у Анаис флягу, которую она демонстративно держала только двумя пальцами.

– Ну так… Сделаем из дня пробуждения день воспоминаний? Могу, как единственная прошедшая, рассказать о первой любовной близости в конце!

Они обменялись дружескими тычками в плечо, из-за чего девушка даже повалилась на спину.

– Значит так! Ну я тебе…– не успела Анаис договорить, как тонкие пальцы рыжего мальчика коснулись её шеи и затанцевали на ней, вызывая приступы смеха и заставляя вертеть головой во все стороны, словно змея, уклоняющаяся от ударов. – Хитрюга блохастая.

Они хором продолжили:

– А коротко – лис.

– До встречи с тобой я встретил простых крестьян и медика в небольшой деревне. Я был просто бегающим туда-сюда мальчишкой, который не мог ни у кого узнать, как правильно выжить. Мне тогда стукнуло двадцать пять, если быть точным. Они пригрели меня, ни о чём не спрашивая и не требуя платы, научили кое-чему.

– Чему же?

– Например, уходу за лошадьми. Как показать животному, что в тебе есть силы, которых на самом деле может и не быть. Медик научил меня исправлять простейшие травмы. И так далее. Это всё были хорошие, работящие люди, которые жили и воспитывали детей, в том числе и мальчиков. Да так, что даже я подумал бы, что в ком-то из них течёт кровь дракона. Разве то, что такие люди живут в этой стране, не означает, что у неё есть надежда на светлое будущее? Если бы не уроки, которые мне там преподали, я бы не сдружился так хорошо со своим… Вторым лучшим другом. Да и тебя бы после той стычки с бандой не смог бы подлечить нормально. Представляешь, в некоторых других деревнях, в голодный год, лошадей обезглавливали после того, как они давали потомство, и ели. А у них придумали учредить возле дороги скачки, на которых многие могли обменяться лошадьми, сделать ставки и так далее. Деревня получила новых посетителей, лекаря, таверну и источник дохода, став почти городом.

Анаис тяжело вздохнула.

– Ладно. Возможно, ты в чём-то прав. Хотя мои планы и твой внешний вид

всё ещё не дают мне в это всецело поверить. – Воительница встала и отряхнулась от прилипшей упавшей листвы. – Не хочешь сходить в хлебную лавку? Мне надо поговорить с владелицей, а ты наешься за всё это время. Раз ты так боишься сказок, можешь попросить убрать яблочные пироги подальше.

Оба посмеялись и пошли в город, доведя лошадь до конюшен, чтобы её держали готовой.

Булочница стала куда более позитивно настроенной, когда Анаис зашла в таверну. Она улыбалась, глядя на Димтрикса, и даже сама подобрала с помощью двух вопросов идеальный десерт для мальчика. Слоёный мягкий пирог из чистого теста, под слоями которого покоились слоислои масла из земляники.

Пока Димтрикс стоял, жевал и глядел в окно, Анаис расспрашивала булочницу о причине приезда ведьмы ко двору.

– Насколько мне известно, и как я могу понять по последним заказам её сиятельства, – отвечала та, – у неё намечается свадьба с кем-то из других высокородных. Если делать ставки… Хм. Я бы сказала, что смешивать муку с рыбой, требовать, чтобы на две кружки мёда приходилось по четыре рома и чтобы снегостоя было не меньше чем снега в этой части материка по зиме, решились бы только люди с берега. А из тех, кто мог бы пойти в мужья к нашей правительнице, не унижаясь и не забирая у неё деньги, чтобы свести концы с концами, у нас есть только….

– Гун Инчи. – закончила за собеседницу Анаис.

– Именно, – поддакнула женщина.

Гун Инчи. Правитель морского города на западе материка, который, во время войны двух почв, потерял состояние, платя солдатам за то, чтобы те не топили вражеские суда, а приплывали и продавали их ему. Другие прибрежные правители жалели его или издевались над ним, думая, что у молодого осетра началась мания, пока они старательно богатели с помощью пиратства, игр с стоимостью и качеством оружия и того подобного. Но, когда туман войны сменился пеленой перемирия, избыток оружия, пленников, нажитого и награбленного нужно было куда-то девать, чтобы при этом получить что-то взамен. Война, выпавшая на годы, полные штормов, унесла флотилии других правителей, которым нужно было ждать, пока вырастет новая крепкая древесина. Но у Гуна был флот. Первый всецело торговый флот на материке. Торговля шла в полную силу, и даже уничтожение дорог из других, менее удачных, прибрежных городков не смогло обрушить десятки кредитов доверия к Гуну Инчи как к человеку дела.

Только его кораблям Анаис могла доверить жизнь Димитрикса на пути к далёкой стране.

– Значит, нам надо поторопиться, – заметилавоительница, глядя на солнечно рыжий затылок спутника. – После заключения этого союза враги Миры станут врагами Гуна.

– Ну, раз вы собираетесь, как я понимаю по вашему личику, в дальнюю дорогу, вот. – Одним махом женщина сгребла с полки на шкафу пятёрку пушных булок и уложила их на прилавке. – Уплатите как за две и можете забирать.

– Благодарю вас, – улыбаясь, сказала Анаис, убирая угощения в небольшой мешочек. – Можно у вас спросить, почему вы нынче так счастливы? Я понимаю, слово не совсем подходящее, с учётом недавних событий, но вы заметно радостнее, чем были до этого.

Булочница покраснела, чуть ли не так же как при готовке.

– Верю, что никому не расскажете, потому что это никому и не нужно, – сказала она. – Я нашла деньги, чтобы выкупить голову сына. Рум дал. Если бы не он, я бы вас, особенно с ребёнком, и на порог бы не пустила. Добреет, видимо, старый лис.

– Да, видимо, – пытаясь осознать услышанное, промямлила Анаис. – Ну… Мы пошли. До свидания.

– Удачи вам на дорогах, – попрощалась владелица лавочки.

Стрелой вылетев из заведения, Анаис поспешила к городским воротам, не останавливаясь и на ходу на слух определяя, вышел ли за ней Димтрикс.

Без лишних слов, подкинув монету конюшему, девушка запрыгнула на лошадь, предварительно закинув Димтрикса животом на спину животного, подвязав его, чтобы тот не упал. Они тронулись в путь.

– А это ещё зачем!?

– За тем, что ты можешь сбежать и сбежал бы. Тем самым, заставив меня гоняться за тобой и наломать дров.

Казалось, лошадь словно понимала, кого уложили на неё и куда именно, из-за чего пыталась не сильно спешить и не задирать задние лапы.

– Реальных детей куда проще раскусить, чем тех, кто вынужденно остаётся ребёнком. – рассуждала Анаис. – Хотя, будь ты обычного для своего возраста вида или реальным ребёнком, я бы в жизни тебя не уложила так близко к своим бёдрам. По разным причинам.

– Думаешь, не будь во мне крови дракона, тебе было бы трудно устоять перед красавцем, которым я мог бы стать?

– Конечно, малыш, конечно. Вот вырастешь, большим, сильным, красивым. А пока…

– Кстати, думала уже, как объяснишь страже, что у тебя связанный ребёнок в явно неудобной позе? Я на инвалида или на пойманного преступника не тяну.

Лошадь, повинуясь движению и желанию всадника, остановилась. Спрыгнув, Анаис обошла её сзади, обрезав сдерживающие Димтрикса путы. До того, как воительница снова заняла свое место, малец ловко перевернулся, упираясь грудью в лошадь, и перешёл в сидячее положение. Лошадь снова пошла вперед, Тонкие детские руки обняли девушку на уровне пупа, не решаясь даже немного коснуться груди.

– Я скучал по этим дорогам, – мечтательно протянул Димтрикс. – По нам на них.

– Я тоже… – Анаис замялась, пытаясь хотя бы в этот раз найти слово, способное передать её отношение к маленькому и одновременно большому спутнику. – Брат. Я тоже.

Так они ехали долго. Настолько долго, что солнце, светившее им изначально в спины, успело пролететь над ними и направляло лучи обоим в глаза. За очередным крутым поворотом, их ожидала тройка всадников в голубых цветах, явно из города, который нужен путникам. Они были облачены в доспехи, и у каждого на поясе висел меч, а из-за спины выглядывало копьё. Поравнявшись с путешественниками, всадник, ехавший посередине, жестом велел остановиться.

Это оказались стражи границы, которые то и дело бросали взгляды на волосы Димтрикса.

Общение началось с простых вопросов о цели поездки, роде занятий и упоминания списка многочисленных врагов местного правителя. Когда подловить девушку на вопросах не удалось, незнакомцы перешли к прямым угрозам убить обоих.

Когда один из них подошёл верхом на коне к хвосту лошади, по мнению Анаис, слишком близко, девушка произнесла:

– Стойте! Я согласна.

Ближайший к мальчику солдат остановился, когда второй подошёл с другой стороны поближе к Анаис. Девушка делала вид, что собирается соскочить с лошади, медленно сжимая ладонью рукоять меча, перекидывая ножны на спину лошади между ней и Димтриксом. Но ей нужен был не он. Воительница наклонилась в сторону подъезжающего солдата, приподняла руку и уже в следующий миг стояла на земле. А к ней под ноги упало тело всадника, в горле которого торчала рукоять длинного ножа. Третий всадник достал из-за спины копье и, чуть двинув вперёд коня, метнул в девушку. Она ушла в сторону, пропуская остриё и часть древка мимо себя, извлекла меч из ножен и, до того, как совершить замах, ударом снизу разрубила копьё надвое. Удар сверху почти отрубил стражу руку, но тот, выбросил из рук копьё и погнал животное к своему напарнику.

– Хватай его! – крикнул страж, разворачиваясь в сторону Анаис и доставая меч.

Воительница встала в стойку, взяв оружие в обе руки, специально не глядя на второго солдата, чтобы не пробудить в себе лишнего волнения. Только она, стук копыт и вражеские руки с мечом. Воительница понимала, что не достанет до головы, а о том, чтобы ранить лошадь она и думать не хотела. Из-за чего, кстати, ранее часто упускала высокопоставленных врагов, за которых могла бы получить солидный выкуп.

Страж размахнулся. Девушка сделала короткий шаг вперёд, который был почти незаметен тому, кто двигался на неё, но очень помог подготовиться к выпаду. Плечо солдата двинулось. Миг! – и оба нанесли удар. Анаис двинулась вперёд и вправо, в сторону от коня. Её клинок пронзил остриём небольшой зазор между частями доспеха. Солдат выпустил меч из рук, Анаис извлекла из его грудной клетки свой. Не издав и звука, проигравший упал с коня за спиной девы.

Последний страж оказался, как ни странно, самым крупным из всей троицы. Он схватил одной рукой Димтрикса за шиворот, забросил себе за спину и пустил лошадь в галоп. Мальчишка, не растерявшись, ухватился руками шею пленителя, но тот только посмеивался, ведь броня была слишком крепкой, чтобы поддаться рукам ребёнка. Тогда Димтрикс стал срывать с себя клочки одежды и бросать их на дорогу.

Анаис быстро схватила лошадь за поводья и, убрав меч в ножны, запрыгнула и поскакала следом. Животное, словно понимая, что происходит, неслось быстрее обычного, точно зная, что всадница спасет её друга. Солдат снял с пояса одноручный арбалет, развернулся в седле и прицелился сначала в грудь Анаис, а затем – в голову лошади. Девушка вновь положила руку на рукоять меча, готовясь отбить болт на лету. Но, как только мускул, идущий от запястья к тыльной стороне указательного пальца, начал шевелиться, Димтрикс это заметил и вцепился двумя руками в локоть пленителя, опуская его вниз. Болт ударился наконечником об одинокий камень на дороге в стороне от копыт Оруки. Солдат отбросил оружие в сторону и ускорил бег своей лошади. Но в борьбе с чёрно- белым спутником Димтрикса ни один конь и ни одна кобыла материка не могла продемонстрировать достаточной скорости для победы или ничьей.

Воительница настигла врага, когда конь уж чуял запах выпечки и своих сородичей, оставленных в стойлах. Клинок с визгом вылетел из ножен и удивительным образом пронзил рубящим ударом кожу, вену, часть артерии и мочку уха стража. Последняя с хлюпаньем упала на землю.

Анаис потянула руку к Димтриксу, на что тот ответил таким же движением.

Внезапно, в тот момент, когда между двумя лошадьми упало тело поверженного всадника, животное под мальчиком дёрнулось и ускорилось так, что Димтрикс еле успел схватиться за седло, чтобы не упасть. Когда безымянная кобыла обогнала Оруки, в землю перед последней ударила яркая, широкая светло-голубая молния, разбросавшая дорожные мелкие камни и сильно пугая кобылу.

Лошадь встала на дыбы. Длинные чёрные пряди гривы хлестнули девушку по лицу. Она с силой вцепилась в поводья, отклонившись назад, чуть ли не падая. Чтобы не навредить лошади и перегруппироваться, Анаис спрыгнула назад и приземлилась на согнутые ноги и кончики пальцев одной руки. Вторая, в мгновение ока, извлекла из ножен меч. Из такого положения ей были хорошо видны крепостные стены города и низкий силуэт женщины в фиолетовой мантии с посохом из переплетённых тонких рук, стоящий на них. Когда под силуэтом в вечерней мгле в городе скрылась лошадь с маленьким всадником, из ворот выбежала четверка воинов. В фиолетовых цветах городской стражи, они были вооружены арбалетами. На их поясах висели ножны с мечами, которые были короче и внешне намного проще, чем тот, что держала Анаис. Но за ними виднелся силуэт куда более опытного солдата.

Лошадь отскочила в сторону и побежала по направлению к лагерю.

Анаис быстро определила последовательность, в которой стражи будут стрелять, и, опустив клинок остриём к левой ноге, начала приближаться к первому стрелку, . Её концентрация была полностью направлена на выявление малейшего движения в районе спускового крючка арбалета. Как только стрелок немного поправил локоть руки, удерживающей оружие, Анаис тут же повела меч вверх и наискось.

Щелчок.

Звон металла о металл – и вот уже арбалетный болт кружится в воздухе, отлетая туда, куда его послал меч. Анаис увидела страх в глазах стрелявшего и поспешила избавить от него солдата. Меч почти вернулся в изначальное положение, но в один миг замер, развернулся и влетел в просвет между пластинами брони на животе врага, ударяясь сначала о позвоночник, а затем о панцирь, прикрывавший спину.

Когда обагрённая кровью сталь вырвалась наружу, унося за собой фонтан крови, Анаис уже смотрела в глаза следующему потенциальному стрелку, решив сначала отбить выстрел, а уж потом бежать. Но она ошиблась с целью.

Тот парень, на которого она смотрела, хоть немного и подрагивал, но не смог сдержать ухмылки. Когда тело товарища рухнуло на землю, из-за его спины показался, стоящий во весь рост, третий воин, который уже давил на спуск.

Анаис бы не успела выставить между собой и кончиком вражеского болта даже кончика меча и только спокойно смотрела на него. Она пыталась последним вдохом перед попаданием оставить в себе как можно больше энергии. Воительница планировала использовать новоприобретённую агрессию, чтобы за три пируэта отправить трёх стражей в мир иной. Если она в следующий миг не будет смертельно поражена. Слабая надежда словно бы закрыла для прошлой жизни возможно пробегать перед глазами. Было лишь здесь и сейчас.

Но внезапно, в решительную долю секунду, в плечо стреляющему ударилась пара копыт Оруки, пригвождая обидчика своей подруги головой к земле. Крик боли быстро сменился молчанием и хрустом дробящихся костей черепа. Болт пролетел через край рукава так, что по его одной стороне заструилась тонкая струйка крови, от которой отлетали капли из-за слабенького вращения в воздухе.

Оруки продолжила свой бег, сбив с ног ещё одного противника. Передними копытами она отбил арбалет в сторону, повалила противника и потопталась копытами, разбив задними кости таза, задев также и пах.

Уже не особо целясь, последний стражник пустил снаряд в лицо воительнице, отбросил первое оружие, и извлёк из ножен короткий меч с широким и толстым лезвием.

Анаис отвела раненную руку за спину и одной рукой закрутила меч вокруг своего запястья. Лязг стали о сталь – и уже оба оппонента двигались друг на друга. Стражник попытался разрезать деву ударом сверху. Но после удара и его слабого продолжения в виде рубящего удара, мужчина нашёл себя с разрезанными венами на сильной руке и обжигающе холодной сталью, которую чувствовали оба края рваной глубокой раны у основания шеи. Девушка видела, как дрожал от страха белок в глазах молодого стражника и как беззвучно открывался и закрывался рот. Фонтан живой алой крови, вырвавшийся вслед за лезвием длинного меча, словно бы толкнул ослабевшее тело, и то упало сначала на бок, а затем на спину.

Воительница пару раз вдохнула и выдохнула, приводя дыхание и биение сердца в нормальное состояние. Оруки подскочила к подруге и упёрлась мордой в плечо, а затем и в ладонь.

– Спасибо. Ты меня сегодня спасла, девочка, – приговаривала девушка, улыбаясь той улыбкой, за которой могла спрятать боль и рвущиеся слёзы. – Лучшая! Лучшая девочка.

Воздух, льющийся из больших чистых нозрей, приятно холодил руку, умудряясь пробраться даже под рукава. На ум сразу приходили мысли о том коротком времени, когда ровное мирное дыхание этой лошади служило лучшей колыбельной для Анаис и Димтрикса, устроившихся поудобнее под открытым небом.

Но покой не был долгим, ведь к ним приближался последний – и самый отличный ото всех, кто был раньше, – воин. Из-под его шлема выглядывали длинные тёмные тонкие волосы.

Анаис жестом остановила противники и уголком своей штанины вытерла кровь с меча. После этого она сделала шаг навстречу сестре по оружию. Когда их разделяло всего пара метров, обе остановились.

Воительница глядела на юное женское лицо, тронутое не юношескими прыщами, но имеющее два шрама, полученные толи от клинка, толи от стрелы. Один был частично спрятан за шлемом и гривой волос, торчащим в форме лодки из-под предмета брони. Второй – на обеих губах и ниже щеки, наискось. Видимо, пыталась уйти от удара.

– Перевели из какого-то элитного отряда в стражники? – спокойно, с толикой наигранной надменности, поинтересовалась Анаис.

– Почему же? Выделили из отряда и дали особое задание, – сказала незнакомка, чуть кивая на каждом слове и оценивая внешний вид собеседницы. – Cлавный меч.

– Благодарю. Редкий сплав. Пришлось много учиться, чтобы заслужить такой.

– Заметно,– воин скрестила руки на груди. – Хотя ряд движений – лишние. Не понимаю, почему надо было последнему бить по запястью или почему нельзя было сразу перевести отражение болта в атаку.

– Может быть когда-нибудь поймёшь. Ты не уследила за дистанцией. При равной реакции нам обеим было бы трудно достать оружие. Раз моё уже наготове, трудно будет только тебе.

Незнакомка сделала короткий благодарный поклон и отступила назад на два шага.

– За мной бы послали только того, кто воевал. А не гонялся за местными бандитами. Раны, судя по всему, яда не знали… Лизь Иоа? – Анаис, не сводя взгляда с плеч и верхушки шлема, водила кончиком лезвия по земле у своих ног.

– Да.

– Повезло. Соболезную насчёт твоих сестёр. Уверена, они храбро сражались, как и ты.

– Это был мой план, – коротко ответила незнакомка, всё же кивнувшая, когда Анаис проявила сочувствие. – И я уже проанализировала все возможные способы победить. По нашей истории – один метод, по мировой – двенадцать.

– Включая тот безрассудный с обстрелом врагами тухлыми яйцами, чтобы разозлить и заманить на удобную тебе территорию? – уголки губ обеих девушек приподнялись. – Если бы я тогда осталась на службе, может быть, помогла бы с планом.

– Но тогда бы не встретила его? – незнакомка чуть повернула голову назад. В сторону крепостных ворот.

– Да. – Анаис вздохнула. – Значит, тебе всё рассказали, как есть, и мне тебя не разжалобить.

– Да. Мне нужна эта реабилитация.

– И свой свадебный подарок для госпожи? – спросила с ухмылкой Анаис, надеясь хотя бы этим удивить собеседницу.

– Можно и так сказать.

Ветериграл с волосами девушек, как лихой конюший – с хлыстом.

«– Надеюсь, подарю тебе достойный бой», – сказала Анаис, поднимая меч, конец которого смотрел на кончик носа соперницы.

– Взаимно, Анаис.

Соперница извлекла из ножен меч, который тут же обрушился на Анаис ударом снизу, а затем – сверху. При этом она приблизилась к Анаис максимально близко. Вокруг сражающихся воительниц носилась и грозно ржала чёрная лошадь, подобная ангелу смерти, пытающемуся как-то помочь той, на чьей она стороне.

Анаис ушла от удара, нанося колющую контратаку. Незнакомка также отскочила в сторону, чуть было не нанизав своё плечо на вражеское оружие. Воительница согнула раненную руку в локте, завела за спину, чтобы её не смогли использовать как слабое место. Своеобразной подпоркой для конечности стало бедро. Она сделала ещё один стремительный выпад. Незнакомка отступила в сторону, размахнулась и нанесла удар, намеренно ушедший в сторону плеча повреждённой руки. Но Анаис остановила свое неудачное нападение, перевела клинок в горизонтальное положение, надавив на оружие противника, ускоряя его ход вниз. Часть рукава, прикрывавшая до это плечо, с треском разорвалась, слетела и легла на землю, расправляя идеально гладкие края. Холодная сталь прошла настолько близко к коже, что Анаис подумала, будто с руки слетел десяток тонкий коротких волосков. Она сделала решительный шаг и вперёд вывела безоружную руку из-за спины. Блокируя поднимающийся клинок убийцы плечом, боком и тонкой кожаной прокладкой, прикрывавшей подмышку.

– Урок с дистанцией. Поняла, – быстро проговорила незнакомка, решив действовать раньше, не позволив Анаис отреагировать.

Скорый удар ногой по ноге противника. Захват рукой свободной части рукояти меча Анаис. Всё это произошло так быстро, что наёмнице пришлось отпустить собственный меч, перешедший под контроль оппонента, и взяться за рукоять его орудия.

Пригнувшись, убийца взяла новое оружие в сильную руку и с размаху ударила в открывшийся бок, парой сантиметров выше тазовой кости. Анаис припала на колено, нахмурившись (вскрикнув) от боли и прижимая руку к окровавленной ране. Анаис отбивала удар за ударом, которые враг пытался обрушить на уязвимую половину тела. Сбоку, сверху, наискось. Наискось, сверху. В момент нового удара сбоку, Анаис оттолкнулась ногой, которая не упиралась в колен, заскользив назад по земле. Кончик лезвия вражеского меча мелькнул в миллиметре от глаз. Уловка сработала – и незнакомка, после первого удара, развернула лезвие острой стороной к склонённому противнику, переходя в атаку. Напрягшись всем телом и с выдохом, похожим на бешеный крик, Анаис вскочила, перехватила клинок, раненной рукой сжала предплечье убийцы и, зайдя ей за спину, нанесла пару точный ударов кончиком меча в щёку и висок, лишь немного не добравшись до глаза. Удар ногой в коленную ямку заставил наёмницу согнуться. Соперница на миг склонила голову, позволив Анаис сбить с неё шлем. Наёмница уже чувствовала, как её рука слабеет, пальцы невольно разжимаются, и воительница сможет перетянуть меч на себя.

Миг! – и ударом, которым лекари в иных странах вонзают иглы, Анаис погрузила кончик оружия под самое основание затылочной кости бывшей сестры по оружию, нарушая путь всякого импульса от мозга. Заставив соперника навечно закрыть глаза.

Меч Анаис упал на землю, бренча о мелкие камушки. Она сама разжала пальцы и, крутя головой, чтобы прогнать накатившую ярость, прощупала пальцами рану на боку. Броня в этом месте была разорвана и образовавшимися краями прижималась к рубашке и коже. Вымазав пальцы в жидкости, которая вытекала из неё, девушка поднесла их к носу.

– Кровь, – сказала она вслух, пытаясь замедлить учащенное сердцебиение. – Больше ничего. Значит, органы не задеты. Или задеты не сильно.

Она согнула ноги в коленях и подняла свой меч с земли, вновь очистив его от крови и наконец-то возвращая в ножны. Оруки медленно подошла к девушке, становясь к ней боком, точно зная, что той нужно. Анаис забралась на спину лошади, с трудом поборов желание лечь так, как она недавно клала Димтрикса, чтобы не напрягать никакие мышцы. Она двумя пальцами стягивала края разорванной рубашки, прижимая их друг к другу и к ране.

Голова разрывалась от мыслей. Оль Гинье желала извести Анаис, навязав бой с погибшей наёмницей, чтобы дать понять: она хоть и лучшая, но это значит только то, что её может убить больше просто хороших. А значит будут ещё сёстры. И Анаис остаётся только уходить из-под ударов, отражать атаки, или же бросаться на врагов без шансов на победу.

Лагерь снова был тёмен и пуст, как в те дни, когда девушка готовилась отправиться на выполнение задания Рума и когда возвращалась с него. Сгоревшие поленья в костре, бесполезная палатка и пустая фляга.

Анаис взяла в одной из сумок рядом с седлом бинт и маленькое лезвие. Из другой – флягу. Она легла на здоровый бок, положила в рот бинт и открутила крышку с фляги. Впервые за последние часы, девушка сняла защиту, ощутив себя голой невинной девой в подворотне города воров. Грудь и живот двигались в такт замедляющегося дыхания. Девушка отвела руку с флягой назад, устремив взгляд в землю. Запах спирта бил в ноздри человека и лошади, заставляя вторую недовольно фыркать. Тонкая струя жидкости сорвалась с горлышка и коснулась раны. После пыток ведьмы обжигающая боль была уже не столь страшной, хотя изо рта, скрытого белой тканью, доносилось болезненное мычание, а из одного глазасоскользнула слезинка. Быстро отбросив флягу в сторону, Анаис выхватила моток бинтов изо рта и, усиленно дыша, дважды закрутила бинт вокруг живота. Отрезав лезвием ненужный кусок, девушка улеглась на спину и стала спокойно глядеть на листья деревьев и проплывающие над ветками облака.

Она не была против смерти как таковой. Но она была против смерти, во время которой, – она бы осознавала, – дорогой ей человек будет страдать. Она желала снова оказаться рядом с ним, предварительно умертвив всех, кто посмел их разлучить. Хотела всё же разгадать загадку его уникальной двоякой души. Взрослый юноша в теле мальчишки, взрослые амбиции (ему 30 лет как выше говорилось) вперемешку с детской добротой.

Она помнила, как дезертировала с одним другом и тремя подругами. Как они вместе нашли Димтрикса, который представился сыном знатного вельможи, выиграв для себя место в их стройных рядах. милом путовавшем плену и жизнь. Помнила, как одна из подруг, поддавшись зависти, желала её убить и, после побега Димтрикса, организовала покушение. И особенно чётко помнила, как её, лежавшую на трёх трупах, безжалостно проткнутую мечом в спину, выхаживал этот странный ребёнок, который, руководствуясь местью, мог бы добить её или просто уйти. Его тонкие пальцы, как паучьи лапки, сплели сеть из нитки и иголки, скрепившей часть её плоти. А она скрепила себя с ним обещанием защитить и когда-нибудь понять.

Упершись на ножны, как на костыль, Анаис поднялась на ноги и зашагала вперёд. Через несколько метров она уже была напротив озера. Лошадь поравнялась с ней и опустила морду, чтобы испить чистейшую воду.

– Будь ты человеком, за твои дела с тобой надо было бы выпить.– сказала девушка, оглядываясь по сторонам в поисках решения.

На берегу озера, в месте, которое предусмотрительно выбрал сам Димтрикс, Анаис подняла небольшой камень, под которым земля была суше, чем в других местах. Разрыв почву, девушка достала свёрток с ножами, похожими на те, которые она оставила в теле первого сегодняшнего противника. Оба ножа отправились в маленькие ножны на спине. А также рядом с ними покоился короткий надёжный клинок вакидзаси. Почти как её собственный меч. Только меньше, тоньше в лезвии и легче. На его рукояти висела цепочка с амулетом в виде вытянутой морды дракона, глаза которого, прикрытые мельчайшими серебряными чешуйками, были выбиты из рубина.

– Я верну его тебе, парень, – пообещала воительница, запихивая оружие себе за пояс и возвращаясь к рассуждениям.

Ворота взять нельзя. За городом, в ближайших нескольких метрах вокруг, знакомых у неё нет, как и деревни, в которой можно было бы устроить отвлекающий пожар. Чёрный ход из города был скрыт от глаз, и знаний кого-либо, кто не имеет постоянного доступа к. Значит, нужно лезть через стену. Но в каком месте?

И тогда Анаис, удобно устроившись у воды, пустилась размышлять о том, что она в принципе знает о внутреннем устройстве города.

Пекарня сейчас занята приготовлением к свадьбе, и использовать её поставщиков не имеет смысла. По слухам, колодец в городе питается подземными водами, а так глубоко, особенно с такой раной, было бы глупо спускаться. Прошедшие казни привлекли всех торговцев с окрестных земель, что усилило контроль на главных воротах, не позволяя через них проникнуть внутрь.

Оставался только сам дворец и городская таверна. Про местную темницу Анаис точно ничего не знала. Оттуда никогда не сбегали, поскольку там преступник либо ждал собственной казни, либо момента, когда сломается и решит пойти на сделку с Румом. Он выводил людей через парадный вход, и они просто исчезали, начиная новую жизнь где-то ещё.

Анаис ухватилась за последнюю фразу, словно всё это время летела в глубочайшую пропасть безнадёжности.

Эта женщина не приемлет никаких заверений матерей, пытавшихся спасти своих чад, даже если те были выходцами знатных родов. Значит, чтобы сохранить грозное лицо, ей, – если она и шла навстречу Руму, когда тот уводил заключённых, – нужно было точно знать о надёжном и неизвестном никому пути из города. Неизвестном никому, кроме него.

Анаис поднялась и медленно зашагала вдоль берега, глядя то на воду, то прямо перед собой. После выхода за ворота или из подводных пещер, смельчаки рано или поздно отлавливались стражниками или сдавались ответственными и жадными до подкупа гражданами. Поэтому после выхода из потайного хода они должны были сразу попасть в место, где их никто не сможет найти. Стража не сторожит, так как нет прямой угрозы, а горожане не суются из-за самой лучшей мотивации. Девушка отшатнулась, чуть было, не напоровшись на шипы болотистой розы.

Но как попасть в лес, минуя высоченные стены? Подкоп?

Ответ воительнице подарила маленькая птичка, пролетевшая над водной гладью до противоположного берега, рядом с которым возвышался холм, а на его вершине начиналась стена города. Она, словно брезгуя, не полетела вверх, а спикировала на небольшую лужицу, схватив клювом одну из роящихся там мух, быстро ее проглотила и пошла на второй охотничий круг.

Анаис быстро сорвалась с места, насколько позволяла повязка, и, переставляя ножны в такт с ногами, вернулась в лагерь. Там она вернула на своё тело броню, обновила пояс, повесила не него ножны и флягу. Перед уходомона надкусила яблоко, лежавшее возле костра, и потрепала гриву лошади.

– Только… Будь осторожна, – прошептала она. – Когда я его спасу, ты нам очень сильно понадобишься.

Закончив фразу, она с сильной сомкнула губы, похлопала лошадь по виску и пошла к той самой луже.

Как она и думала, мух над ней оказалось больше полутора сотен, а сама лужа на самом деле была глубочайшей ямой со смрадным запахом, исходящим из её недр. А к ее краю подходил узкий, пока что ещё сухой, ручей. Сделав ещё несколько шагов и осматриваясь, Анаис подошла к странному, неестественно выглядевшему, кусту, земля под которым подходила к основанию ствола слишком близко. Словно у него совсем не было корней. Девушка взялась за ветвь куста и подняла его вверх. Тот совсем недолго сопротивлялся, после чего полностью вышел из почвы.

За растением оказалась расщелина, выглядевшая достаточно широкой, чтобы Анаис смогла в ней проползти и достаточно темной, чтобы можно было поверить в то, что ход за этой расщелиной ведёт к пространству под таверной.

– Собственная канализация. Хитро, – проговорила Анаис себе под нос.

Девушка тяжело вздохнула и, сделав глоток жгучего напитка, поползла в расщелину. При этом она не совсем сознательно старалась приподнимать один бок над камнем и землёй. Кожа брони протяжно скрипела. Рука, раненная арбалетным болтом, почти зажила. Работа руками и частые ранения словно бы заставили организм привыкнуть к самостоятельному регенирированию.

Пока она ползла, запах и вкус спирта брали на себя лишь небольшую часть спёртости воздуха и смрада, поэтому Анаис решила найти способ отвлечься ещё и в своих мыслях. И её мысли подарили девушке совсем неприятные догадки.

Людям берегового правителя был нужен Димтрикс. И они собирались его доставить именно сюда. Значит, свадьба – не просто акт чистой любви и налаживания политических и экономических отношений, а ещё и обмен услугами. Но чего важного могла здешняя госпожа предложить императору морской торговли?

Анаис предпочла ответить на другие вопросы, активно продвигаясь по проходу вперед. Откуда та тройка солдат узнала о том, когда и где будут проезжать они с Димтриксом? Как с ними удалось так хорошо скоординировать действия Оль Гинье, этой чокнутой ведьме? Лишь один человек мог сказать, что именно нужно забрать у Анаис. А вернее, кого. И эта догадка порождала в девушке ярость, что, подобно сильнейшему ветру, бившему в спину, подгоняла её двигаться всё резвее и резвее.

Наконец она добралась до места, где смогла встать во весь рост. Воительница оказалась в маленькой пещере, к одной из стен которой была приставлена лестница. А вверху виднелся свет из небольшого отверстия в деревянной крышке, оснащённой с этой стороны ручкой.

Анаис полезла наверх. Через несколько секунд она оказалась в небольшой уборной, настолько узкой, что просто расправив плечи, она упиралась костяшками в стены, а носочками – в дверь. Стоя там, Анаис слышала пьяные разговоры где-то внизу и трезвый мужской знакомый голос, где-то за стеной, на одном с ней этаже.

– Дамы, дамы! Я вас уверяю, до её прихода у нас куча времени. Можем заняться чем-то куда как интереснее, чем охрана этого чудного мужского тела.

Звук сильной хлёсткой пощёчины.

– Не будь слишком хорошего мнения о себе, – сказал низкий женский голос.

– Мы принесли обед безбрачия до окончания службы или получения серьёзной раны, – продолжил её речь другой стальной голос.

Анаис обратила внимание на слишком уж выпяченную в её сторону часть стенки, разделяющую этот закуток и комнату переговорщиков. Она медленно приоткрыла дверь и вышла в длинный коридор. Одна рука ушла за спину и извлекла из ножен нож. Второй рукой девушка коснулась нужной двери, вдохнула побольше воздуха и, толкнув створку от себя, влетела внутрь, тут же метнув оружие туда, откуда слышала последний из трёх голосов, пронзая плечо высокой женщины в доспехах, вооружённой копьём. Отталкивая назад сидевшего Рума, с кровати вскочила вторая девушка, с ходу нанося удар серпом по воздуху, совсем немного не достав до Анаис. В другой руке нападающей блеснул второй серп, который заставил наёмницу замереть в дверном проёме в ожидании новой пары атак. Когда враг, размахнувшись одним оружием, быстро двинулся на неё, воительница резко потянула дверь на себя, сильным ударом прибивая предплечье нападающей, ударила ту в локоть, заставив выпустить оружие из рук, которое сразу перехватила и вонзила остриё серпа в подмышку его владелицы. Анаис положила руку на плечо женщины, вторую – на талию, и осторожно посадила на пол, уперев спиной в стену.

– Не вынимай, – проговорила она, переведя взгляд на ту, которая уже извлекла из плеча кинжал и готовилась нанести колющий удар копьём.

Острие копья пролетело в паре сантиметров от груди увернувшейся девушки, которая вскочила одной ногой на колено Руму, прыгнула вперёд и нанеасла ему удар в челюсть. Оказавший на кровати, Анаис, доставая меч, ударила рукоятью в зубы женщине, а затем всё той же рукоятью врезала по виску женщине, отправив копейщицу в страну снов.

– Кровотечение из плеча, надеюсь, достаточно серьёзное ранение, чтобы вы забыли про это… недоразумение и нашли себе мужчину, – дерзко произнесла она, спрыгивая с кровати и подходя к Раму, потирающему ушибленное место.

Вдруг, створка шкафа, соединённого со стеной, отворилась, из просвета показался заряженный арбалет и зелёный глаз, смотрящий равно как на кончик снаряда, так и на грудь Анаис.

– Как и потеря уха, – прибавила появившаяся.

Удар по самому кончику начавшего движение болта отправил весь снаряд в полёт с вращением. Анаис схватила его на лету и, прикинув, на каком расстоянии от глаза находится слуховой проход, нанесла удар. А затем отшвырнула оружие к стене под крики его владелицы.

– Теперь поговорим.

Анаис, размяв шею, схватила Рума за шиворот и с силой приставила (вжала_ лицом к стене, коснувшись острием лезвия основания затылка. к

– Хей! Хей! – затараторил трактирщик. – Что началось? Разве так можно обращаться с теми, кто тебе помогает? Дорогуша, сама же хотела расстаться с солдатскими манерами?

– Так поступают с теми, кто сдаёт и придаёт. А теперь ты мне скажешь, как пробраться к Димтриксу и спасти его! Без фокусов, дорогуша. Уже давно хотела вернуть тебе это слово.

– Так. Сначала давай уточним одну вещь. Мне никогда не хотелось, чтобы ты умерла, и я всегда знал, что ты справишься. А-а-а!

Острие меча скользнуло вниз по позвоночнику и бедру и зашло в коленную ямку на несколько миллиметров, задевая нерв.

– Читай между строк и понимай, что мне нужно.

– Говорю же… – Ловким движением руки Рум схватил со спинки кровати маленький, почти незаметный пузырёк с фиолетово-красной жидкостью, внутри которой виднелась пара сплетённых седых волос.

– Что это? – спросила Анаис, не опуская меча и забирая в свободную руку флакон.

– Яд. Яд, который в своё время уничтожил ни один народ парой капель. Со старой ведьмой и градоправителем, уверен, справится достаточно быстро. И в этот раз я отвечу сразу на все заданные вопросы. – Рум мотнул головой в сторону двери. – Там есть лаз, который выведет тебя к старым катакомбам между храмом и дворцом. Там наша знакомая оборудовала свою лабораторию и дала ей самую ужасающую защиту из всех, что видел этот мир. Будь осторожна.

– Не боишься, что теперь я могу тебя убить за то, что провёл меня?

– Дорогуша. Вперёд. Из-за моей ноги и одной крикливой девочки в этой комнате, у тебя уже не очень много времени.

– Я тебя настигну, – предупредила Анаис, отпуская собеседника, и хватая арбалет, чтобы зарядить его на ходу и собираясь выбежать из комнаты.

– И я уже знаю, как от этого укрыться, – прошептал с ухмылкой Рум, глядя в спину воительнице и, пробегающим в её сторону, солдатам.

Анаис кралась по лазу в указанном направлении, готовясь хоть зубами вгрызаться, лишь бы ползти быстрее и не дать кричащим сзади девушкам и мужчинам хоть сколько-нибудь замедлить её. Один раз пришлось остановиться, чтобы ударить сапогом поймавшую её голень, руку стражника. Она червём просочилась в извилистый коридор, заполненный шкафами с непонятными разноцветными банками и колбами, в некоторых виднелись части человеческих тел, плавающие крылья летучих мышей и младенцы с изуродованной внешностью.

А между шкафами, словно вросшие в стены, стояли безглавые мужские тела на разных стадиях разложения. Путь во все стороны освещали только обычные факелы, прибитые к каменным сводам.

В голове девушки постоянно находилось то, что по идее должно было в данный момент находится над ней и бежала по тому пути, который должен был вести ко дворцу. Она слышала, что за её спиной уже вставали на ноги и возобновляли преследование солдаты и стражники, а в боку начинало всё сильнее колоть, словно заживающая рана собиралась снова открыться, став ещё глубже и болезненнее.

Она уже достала на ходу из-за спины последний нож, беря его обратным хватом для более быстрого и удобного для неё рукопашного боя. Со временем стены словно бы начинали сужаться, а количество обезглавленных тел в стенах во много раз превосходило количествошкафов. Но запаха разлагающейся плоти не преследовал Анаис на всем протяжении маршрута. Было лишь, щиплющее глаза, зловонье неизвестного алхимического вещества, нанесённого на тела вечных недвижимых обитателей катакомб. Возможно, именно из-за этого раствора кости и мышцы трупов выглядели так, словно их только что обнажили.

В один момент, Анаис поняла, что топот за спиной стал реже: за ней бежало уже совсем иное число преследователей, нежели в самом начале. Воздух прорезал оглушительный женский крик, полетевший, словно свет, по всем уголкам подземелья, отскакивая от мёртвых грудных клеток. А затем раздался хруст костей и хрящей в шее, который воительницане способна спутать ни с чем.

– Нила! – крикнул другой женский голос.

Понимая, что со слезящимися глазами и ноющей болью в боку, она долго убегать от преследователей не сможет, девушка остановилась, поднимая над полом подземелья столбик пыли, повернулась и приготовилась к новому бою. Ей навстречу выбежала одна единственная девушка с мечом, в глазах которой помимо должной ярости был ещё и страх. Страх, по всей видимости, и не дал ей увидетьлетящий в лицо нож, который вонзился в череп, не убивая, но вызывая такую адскую боль, заставив выпустить из рук оружие и упасть на колени, спиной к стене. В этот момент, обезглавленное разлагающееся тело, к ногам которого упала несчастная, с жутким скрежетом и хрустом в суставах зашевелилось, покинуло отведённую ячейку и, согнувшись в спине, положило руки на лицо и затылок гостьи, захлебывающейся в истерическом крике. Но вопли не заставили пальцы трупа разжаться и не остановили резкий поворот головы до мерзкого, похожего на звук арбалетного спуска, щелчка.

Обезглавленное тело отбросило свою жертву в сторону, как мешок с солью, и спокойно двинулось в сторону Анаис. Из-за угла, откуда выбежала умершая, вышла ещё пара мертвецов. Вдалеке, за их спинами, виднелась создаваемая факелом тень на стене, которая показывала силуэт женского тела, повисшего над землёй, удерживаясь за подбородок и шею худыми трупными руками. Анаис медленно подняла голову: безголовые создания покрывали собой ещё и потолок, словно мозаика в храмах далёкой страны.

Ближайший к Анаис труп ускорился и, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, сделал выпад вперёд, чтобы схватить длинными твёрдыми пальцами горло девушки. Она отступала назад, пока не упёрлась спиной в разверстую грудь трупа на стене. Глаза слезились от химикатов, а впереди зияла пустота между плеч приближающегося чудовища. Воздух всё быстрее выходил из лёгких, а до ушей доносился звук открепляющихся от каменной стены рук за спиной. Ладонь сама потянулась к рукояти меча. Когда тонкие мясистые пальцы поползли вверх по плечам девушки, она резко согнула ногу, ударяя сапогом по колену трупа перед собой, заставив того инстинктивно согнуть свою. Воспользовавшись моментом, Анаис быстро достала оружие, нанося решительный удар по конечности, отсекая её частьниже бедра. Далее оставалось просто резко и с силой ударить по локтям монстра. Одноногое безголовое создание рухнуло на спину, но быстро перевернулось на живот, начав ползти к своейжертве, стирая кости и мышцы о холодный пол.

Второму приблизившемуся трупу Анаис отрубила плечо вместе с рукой и часть туловища под ним. Она была уверена, что её клинок задел бы лёгкие и сердце, вмиг убив врага. Но внутренние органы либо уже были разъедены временем, либо не имели значения для существования этих монстров. Вылезающему трупу, который пытался помочь безногому избавиться от Анаис, воительница отрубила руку, не сумев дотянуться до второй. С потолка вдалеке соскочили ещё монстры, которые тут же направились на помощь сородичам. Хотя уже четвёрка успешно загоняла девушку в некую комнату.

На её удачу в там же находилась решётка у самого пола.

Подгадав момент, когда к ней подбежит оставшийся, самый целый, труп, она, отступая в сторону, нанесла рубящий удар, прошедший через брюшину к позвоночнику, заставив туловище наклониться назад, ударившись спиной в заднюю сторону ног. Следующим ударом Анаис разрубила решётку надвое, упала колени и, оттолкнувшись двумя ногами, заскочила в ход, игравший роль, скорее всего, вентиляции. Из-за неоднородности тел, преследователи, если бы даже поползли бы за ней, просто застряли бы в начале пути или на каком-нибудь повороте. Поэтому можно было немного замедлиться и передохнуть.

В вентиляции никаких запахи будто развеялись, позволяя здраво мыслить.

За очередным поворотом Анаис увидела поток света, ударивший ей в глаза. Приблизившись, она упёрлась ещё в одну решётку, за которой был виден стол с лежавшим на нём человеческим телом, обложенным ножами, иглами, стеклянными сосудами с неизвестным содержимым и окровавленными тряпками. Позади стола располагалась высокая клетка с толстыми железными прутьями, немного покрытыми ржавчиной. Внутри летало нечто одновременно понятное и ужасающее своей неестественностью. Круглая человеческая голова с длинными расправленными волосами и вьющимися артериями и венами парила с помощью широких бурых крыльев летучих мышей, на кончиках которых были заострённые края. Глаза существа горели красным, а сосуды были раздуты настолько, что один из них заметила даже сама Анаис. Под тварью стояло на четвереньках тело, похожее на те, что девушка видела в подземелье.

Справа от клетки стоял, прислонившись к стене, тот самый солдат, который увозил Димтрикса и прямо на глазах воительницы упал с раной на шее под копыта собственной лошади. На месте удара был кожаный пластырь, который он нервно потирал, кривя лицо.

– Ничего. Через несколько дней голос и спокойное глотание вернутся. Вам выделят лошадь и охранную грамоту от градоправителя, – к мужчине подошла молодая девушка в мантии, похожей на мантию Оль Гинье, но только тёмно-зелёного цвета и более грязной. Лица Анаис не видела, но видела кожаные перчатки которые держали склянку, в оторой, огружённая в такую же жидкость как органы в коридоре, покоилась такая же крылатая тварь, которую мельком видела в клетке наёмница. Только лицо этой жертвы было более вытянутым, не имеющим такой длинной копны из волос и словно бы кого-то напоминало Анаис. Существо находилось в состоянии, похожем на сон.

– А вот это – вашему правителю, – сказала незнакомка, протягивая сосуд. – Всё как и было описано. Один укус – и вы получаете покорную безголовую машину для убийства и нового разносчика проклятья, подобного этому созданию. Антидота – нет.

– Благодарю. Наш правитель этого не забудет, и деньги, которые выручим с помощью этого создания, мы разделим с вами.

– Поверьте, ваша посылка дороже для нас, чем любые деньги. Во многих смыслах.

– Бойкая оказалась посылка. Полагаю, того стража, которому он вонзил мой ножик в глаз, вам вернуть не удастся?

– Нет, как и нервы того, кто потом решил за ним самолично бегать… Это вы оставили на нём небольшую царапину? Под рукавом на плече.

– Вы что? Я бы не стал портить чужой качественный целый товар.

– Странно. Это немного напугало и разозлило госпожу и мою учительницу. Но не бойтесь, они сейчас обе далеко. На другом этаже, в великой зале. И на вашей награде эта мелочь никак не отразится. Пойдёмте, провожу.

Старые солдатские сапоги затопали вслед низкими кожаными женскими туфлями.

Когда дверь комнаты захлопнулась, Анаис приложила кончик меча к верхнему краю решётки и, равномерно нажимая на преграду и на оружие, разрезала сталь решётки. Аккуратно достав половинки, девушка вылезла наружу. С улыбкой на лице, она взяла арбалет, который предусмотрительно повесила на плечо, и облила вставленный в него болт жидкостью, полученной от хозяина таверны.

Воительница знала, что мальчишка жив, знала, что он готов бороться и знала, где находится сам Димтрикс и его пленительницы. Жидкость зашипела, коснувшись стали. Остаток микстуры она положила себе за пояс.

Ученица Оль Гинье не заперла дверь, и Анаис быстро проскочила к лестнице, ведущей наверх. Наверное, то, что делали две старые подруги, было столь жутким и секретным, что градоправетельница заставила всех стражей покинуть эту часть здания.

В залу, о которой говорила ученица ведьмы, вели двухстворчатые двери, которые открывались, разводясь в стороны. За белой тканью, которая заменяла дерево в устройстве двери, виднелись тусклые, перемещающиеся тени, расплывающиеся, словно чёрные капли, попавшие в кувшин с молоком.

Девушка вздохнула и резко раскрыла двери.

Внутри находился очень широкий зал с огромными окнами, выходившими на гряды холмов и пыльные большаки. Освещение добавляли ещё и расставленные по полу свечи в небольших разноцветных глиняных мисках. Высокие колонны, говорившие о готовности владелицы чертога к тому, чтобы иметь у себя гибридов нескольких культур. Сами красные колонны были привычно гладкими, красного цвета и с ярко выделенными золотым цветом краской, в то время как переход из них в пол или в потолок был явно пришельцем из иных земель. Волнистые широкие пары колец с небольшими углублениями. Пол в центре помещения покрывал покрывал шёлковый ковер с красными узорами, которые плавно перетекали в туловища, лапы и морды драконов. И между каждой парой этих существ было изображено тёмно-красное солнце. Ковёр, словно горная река, спускался по порогам из дерева, что поднимались к широкому помосту, в центре которого стоял роскошный трон с элементами, выполненными из бамбука, в том числе и седалище. А по бокам от него стояла пара низеньких табуреточек, выпуклых сверху из-за толстого шёлка и обилия пуха. По бокам от трона развивались флаги региона и материка. Прямо позади кресла находился, выбитый в стене, апостомент, на котором покоился стальной шлем, украшенный спереди красно-золотыми рогами из того же металла.. А за шлемом, прикасаясь к нему частью подставки, лежал, заточённый в деревянные ножны, меч. Судя по рукояти, он был таким же, как и тот, которым особенно активно пользовалась Анаис.

Но её наибольшее внимание привлекала тройка персон, находившаяся возле трона. Одна из них крепко сжимала в одной руке посох из тонких сухих человеческих рук, а второй – запястье Димтркса, лицо которого было тронуто парой узких синяков.

По свободную руку от юноши стояла высокая статная женщина, возрастом опережающая Анаис примерно на десяток лет. Её туника была тёмного красного цвета с чёрными полосами, которые расходились вниз от талии во все стороны, как лучи солнца – от огненного шара. На груди и плечах цвет становился особенно насыщенным, точно грозди спелой черешни. Её руки, никогда не знавшие труда, имели длинные пальцы, подушечки которых лишь слегка изменили форму из-за частого использования палочек для еды, веера и кинжала, который она всегда знала, где спрятать. Её мать была убита наёмной убийцей, притворившейся музыканткой, спрятавшей оружие в музыкальном инструменте, поэтому незнакомка явственно чувствовала необходимость защитить себя самостоятельно. Она была немного выше воительницы. Но, хотя Анаис и не видела её ног под многочисленными складками…, девушке казалось, что это только лишь из-за обуви на высоком каблуке, которую обычно носили подобные особы при общении с теми, кто ниже по статусу. Хотя слегка приподнятая тёмная бровь, смещённый, словно летящая стрела, уголок глаза и прямой гордый подбородок могли бы заставить чувствовать себя низким даже здоровяка из бойцовских полей страны, которую посещала воительница.

Тёмные волосы с золотистой резинкой, связывающей их у самого затылка, свисали вдоль позвоночника, между двух крупных лопаток, ровной струёй, напоминающей длинный наконечник копья.

Ведьма и градоправительница резко развернулись к распахнутым дверям и посмотрели на ворвавшуюся воительницуразгневанными взглядами.

Не задумываясь ни на секунду, Анаис вскинула арбалет и, не целясь, надавила пальцем на спусковой крючок. Когда из арбалета в твоих руках вырывается болт, ты не только слышишь звук скольжения снаряда о низ оружия и удара концов тетивы о массивные плечи, но и чувствуешь вибрацию, которая не пытается освободить орудие из рук, но словно бы ещё сильнее его в них вогнать. Словно вбивая колышек.

Болт готов был уже впиться в грудь ведьмы, когда она резко перехватила длинными тонкими пальцами древко. Лицо Оль Гинье озарила зловещая ухмылка, а уже через мгновение воздух прорезал раскатистый смех, в котором сквозило безумие. Ведьма смеялась так громко, что каждую секунду вся троица ожидала, когда Оль Гинье лишится своего голоса и перейдёт на хрипы, которые были бы подходящими для её измученного туловища и конечностей, но были бы крайне противоестественны, вырываясь из рта на её лице.

Анаис, быстро преобразовав шок в ярость, метнула на пол арбалет. Снова кладя ладонь на рукоять меча, достала оружие, одновременно совершив резкий скачок в сторону.

– Не подумала о том, что, если всё было бы так просто, я бы уже была мертва? – сказала колдунья, медленно отходя от смеха. – Я помню твои крики, наше общение.

Оль Гинье крутанула посох в руке и резко развернула корпус, направляя горящий зелёным шар на головке оружия, в сторону, несущегося на неё, противника. Ветвящиеся, словно молодые побеги дерева, лучи устремились к сердцу и лёгким Анаис. Она дёрнулась, отпрыгивая. Кончик меча столкнулся с колдовским лучом, оставляя на его поверхности небольшие, но широкие углубления, как если бы по нему рубанули боевым топором.

Анаис всё же добралась до Оль Гинье и нанесла удар. Ведьма, почти не глядя на соперницу, ровно поставила посох, блокируя выпад Анаис, а свободной рукой отлаженным жестом поманила выпущенный сгусток энергии к себе. Играючи она оттолкнула клинок меча, ударяя основанием посоха по пальцам ноги, которую воительница не успела отставить. Следующей парой ударов в живот и грудину, Оль Гинье лишила Анаис на несколько секунд возможности атаковать или отступить. Этого оказалось достаточно для того, чтобы лучи магической энергии, не успев долететь до стены, изменили своё направление и ударили в лопатку Анаис.

Девушка ощутила, как нечто вязкое и жёсткое растеклось по всему телу, заставляя сгибаться все мышцы, до которых ещё не дошёл поток. А те, до которых дошел, тут же затвердевали. Становились сухим и неподвижным. Анаис вся, за пределами своего сознания, превратилась в чувства. Неподвижные глаза, короткие уши, раздутые ноздри и кожа, ощущая теперь вещи, которые до этого казались слишком незначительными и ощущались лишь перед сном.

Анаис стояла на коленях, немного согнув спину, упираясь руками в пол и опустив голову. Казалось, будто даже её волосы немного приподнялись.

– Анаис! – воскликнул Димтрикс, рванувшись вперёд и вырвавшись из крепкой хватки Мира Силии.

Мальчишка, пригнувшись, заскользил по полу, на ходу ловко извлекая из ножен на поясе девушки своё оружие. Развернувшись, он встал в стойку и оскалился, словно хищник.

– Не троньте её!

Это прозвучало грозно, утробно.

– Смотри-ка, – с ухмылкой сказала Оль Гинье, – как забулькал этот кровавый бурдюк!

Ведьма выставила вперёд руку, устремив в сторону мальчишки кончики своих длинных ногтей. Она ясно представляла у себя в голове фразу заклинания на древнем языке и то, как живая сила толкает маленькое тельце вверх, отрывая худые ноги от земли. Но ничего не происходило. Наглая ухмылка словно бы перелетела по воздуху от женщины к мальчику, оставляя лишь изумление и ярость.

– Забыла, от кого пошла вся магия?– быстро выговорил Димтрикс, чувствуя прилив азарта и уверенности, и устремился на врага.

В этот раз Оль Гинье встретилась не только с правильной техникой постановки удара, но и с силой воображения новичка. Димтрикс вращал свой клинок в руке, заставляя врага ошибиться, чтобы перейти в контратаку. Пару раз кинжал со свистом разрезал воздух у ног ведьмы вместе с тканью мантии. Попытки огреть наглеца по черепу хоть какой-то частью посоха ни к чему не приводили, поскольку тот, понимая преимущества своего роста, ловко приседал, пропуская вражеское оружие над собой.

После очередной такой атаки ему удалось выпрямиться быстрее обычного и поразить предплечье ведьмы, оставляя неглубокий вертикальный порез. Оль Гинье отступила на шаг назад, становясь одной ногой на первый порог к трону и ещё сильнее сжала свой посох, оскалившись.

Воодушевившись своим успехом, Димтрикс сразу повёл меч назад, намереваясь с подходом вперёд одним ударом поразить грудную клетку соперницы. Но, в этот момент, меч Миры Силии ударил мальчика по запястью плашмя. Мальчик невольно разжал пальцы, и кинжал упал к его ногам. Державшая всё это время отравленный болт, рука нанесла наискось пощёчину Димтриксу, от которой тот пошатнулся и замер, хватаясь за ушибленное место.

– Ах ты мелкая сороконожка! Возомнил себя героем-любовником! – взревела Оль Гинье.

Ещё бы лишь секунда – и ведьма вонзила бы в грудь мальчика снаряд, который предназначался ей. Если бы не рука и не голос градоправительницы.

– Не смей! Он нам ещё нужен.

– Только его кровь, – почти рыча, проговорила Оль Гинье.

– А дальше что? Снова лихорадочно искать нового обладателя нужной крови, когда я начну стареть? Он будет жить здесь. Есть досыта и давать столько крови, сколько необходимо. Не более.

– Но, Мир…

– Ты сама видела, на что способно существо его происхождения. Не думай, что я глупа. Тебе он нужен не меньше, чем мне, чтобы ни одна из порождаемых тобой тварей не могла бы сделать с тобой то, что похоже на смерть, но куда как хуже неё.

Ведьма отдёрнула руку и устремила взгляд в пол, стараясь успокоиться.

– Ты права. Извините, госпожа, – смиренно произнесла Оль Гинье, почтительно поклонившись.

После этого ведьма отошла в сторону, сдавливая болт в ладони.

Миира Силия, наклонилась, глядя в глаза мальчика.

– Сможешь себя залечить?– спросила она с деланным участием в голосе.

Мальчик лишь отвёл взгляд.

– Ты положишь конец стольким кровопролитиям… – задумчиво протянула градоправительница.

Услышав это, Димтрикс поморщился.

– Как по мне… – спокойно и величественно заговорила Оль Гинье, – любое кровопролитие должно оканчиваться чуть менее глобальным кровопролитем!

С этими словами она вонзила отравленный болт в самое сердце Анаис, слегка провернув его после удара. Воительница совсем не поменялась в лице, но остро почувствовала, как холодная сталь пронзила сначала кожу, затем разорвала мышцы, сломала кости и, наконец, задело орган. Было желание кричать, выпучить глаза, согнуться, достать из себя причину боли, но девушка так и оставалась похожа на статую, вот только сейчас наполненную доверху болью.

– Не-е-е-ет! – крикнул Димтрикс, рванувшись к подруге.

Его остановила ладонь, упёршаяся ему в грудь. Удерживая мальчишку, градоправительница спокойно наблюдала за довольной подругой. Меч словно бы предал ей сил.

– Пусти! Сейчас же! – кричал Димтрикс. – Я тебя убью!

Его слёзы, как снежинки в начале зимы, скатывающиеся с крыш домов, падали на пол и на руку градоправительницы, оставляя быстро исчезающие следы.

– Без пары фляг крови это будет проблематично, – спокойно констатировала факт Мира Силия. – А жаль. Мне было бы интересно сойтись с тобой в честном бою. Подождём до тех пор, пока ты вырастешь.

Женщина тяжело вздохнула, смяла на груди мальчика одежду и швырнула вперёд, где его за плечо подхватила Оль Гинье.

– Идём в мои бани. Подходящее место для проверки твоей теории, – сказала Мира.

Все трое пошли к двери, что находилась по левую сторону от трона.

Димтрикс рвался из руки ведьмы, собираясь самолично откусить либо её руку, либо свою собственную, после чего найти для себя на теле Анаис хотя бы немного того яда, который убил её саму.

Мира лишь на минуту остановилась и, повернув голову к Анаис, проговорила:

– Да и с тобой сразиться было бы интересно.

Вдруг, все трое услышали грохот от упавшего на бок тела. Анаис дёргалась и извивалась, её глаза были готовы выкатиться из орбит, а зрачки становились мягче и приобретали форму поставленных на ребро, гладких тарелок.

– Оль Гинье… – отступая ближе к подруге, позвала градоправительница. —Раньше твои жертвы ведь так и оставались статуями после смерти.

– У меня вся тропинка в саду такими усажена. Может быть, особенность яда? – предположила ведьма, на всякий случай выставляя перед собой оружие.

Но во всей комнате лишь сама Анаис точно понимала, что с ней происходит. И это повергало её в ужас.

– Нет… – только и успела она испустить, когда её язык начал сужаться и раздваиваться от середины к кончику.

На глазах изумлённой троицы на месте раненной и корчащейся от боли девушки оказался огромный дракон, достигая семёрку тронов в длину и четвёрку – в высоту. Одежды воительницы были разорваны и остались клочками на спине существа между парой крупных крыльев, похожих на крылья птицы, но только целиком покрытые блестящей чешуёй цвета распустившейся сакуры. Сахарно белый, сливающийся на кончиках и краях конечностей с нежным розовым цветом. Морда была вытянута и покрыта с двух сторон костяными наростами, устремлёнными вверх, словно заплетающиеся косы. Глаза горели зеленью. Шея, длинная и достаточно толстая, казалась достаточно мощной, чтобы нести на себе целую золотую карету. Две пары когтистых лап, пробили прочнейшими лезвиями пол, когда Анаис поднималась. А хвост, сужающийся к острому кончику, плавновился над полом, каждым своим движением сдувая облака пыли, которых сложно было бы заметить любому человеку.

– Так вот ты какая… – улыбаясь и чуть ли не задыхаясь от потрясения, выговорил на выдохе Димтрикс.

Нежность, которую источало это создание, так и манила мальчишку прикоснуться к ней рукой, которую так и не отпустила Оль Гинье. Для градоправительницы и ведьмы же Анаис теперь была огромным чудовищем, источающим опасность, от которой так и хотелось избавиться или спрятаться.

Дракониха согнула спину, чуть расправляя крылья, и подняла голову, глядя на женщин и пленника с высоты потолка, в который упирались кончики наростов.

Мальчик прошептал, чувствуя своим сердцем, что Анаис его услышит:

– Огонь для меня – друг.

Вновь опуская голову, Анаис раскрыла пасть, в которой засияло, искрясь, пламя, рвущееся с рудиментарного языка, за которым и освобождалось вещество, которое при атаке драконы каким-то неизвестным людям образом превращали в огонь.

Димтрикс подался вперёд, не давая Оль Гинье укрыться за троном, как это сделала Мира.

Разгневанная ведьма сдавливала плечо мальчика всё сильнее, не спуская глаз с разгорающегося в пасти дракона огня. И когда жёлто-красные языки протиснулись между рядами острых зубов, из посоха вырвались сгустки энергии, формирующей ряды плотно прилегающих друг к другу стен. Коснувшись их, пламя остановилось, скользя вверх и вниз по преграде, но всё ещё желая пробиться насквозь.

С придыханием и концентрацией Оль Гинье быстро перевернула в голове слово последнего заклинания, представила нужную картину и убрала посох в сторону. Стена обратилась в буран, который должен был обратить всё на своём пути в лёд. Но из всего удалось заморозить лишь трон и кончики пальцев Миры, вызвав у той невероятную боль.. Но это было сокрыто за белым бураном, который ударил в лицо дракону, словно ураган – в землю. Ящер замотал головой, закрывая глаза и недовольно фырча, выпуская через нос оставшийся в пасти огонь в виде дыма с редкими искрами. Почувствовав свою мощь, ведьма обдала шею дракона фиолетовым пламенем, призванным забрать у живого существа силы. Но стоило этому огню коснуться чешуи, как в лицо Оль Гинье ударило первозданное пламя, которое в незапамятные времена дало начало магии. Оно пожирало фиолетовые лучи, как огонь пожирает воздух в сыром помещении, и росло подобно красивейшему на свете бутону огненного цветка,в просвете между лепестками которого через секунду оказалась шея ведьмы. В разрастающейся сердцевине стоял Димтрикс, наслаждающийся пламенем, словно утренним морским бризом, поднимающим и несущим жар песка. Когда и плоть, и одежда, и кости Оль Гинье исчезли, её голова наклонилась вперёд и тоже утонула в потоке огня.

После этого дракониха развернулась и с разбегу, расправляя крылья, пробила стену и полетела вверх, кружа над городом.

Изумлённый Димтрикс с слегка испуганным выражением лица побежал к образовавшемуся просвету:

– Анаис!! Я здесь!!– кричал он в небо, из которого поодаль вынырнул дракон, спикировавший на таверну, обдавая её столбом пламени. – Анаис?– непонимающе отшатнулся мальчик.

Из-за трона медленно выступила градоправительница, сжимая в кулак пальцы, фаланги которых были скованы льдом и медленно начинали таять.

– Забыла про тебя. Так быстро, – сказала она, становясь за спиной Димтрикса.

– Нет. Она не могла. С ней что-то не так… Это… Тот яд…

Мальчик сорвался с места и побежал назад, поражённый как молнией какой-то идеей. Быстро пригнувшись, он избежал захвата со стороны женщины и, подняв одной рукой меч подруги, подбежал к её поясу, начав рыться в многочисленных сумочках, которые были к нему приделаны. Но нужная ему вещь валялась поодаль от рваной одежды, упавшей с дракона. Маленький флакон, блеснувший толи в лучах заката, толи в свете огня, который пожирал дом за домом.

Стражники пытались попасть по дракону из арбалетов, но когда их затея не увенчалась успехом, они поспешили спасти свои жизни. Пламя дракона коснулось и кладбища, обнажая пустые могилы и сжигая деревяшки с именами вместо надгробий. Храму повезло: ящер пролетел насквозь лишь его верхний этаж, из-за чего немного покосилась крыша, лишаясь одного своего угла, отколовшегося и упавшего ко входу. Но здание выдержало атаку зверя.

Димтрикс рванулся к флакону, но внезапно край лезвия упёрся ему в шею, чуть было не снеся голову с плеч.

– Спокойно. Не надо резких движений. Я получу твою кровь. Добровольно или после смерти.

– Тебе бессмертие счастья не принесёт.

– Счастья? Мальчик мой, ты видишь, какой город мне достался? Чтобы поставить его и близлежащие земли на ноги, и двадцати лет мало. А правитель-женщина без молодости красоты и времени может потратить на это всю жизнь. Если ты умрёшь, я использую каждый миг новой молодости, а потом и зрелости с толком. Это я тебе обещаю.

– Чтобы хоть одно поколение забыло, как вы убивали сыновей и посылали дочерей умирать на фронте? – Димтрикс отбил меч Миры в сторону и встал в стойку. —Этой земле нужно благородство во власти.

Зазвенела сталь. Мальчишка с удивлением видел в движениях и взгляде градоправительницы отголоски его собственной личности.

– Любое благородство пойдёт на хитрость, когда столкнётся с несправедливостью, обращённой к ней, – сказала Мира, занося меч для очередного удара. – Смерть каждого мальчишки и девчонки на моих руках. Но имея твоё время, я смогу дать детям их сверстников достойную жизнь. В которой их будут бояться и уважать. Потому что они будут жить на моей земле!

Мальчик попытался ударить ногой по колену Миры и выбить её из равновесия. Но женщина заметила движение и сама ударом ноги отправила тело противника на пол. Второй ногой женщина придавила руку мальчишки к полу, заставляя его выпустить оружие.

Мира с грустью на лице уже была готова нанести последний удар. Она подняла голову и взглянула на дыру в стене ровно в тот момент, когда Анаис начала приближаться ко дворцу, обливая всё пространство под собой потоками огня.

Димтриксу показалось, что его подруга вспомнила про него.

Градоправительница отскочила в сторону, входя в сальто, как раз в тот момент, когда огненный бриз должен был обдать их обоих. Языки пламени окутали тело мальчишки. Теперь Миру и её цель разделяло несколько полосок разрастающегося пламени.

Димтрикс обменялся с врагом тяжёлыми взглядами, кивнул ей и, подобрав флакон, босиком побежал по язычкам огня на выход из залы и вниз по лестнице. Градоправительница медленно пошла в сторону своих бань.

Димтрикс бежал вниз по лестнице, когда одна из стен рядом с ним словно бы взорвалась с противоположной стороны, и оттуда высунула голова драконихи, обдав огнём всех подбежавших к ней копейщиков. Мальчик чуть было не провалился под лестницу, но удержался, ухватившись за балясину пальцами и подтягиваясь на руках.

Выбежав на улицу, Димтрикс устремился к колодцу и встал рядом с ним. Дркониха вилась над ним, словно бы не замечая.

– Это не ты! – кричал он снизу. – Твои эмоции делают это! Вернись ко мне!

Безрезультатно.

Димтриксу было тяжело одновременно думать и справляться с разбушевавшейся сестрёнкой. Нужно было нечто понятное и простое для привлечения ее внимания.

После очередной огненной атаки часть дворца обрушилась и углубилась куда сильнее, чем остальные секции строения.

– Сестрёнка! – закричал Дистрикс так сильно, что голос словно бы сжался вместе с мышцами в горле, образуя горький ком, и мальчик закашлялся.

Оставшиеся солдаты высыпали на стены или пустились наутёк, прочь из города. Дракониха подхватила одну из двух балист, подожгла её, пригнув голову, и швырнулся на вторую, оставляя от орудий своего убийства лишь щепки.

Наконец, вдоволь накружившись и собрав кровавую дань, она опустилась на землю прямо перед Димтриксом.

– Анаис… – начал мальчик, и дракониха, словно доверившаяся собачка, опутила голову и согнула лапы, посмотрев на друга снизу вверх. – После всего, что ты сделала… Я готов с тобой поплыть, куда угодно.

Маленькая дрожащая тёплая ладонь ребёнка коснулась морды драконихи, которая придвинулась к Димтриксу поближе. Существо спокойно выдохнуло массивный поток дыма, окутавшего мальчикас ног до головы, захватывая также и часть Анаис.

Димтрикс закашлялся и зажмурился, боясь, что попавший в глаза дым может ослепить.

Когда серые клубы рассеялись, перед Димтриксом стояла на одном колене нагая Анаис, чуть склонившая голову. Мальчик, обрадовавшись и испугавшись одновременно, отбежал в сторону и поднял с земли самый большой кусок ткани, который только сумел найти и, вернувшись, накинул на плечи девы. Он замялся, не зная, стоит ли протягивать ей сейчас оружие, и чувствовал себя крайне неловко, переминаясь с ноги на ногу. Анаис же, придерживая одной рукой новую накидку, быстро встала на ноги и порывисто обняла Димтрикса, прижимая к своей груди и одаривая россыпью поцелуев его огненно рыжую голову. Одной рукой она сама взяла меч из рук мальчика и чуть согнула ноги, чтобы посмотреть тому прямо в глаза.

Её собственные зрачки пульсировали изнутри, белок был трудно разлечим из-за красных сосудов, которые словно бы светились изнутри. Она чувствовала сильное желание активно двигать лопатками и моргать каждую четверть секунды. Во рту вязал сам воздух, и язык непослушно стремился прижаться к нижним зубам.

– Ты спасла меня, – выдохнул Димтрикс, прослезившись.

– Ты меня-тоже— ответила Анаис, всё же сумев через вернуть контроль над своим ртом. – Иначе бы я так и осталась бы монстром.

С печалью и страхом в глазах Анаис огляделась по сторонам.

Разбитая крыша храма на земле, полыхающая таверна, из которой доносились звуки падающих вниз этажей и разбивающихся сосудов, плавящиеся доспехи стражей, гвозди в тележках рядом с рынком, почти гладкая земля, на которой ранее стояла лавка булочницы.

– Если бы не ты, я стала бы чудовищем, заслуживающим самой жуткой смерти к концу этого дня.

– Что случилось, Анаис? – спрашивал Димтрикс, стараясь поймать взгляд подруги, чтобы та не смотрела на свои деяния.

– Я… Я не знаю, – поняв, что от неё хочет мальчик, она пошла ближе и посмотрела ему в глаза, положив холодные ладони на тёплые щёки. – Этот яд… Я почувствовала, как он горит во мне, чувствовала, как кровь заполняет сердце, но потом всё прекратилось. Я стала ощущать внешние изменения с моим телом, но гораздо… гораздо чётче я чувствовала, как часть меня буквально закривала о любви к тебе, братец, но мысль о мести Оль Гинье заняла все мои мысли. Я почти не видела ничего, что меня окружает.

– Зелье оборотня, – прошептал Димтрикс. —Ты стала собственными желаниями. Тайными и явными. А кроме тех двоих ты ненавидела ещё и мир, который сделал из тебя воительницу.

Анаис погрузилась в раздумья, собирая полную картинку того, что произошло в этот сумасшедший день.

– Стой! – воскликнула девушка-полудракон. – А где хоть кто-нибудь, кроме солдат?

Оба внимательно осмотрели поле бойни.

Действительно. Из простых людей, на которых Анаис совестливо было смотреть, на улице и в домах, по всей видимости, умерло в последние минуты не более чести (?) человек.

– Кажется, я догадываюсь… – протянула девушка, хватая мальчика за руку. – Ну, что скажешь, братец? Поможешь мне закончить эту историю?

Димтрикс, не до конца понимая значения её слов, кивнул.

Они быстро покинули город через горящие главные ворота и быстро устремились в сторону их лагеря, но свернули, не доходя до него, и оказались перед речкой. Вдоль неё продвигалась вереница людей, которых вёл Рум. Все они выходили из потайного отверстия в холме. Значительного большего по сравнению с тем, в который заползала Анаис.

На лице владельца таверны сияла противная ухмылка, в которой только незаметность губ из-за бороды смягчала раздражение, просыпающееся в наёмнице при их сближении.

В руках он держал хорошо знакомый девушке стеклянный сосуд, в котором дремала голова с крыльями летучей мыши. На поясе Рума красовались ножны, в которых был заточён кинжал, отдалённо напоминающий тот нож, который Анаис метнула в одну из его охранниц.

– Кого я вижу! – воскликнул трактирщик, чуть приподнимая брови, как игрок в карты, желающий спровоцировать соперника на глупый ход. – Вижу, маленькая семья снова в сборе и мой подарок сумел помочь. Прошу, пусть поблагодарит кто-то один.

– Ты хотел, чтобы Оль Гинье стала безумным драконом, а ты бы забрал все её наработки и людей, что и сделал. Пожертвовав нами, – спокойно проговорила Анаис, интуитивно держа меч за безопасное основание лезвия у правого бедра.

– И получить самое кровожадное творение человека и природы, которое только видел свет в этом веке? – после этой фразы Рум слегка засмеялся. – Нет, нет. Всё куда проще. Ты физически не смогла бы поразить ведьму, я заранее проверял с другими людьми. Мне нужны были те, кто в любом случае убьёт её, обезглавит город и внесёт в души этих людей необходимую панику.

Палец трактирщика сначала уперся в грудь Анаис, а затем – в её спутника. Каждый жест он спороводил одной фразой.

– Месть за брата и собственное прошлое. Месть за себя, сестрёнку и наведение порядка на руинах диктатуры.

Анаис скинула с себя ткань, вызывая изумление и восхищение у стоявших за спиной Рума мужчин. Она слегка подбросила вверх и поймала его, беря обратным хватом.

– Полно, красавица, полно, – протянул Рум. – Тебе то прекрасно известно, что моего нового маленького друга сложно убить. Легче, чем моих защитников из завсегдатаев, но после случившегося в городе, ты на это не пойдёшь.

Перед Анаис возник мужчина в форме, с которым до этого она коротко обсуждала тактику неудачного для её сестёр по оружию сражения.

– Прости подруга, – сказал он, демонстративно кладя ладонь на рукоять своего меча. – Но лучше уйди.

– Я слышала, что делают эти головы, – сказала Анаис, указывая кончиком меча на сосуд. – Собираетесь продавать их за море и продолжать создавать монстров?

– Не зря же я, в конце концов, одному морскому правителю, несколько лет назад, подкинул идейку для налаживания своей торговли. А потом – ещё раз. – Из-за бороды всё же показались тонкие сероватые губы и белоснежная зубастая улыбка. – Я нашёл покупателя, который будет платить и делиться результатами собственных исследований. Что в конечном итоге приведёт к открытию бессмертия. Которым я смогу поделиться со всеми этими прекрасными людьми.

С этими словами он повернулся лицом к своим людям, ловя на себя море улыбок.

– А до тех пор эти твари будут создавать из людей монстров, что не живы и не мертвы.

– Их будут использовать как оружие! – резко вступил в разговор Димтрикс. —Опаснейший яд, которым можно отравиться, лишь находясь рядом, тоже был изобретён с целью бессмертия. Война вернётся и вернётся с тем, что мы туда отправим. Пускай вы станете бессмертными, но вы будете оторваны от всего, что происходит за городом. Никаких друзей там, никаких приключений, странствий… – мальчишка посмотрел на подругу, которая просто ему кивнула. – Поверь тому, кому суждено было жить дольше положенного. Нет ничего хорошего, чтобы жить в тени собственного бессмертия и неизбежно видеть в любой окружающей жизни смерть. Я бы многое поменял… Остановил бы войны, заставил бы талантливых людей учиться прежде всего медицине, чтобы они могли лечить, запретил бы охоту ради забавы или досуга, но, если бы мог, я бы даже тогда не отнял у людей смерти. Ведь она – повод делать мир лучше.

– Красивые слова, змеёныш, – хмыкнул Рум, саркастически похлопывая по сосуду, заставляя создание внутри морщить лоб. – Люди! Вы знаете, кто этот лицедей? Он – тот, из-за кого умирали ваши сыновья, братья и избранники! Он – отродье кровосмешения, в котором пробудились его древние чужеродные силы, из-за которых он пережил бы их, так или иначе, но он скрывался и привёл к тому, что безумец с женским лицом истреблял детей нашей земли! Ему ли рассуждать при нас о смерти? Все люди, поддерживающие подобную ересь и порождения магии, должны либо служить нам, помня о своей вине перед. Либо умереть…

Мужчина с мечом понял всё без приказа. Как и троица его бывших сослуживцев. Анаис нанесла первый удар, словно ветер, подлетая к группе противников, осторожно проводя лезвием перед их лицами. Двое, стоявшие посередине, успели защититься, в то время как первый в ряду и последний, – не ожидавший, что у девушки получится до него дотянуться, – обзавелись шрамами в районе скул. Сообразив, что, стоя рядом, они мешают друг другу, а еще с трудом смогут отбиваться от ударов более длинного и прочного, чем у них, оружия, ветераны отступили в разные стороны, ошибочно дав Анаис дополнительный простор в маневрах, точно в танце. Стройное гладкое, тронутое редкими шрамами, тело кружилось в разнообразных пируэтах, нанося противникам удары самых неожиданных направлений и типов. Её позвоночник вместе с изящно двигающимися руками напоминал нежное, но неприступное для молний, дерево с тонкими ветвями. Грудь слегка приподнималась в такт закручивающимся волосам, развиваемым порывами ветра. Работы ногами была также естественная как работа рук и вместе с гладкими, сильными бёдрами создавали отдельное природное чудо, похожее на движения языков огня в костре или перебор копыт свободной лошади.

Сердце и глаза Димтрикса покорились этому зрелищу. Он знал, как и они, что воительница могла убить их каждого лишь одним ударом, использовав тот прием, который пошёл на вооружение в войсках после того, как ветераны стали отходить от дел, но не делала этого. Так на девушку повлияла вина и осознание тоски этих людей. Впервые со дня их встречи мальчик мог сказать, что гордится своей названной сестрой. Хотя, конечно, это была больше гордость за себя из-за знакомства со столь талантливым воином.

Девушка подлетала над землёй, кружась в воздухе, отбивала укол солдата, увидавшего открытую спину, переносила вес на спину и отлетала к следующему противнику, приземляясь босыми ногами перед ним. Нанося максимально очевидный, но эффектный удар, хоть немного скрывая податливость.

– Ты трусишь, – сказал Димтрикс, переводя взгляд на Рума, проходящего мимо с сосудом.

– Что ты сказал? – с долей надменности переспросил трактирщик.

– Ты боишься смерти как никто другой. Ловишь удовольствие от сделок и собственных многоходовок, как ребёнок, прочитавший нечто новое. Потому что только так ты можешь проверить, что ты ещё жив и не потерял рассудок. А если придётся, ты для этой проверки убьёшь всех вокруг.

– Думаешь, что знаешь меня?

– Сейчас проверю.

Димтрикс подбежал к Руму и протянул ему руку.

– Тебе нужно подтверждение своей победы. Как можно более сладкое. Жалкое согласие на плен не так приторно как банальное убийство.

Рум поднял руку, останавливая бой за своей спиной.

– Умный мальчик, – вновь улыбнулся он, резко хватая мальчика за протянутую руку. – Что это!?

Трактирщик скривился от острой боли рядом с одним из пальцев.

– Заноса, господин Рум, – пожал плечами Димтрикс. – Скажите, а вы для зелья оборотня использовали ведь мою кровь, чтобы Анаис смогла обратиться?

– Да, – ответил Рум, с недоверием глядя на вторую свою руку, которая начала трястись, расплескивая жидкость в зажатом сосуде.

– Можешь при случае где-нибудь записать…– произнёс с хитрым прищуром Димтрикс. – Моя собственная кровь, по всей видимости, на меня не действует!

С этими словами, мальчик побежал к Анаис и сказал всем горожанам собраться в одну кучу, но не топтать друг друга. За своей спиной он слышал человеческий крик, удары сапог о землю. Это стихло лишь на короткий миг и вернулось уже в виде драконьего рёва с отголосками змеиного шипения и ударов длинных когтей о землю.

Димтрикс выхватил у подруги меч и обернулся к Руму, становясь в стойку.

На месте бородатого трактирщика стоял дракон, равным по росту двум лошадям, а в длину – трёх лошадей, вставших в один ряд. Его морда была более угловатой и вытянутой, чем у дракона-Анаис. На спине была вереница шипов, поднимающихся и опускающихся в такт дыханию, осуществляемому узкой грудной клетки цилиндрической формы. Шипы были единственным белым элементом,все остальное тело покрыла чёрно-бурая чешуя.. Длинные тонкие когти, напоминающие закруглённые ногти Оль Гинье, были запачканы какой-то бесцветной слизью, которая медленно стекала и падала на землю каплями. На животе и нижней части груди чешуи не было. Но кожа оказалась хоть и мягкой, но достаточно тёмной и натянутой, чтобы разницы между ней и остальным телом нельзя было заметить со стороны. Крылья по форме походили на крылья летучей мыши были покрыты чешуёй бурого цвета.

– Вот как выглядит бессмертие, люди, – сказал Димтрикс. – А точнее, его смесь со страхом и мерзостью.

Дракон захлопал крыльями, поднимаясь над землёй и полный ярости подлетел к группе горожан, начиная медленно открывать пасть. Прежде чем испустить пламя, существо увидело перед своими оранжевыми глазами с кошачьими зрачками Димтрикса, уверено смотрящего на него. Пасть ящера раскрылась, освещая всех перед собой светом приближающегося пламени. Мальчик отбежал в сторону, подпрыгнул, хватаясь за крыло, потянувшее его вверх, размахнулся мечом, отправившись в полёт ровно над головой зверя. Он размахнулся так резко, что на миг Анаис и часть столпившихся увидели полосу разрезаемого, уходящую за спину воина, напоминая своими очертаниями край драконьего крыла. Приближаясь к земле, Димтрикс нанёс удар сверху вниз и наискось, разрезаявырвавшуюся струйку пламени и то, что готовилось вырваться за ним, проникая в пасть чудовища и оставляя меч торчать между клыками за разрезанные кровоточащими подобиями щёк. Дракон взревел, резко развернулся, чуть было не рухнув на землю, и полетел прочь в сторону большой воды.

Приземлившись на землю, Димтрикс заныл, ощутив сильную боль в коленях.

Анаис, не теряя ни минуты, подбежала к другу и помогла ему встать.

– Я могу его убить,– говорил с предыханием Димтрикс. – Теперь он…

– Всё в порядке, – успокаивала его Анаис, скрывая свою наготу под накидкой. – Ты молодец. Смотри.

Димтрикс увидел, как прямо перед ним горожане и даже бывалые вояки преклонили перед ним колено.

– Молодой лорд, – чётко, спокойно и с уважением произнёс главный из солдат: Простите нас за нападение на вашу спутницу.

– Что? – непонимающе тихо произнёс Димтрикс, жестом прося у Анаис подобрать, выпавший из рук обращённого Рума, сосуд.

– Вы защитили нас от того, кому мы доверились, хотя были не обязаны. И в ваших словах есть смысл. Если за кем нам теперь и стоит следовать, то за вами. Иначе мы станем простыми разбойниками и одичаем.

Воительница принесла братцу сосуд с тварью.

– Что думаешь с этим делать?

– Знаешь какое-нибудь место, в которое за ним никто точно не полезет? – ответил вопросом на вопрос маленький лорд.

Девушка задумалась, а после ответила:

– Думаю, да. И, если мы сможем наладить канализацию бывшей таверны, убережём этот секрет от раскрытия до самого падения самого города. Только надо будет очистить подземелья.

– Позвольте нам помочь, господин, – попросил один из солдат.

– Нет, – резко ответил Димтрикс. – Я, так уж и быть, принимаю от вас статус лорда и правителя города и близлежащих земель. Так что слушайтесь меня и делайте всё, что я скажу. Пусть какой-нибудь солдат возьмёт с собой женщину и пройдётся по всем деревням с рассказом о том, что здесь случилось, и о том, что безбородым юношам не следуют более скрываться, а следует пребыть ко мне, чтобы помочь нам отстроить город заново. Пусть другие воин и женщина пойдут к заставам наших защитниц с просьбой прийти и защищать город, пока он не будет перестроен полностью. Остальным надлежит идти за мной, после чего они перейдут под контроль кого-то, кто разбирается в строительном деле. Первые мужчина и женщина пусть ещё попросят с деревень по повозке, лошади и по трети заготовленного дерева.

Анаис, сбрасывая тварь в подходящее по форме отверстие, смотрела на своего друга издалека и вздыхала, думая, стоит ли сейчас улыбаться или грустить. Но она гордилась им так сильно, как только могла. И собой, как мастером фехтования: она сумела передать такие навыки этому мальчишке, который по духу был мужчиной, по возрасту – юношей, а телом – ребёнка.

– Вопросы?– продолжил обращение к людям Димтрикс.

– Никаких, лорд, – ответил, выступивший вперёд человек в одежде рабочего. – Я помогал церкви в ремонте храма в своё время. Думаю, смогу взять на себя отстройку большей части зданий. Меня зовут Мис Рам.

– Хорошо. Рассчитываю на тебя, Мис Рам. Ступайте тогда с оставшимися людьми вперёд.

Две пары быстро образовались и откололись от вереницы людей, отправивших в долгое путешествие по деревням. В то время как Димтрикс слегка замедлился, чтобы идти вместе с Анаис чуть в стороне от народа.

– Наверное, злишься, что у меня не получится теперь с тобой отплыть? – виновато поинтересовался мальчик.

– Да ладно. Я теперь тоже никуда не денусь.

– Серьёзно?

– Да. После того, что я натворила в городе, мне надо хоть немного привести тут всё в порядок. Тем более, мой братик теперь лорд и…

– Я устрою тебя сразу первой помощницей, защитницей и… Не знаю, как назвать ту, которой я устрою танец в чём угодно и с кем только смогу.

– Сколько почестей для простой воительницы, – чуть засмеялась Анаис и начала потирать руки. – Когда отстроите замок, хотя бы центральную часть, советую заняться таверной…

Особо инициативные люди, увидав, что без драконьего приказа и подпитки огонь в некоторых местах просто остался в одной точке, побежали с найденными вёдрами назад к озеру, немного толкая локтями Анаис.

– Ничего… – продолжила она, пытаясь удержать в голове изначальную мысль. – Там, под землёй, уверена, должен быть проход в его кладовую. Где-то же она должна быть.

Внезапно к паре подбежала булочница, у которой на руках была свёрнутая одежда: женская рубашка, пояс и жилет с кожаными подкладками на спине и груди для защиты.

– Но… За что? – удивлённо спросила Анаис.

– Эта голова… Это… мой любимый…. – было видно, как близка эта женщина к тому, чтобы заплакать навзрыд. – Вы просто красивая женщина, которой наверняка холодно и неприятно от взглядов этих мужланов… Но ещё вы отомстили той, что сделала это с моим… любимым и не дали использовать его голову в дурных целях. Знаю, его уже не похоронить, но спасибо вам. Я была готова вонзить в спину того негодяя нож, после чего меня бы убили его люди, что расстроило бы дух моего….

– Всё в порядке, – с тёплой улыбкой произнесла Анаис, принимая одежды из рук булочницы. – Вам спасибо. И удачи. Верьте, вы найдёте своё счастье.

Закивав, женщина удалилась.

– Вот видишь, – ухмыльнувшись, сказал Димтрикс. – Даже горе не всегда делает из людей злодеев. Знаешь, за этот день я почти понял двух человек, желавших править этой землёй. Одной проиграл в дуэли, второго перехитрил с его же оружием. Но до сих пор не ясно, кто из нас троих должен был победить на самом деле. По честности.

– Чтобы это узнать, вам троим придётся не изменять своим принципам и делать то, что велит вам душа.

Парочка и не заметила, как прошла в разрушенный дворец, и начала подниматься по искореженной лестнице. Наверху Анаис переоделась, и они вместе встали перед пропастью, которая раньше была полом, глядя на противоположную сторону, где стоял бамбуковый трон.

– Мира ушла в ту дверь, – указал пальцем направление Димтрикс.

– Хочешь, чтобы я её нашла?

– Не знаю. Наверное, нет. Без власти она столкнётся с самой собой, как и Рум, как я когда-то. Это будет честно.

– Весьма мудро, молодой лорд, – Воительница положила руку на плечо мальчика. – Может быть, я с ней встречусь однажды, может быть, ты возьмёшь реванш. Ты уже давно знал о зелье, которое могло бы раскрыть твой потенциал. Но ты сдержался. Поразительно…

– Наверное. Для меня это естественно.

Анаис взъерошила волосы Димтриксу.

– Чудной ты. Да и я тоже. Ты пока подивись на своё будущее… владение

Наёмница немного размяла свои мышцы. От лопаток до стопы.

– А я опробую новые одежды.

Девушка отправилась в сторону выхода. И, когда она вышла на открытое пространство разрушенной площади, ей на глаза попался верный скакун, которого подвели к останкам таверны. Анаис попросила , проходивших мимо, людей найти в обломках или где-нибудь поблизости что-нибудь вкусного для их хоть и косвенного, но все же тоже спасителя.

Уже через полчаса Анаис вновь стояла в коридорах лаборатории Оль Гинье, сжимая в руках факел и меч, взятый в оружейной дворца.

– Повторим несколько танцев, господа? – с ухмылкой сказала она, вслушиваясь в хруст освобождающихся трупов.

А спустя пару месяцев, когда снежники начали касаться поверхности земли, она также кружилась в крепости. Но отличий было до радости много. Вместо доспехов- красное платье, вместо клинка- красивые ногти. Пальцы же держать не рукоять меча, а ладонь заграничного знатного гостя. Один из тех, кто прибыл познакомиться с чудом восстановления земель, которые казались гиблыми.

– Госпожа.– говорил он, сильно смущаясь: Я готов бесконечно восхвалять вашу силу, но в танце девушкам принято расслаблять и давать мужчинам хотя бы побыть сильными.

– Простите, господин. – говорила она, краснея так как некогда краснело ее оружие: Мне еще предстоит к этому привыкнуть… Не знаю, смогу ли.

Из-за плеча мужчины она наблюдала за мальчиком, которому как равному пожимали руки те, кто, наверное, и в спальне не снимают корон. И он тоже смотрел на нее.

– Нет. Глупая. – шептала она: Конечно смогу. Порой мы можем стать теми, кому завидовали или кого боялись из-за непонимания. В лучших из смыслов.

Пряники в преисподней

Утро почти ничем не отличалось от вечера. Солнце выглядело тусклым пятном в небе, заполненном серыми облаками. Те лучи света, что всё же достигали земли, таяли в клубах пепла, что разносили порывы неспокойного и непостоянного как свет от одного удара молнии. Из-за десятков, а быть может, и сотен костров благодарить дневное святило за тепло не приходилось.

Маленький дом в самом конце улицы, полностью захватившей небольшой холм, всё ещё стоял нетронутым ни одной из стихий. Но в пустых, как глазницы мертвеца, окнах было видно, что внутри здания прогулялся не природный, а человеческий ураган. Ураган воров и мародёров. Пустые опрокинутые шкафы из лёгкого ломкого дерева были обрушены на пол. Широкий высокий стол был накрыт шапочками пыли, просыпавшейся в крупные щели, а то и на, покрытый трещинами, деревянный дощатый пол. Всё, что было хоть как-то связано с металлом и светом, было безжалостно вырвано, вывезено, выкорчевано и выбито. Запусти в такой дом крысу, и та, после тщетных попыток в поисках пищи, скончалась бы от голода.

Временами ветер вносил в серость гнетущей тишины тревожное завывание, поскрипывание основания крыши и какофонию шумов с иных улиц. А быть может, и совсем рядом. Воронье карканье, цокот ослабших копыт, лай одичавших собак, а подчас и ужасные вопли из глоток, которые некогда принадлежали обычным людям. И, слушая, спускающиеся раздающиеся сверху звуки, вздрагивая от каждого угрожающего скрипа крыши и морщась от новой порции упавшей пыли, в крошечном пустом подвале сидел маленький мальчик. Он прижимался спиной к самому углу, облачённый в обноски кого-то постарше. Жирные, некогда светлые волосы теперь были похожи на тонкий слой разварившегося тухлого желтка и неровно прикрывали редкие брови над большими, почти идеально круглыми глазами. Из них, как из бездонных озёр стекали последние слёзы. Солёные дорожки огибали короткий слегка заострённый нос, касалась тонких потрескавшихся губ, которые мальчишка так сильно сжал, что казался безротым. Затем слезинки падали вниз на обувь из нитей соломы и деревянных тонких дощечек на стопах.

Мальчик смотрел в сторону лестницы, ведущей из земли аккурат в потолочный люк , ожидая, что тот распахнётся, ознаменуя либо спасение мальчика, либо его смерть.

В любом случае, ему нельзя было долго оставаться в этом месте.

Разум отказывался привыкать к удушающему и пробирающемуся запаху мёртвого тела, лежавшего недвижимо в паре длинных шагов от мальчика с торчащим из грудной клетки, в аккурат центре, топором. Тело принадлежало кому-то, кто однозначно некогда считался человеком или притворялся им. Но сейчас в мёртвенно бледной тонкой оболочке с наростами, какие обычно появляются на поверхности затонувших кораблей или на утопленниках, выпученными глазами, лысой головой, испещрённой вздувшимися синими венами и большими вытянутыми зубами чёрного цвета, не было и намёка на разум и душу.

Даже далёкий от анатомических подробностей малыш понимал, что зловонию трупа скоро будет некуда деваться, и оно захочет овладеть его телом. И тогда он умрёт.

Не зная, имеет ли смысл думать о будущем, мальчик отдавался каждому воспоминанию, которое бросало, как горсть песка в глаза, его сознание.

Как сосед-мясник внезапно ворвался в их с мамой дом. Добродушное лицо было изуродовано такими же наростами как и те, что проступили на трупе. Его красные глаза, за алым цветом которых не было видно зрачков, убийственно жутко смотрели то на ребёнка, но на его родительницу. Мужик бросился к шкафам, где раньше хранилась еда, отталкивая от себя женщину, намерившуюся загородить собой чадо.

Незаметно женщина подала сигнал рукой, чтобы мальчик спрятался в подвал, что тот и сделал. Пока мать медленно дотянулась до кухонного ножа.

– Почему вы не возьмёте все, что хотите из своей лавки? – спрашивала она, медленно отступая к укрытию.

Мясник раздражённо пытался что-то сказать, но не смог, будто наросты захватили его рот, у самого языка. Булькающий звук с примесью скребущего, точно днище лодки задело подводные камни, раздавался из-за ряда потемневших зубов, которые успели удлиниться.

Единственное, что в беспорядочной какофонии смог для себя разобрать мальчик, это слово: «Проклято».

– Сейчас! – крикнула мать сыну, когда мясник замолк и пошёл в её сторону.

Мальчик прыгнул в предусмотрительно открытый люк, который тут же захлопнулся. Всё, что он помнил дальше, – свои попытки найти любой угол внизу, чтобы в нём затаиться настолько, насколько возможно. А также звуки возьни с попеременными шагами мужских и женских ног, танцующих друг с другом в беспорядочном ритме. Тишина не наступала ещё долго. И вскоре, помимо суматохи криков и ругани, он услышал хриплое женские придыхание и тихое мужское ругательство, перешедшее в громкий топот удаляющихся шагов.

Ослабшая, раненная женщина словно иссохшими руками подняла крышку люка и заглянула туда. На её лице даже ребёнок разглядел отчаяние вперемешку с тусклым блеском надежды. Она знала, что ей не следует теперь спускаться, но она была искренне рада одному лишь виду выжившего сына.

В памяти мальчика не отложился звук сапог приближающегося мясника, решившего вернуться и избавить соседку от мучений. Он помнил лишь последний протяжный вздох матери и звериные печальные глаза мужчины за её плечом. Мясник думал, спуститься ли ему вниз, дабы избавить от грядущего столь безвинное создание. Он уже сделал первый шаг, но передумал – лишь бросил окровавленный нож вниз и хлопнул крышкой люка, уходя из дома иволоча за собой тело женщины.

Мальчик не двигался с места. Тогда начался его плач, который, подобно волнам в шторм, то утихал, то возвращался с новой силой. Он лишь иногда выползал из своего угла, на ощупь пытаясь отыскать если не еду, то хотя бы что-нибудь, что способно помочь отвлечься и забыться, заняв руки. После многочасовых поисков он нашёл один единственный податливый кирпичик в стене, за которым во мраке таилась небольшая шкатулочка, а в ней —мешочек с рахат-лукумом, одна головка картошки и кожаный бурдюк с пока неизвестной ребёнку жидкостью.

Видимо, мать давно планировала использовать обычный погреб для редких запасов провианта и игрушек мальчика, если придётся использовать помещение в качестве укрытия. Или как место, с которого начнется дальняя дорога.

Но тогда мальчик не думал об этом. Он помнил, что ему и сестре рассказывала мать, тренируя их выносливость: есть сладкое следует только тогда, когда совершил некий подвиг или когда иной еды нет.. И он не ел и кусочка, блуждая по новому мрачному жилищу, поглядывая вверх, чтобы попытаться понять, какой нынче час с помощью света, пробивающегося сквозь щели в потолке.

Но голод всё же пришёл, как и искушение, и мальчик в полной тишине скушал три кусочка рахат-лукума и попытался запить жидкостью из бурдюка. Но та обожгла рот и словно сама полилась в глотку, щекоча всё вплоть до желудка. Поставив перед собой однозначную задачу запить то, что из еды уже отправилось в рот, мальчик громко сглотнул. За поглощением сладостей ребёнок не сумел уловить становящиеся всё более и более громкими шаги по полу хижины. И жадное чавканье не могло не привлечь к себе внимание голодного существа, что некогда было человеком. Несколько крупных крошек земли почти беззвучно упали рядом с мальчиком. Заприметив их, ребенок медленно встал во весь рост и пошел медленно шаг в шаг за незнакомцем, подошвы ботинок которого были едва различимы через щели в полу. Мальчишка не ведал, что там, наверху, за ним наблюдает пара кроваво-красных глаз, зрачки которых окружены тонкими алыми нитями.

Последующие несколько мгновений разлетелись в памяти мальчика на фрагменты.

Открывающийся люк. Огромный силуэт тонкого, сгорбленного под тяжестью большой круглой головы существа с едва заметной порванной дешёвой одеждой. В прорезях ткани виднелись наросты на груди, животе, шее, которые пульсировали, будто дышали затхлым спёртым воздухом. Существо с хрипом, переходящим в сухой тихий кашель, завершающийся свистом, двинулось, шатаясь, к ребёнку. Мальчишка схватил свой клад, то ли думая, что создание явилось за пищей, то ли надеясь защищаться им как щитом. Большое скрюченное тело закрыло свет, бивший из щелей пола дома и погрузило во темноту ожидания худшего. В бледной конечности создание держало чистый острый серп, который под ужасные звуки подняло над головой. Рука вместо наростов имела широкие углубления. Словно те кратеры, что, как рассказывали взрослые, оставили после себя великаны. И из-за этих кратеров рука была вся чернее земли после дождя.

Тогда мальчик почувствовал настоящий водоворот в своей душе. Естественный страх переплетался с воспоминаниями о матери, встреча с которой была такой желанной. По сей день, мальчик спрашивал у себя: «Почему не закричал, когда её убили? Неужто не чувствовал, что это навсегда»?

Но срок был отмерен снова.

Вдруг лицо монстра от чего-то дернулось. Сломанная ножка стола ударилась о голову чудовища и упала ему под ноги. Оно обернулось, подняло голову в сторону выхода из подвала и внезапно опустило обе руки вниз, чуть сгибая колени и ближе припадая к земле. Словно виноватое животное, которое за неблагодарным деянием заприметил хозяин.

Создание взвыло, подалось вперёд, издавая булькающий шипящий звук. Будто лежишь в болоте, переполненном жабами, а рядом с ухом скользит ядовитая змея. Но всё резко затихло и, сделав один неуверенный шаг назад, монстр рухнул. От падения спина усмирённого зверя немного распрямилась, а серп с бряцаньем отлетел в сторону. Из груди чудовища торчал топор, что и сейчас находился перед глазами мальчика. Ребёнок постарался отойти в сторону так, чтобы даже длинная свободная рука существа не задела его. Он пытался рассмотреть своего спасителя, чьи высокие сапоги были до нижней трети прикрыты светло коричневой рясой.

И здесь разрозненные картинки из памяти будто склеились воедино.

Снова открытый люк. Спрыгнувший вниз, высокий спаситель в рясе и накидке тёмного зелёного цвета с золотистыми краями. За его спиной снова виднелось оперение дюжины стрел и верхняя часть короткого изогнутого лука из светлого дерева. Волосы из посеребрённых нитей, переплетающиеся с позолоченными, будто два хвоста диковинных созданий. Светло зелёные глаза, протянутая рука, покрытая трещинами не от возраста, но от работы и оружия. А также голос.

– Вставай, юный Гензель. Чтобы жить, нужно пройти сквозь пламя одиночества и полымя ада за ним. И полпути ты прошёл безупречно.

Гензель, сидя в углу помещения, смотрел на человека как на спасителя. И эта аура пришедшего помощника ощущалась столь явно, что могла бы показаться богохульной.

Мальчик взял священника по имени, данному при вступлении в сан, Вильгельм за протянутую руку и поднялся на ноги. Неожиданно он протянул кусочек рахат-лукума вместе со свободной рукой, в которой сжимал тот самый мешочек с найденными припасами.

Детское создание быстро создало удивительно логичную цепочку из того, что он видел. Сначала к нему ворвался ужасный посланник Зла, которое когда-либо обитало на земле и в её недрах. Он явился наверняка для того, чтобы покарать несмышлёного ребёнка за чревоугодие и трусость. Но небесный отец в милости своей снизошёл до того, чтобы подарить чаду шанс на исправление своей грешной жизни. Этот шанс явился в образе воина и одного из самых верных слуг Создателя из тех, что своими силами или с незначительной помощью будоражащих сознание сил, способны сокрушали полчища прислужников Лукавого. Вместе они должны противостоять злу, изничтожая его на всём протяжении долгого пути. Пути к свободе и победе лучших людей над теми, кто ими перестал быть от воздействия сил Лукавого.

Врата города оказались заперты благородным королем этих краёв, дабы своей жертвой, словно печатью Господа, защитить всю страну и все грешные земли мира сего. Ключ от врат служивый оставил у себя висеть на серебряной цепочке рядом с крестом на груди. И король всё ждал того мига, когда появится герой, которому хватит сил, мужества и мудрости, чтобы дойти до его покоев. Ведь только избранник, достойный внимания Всесоздателя, мог пройти через орды чудищ, буквально окруживших дворец в самом сердце города.

Именно такую историю рассказывала мальчику его мать, а после сам Гензель поведал её своему внезапному спасителю. Тот похвалил ребёнка за прекрасную память, достойную воспевания тягу к героизму, и решительность, свойственную только лучшим рыцарям короля. Как те, которые пытались защитить его в самом начале восхождения Ада на землю в их родном городе. И только подобное невинное и стойкое дитя могло придать сил служителю Бога, чтобы исполнить необходимое.

Гензель ощущал невероятную важность и пользу от каждого нового шага, который он делал на лестнице, ведущей в его прежний дом. И холод воспоминаний всё же не мог пробиться внутрь пламенного сердца маленького героя.

На поверхности было куда как светлее, нежели внизу, в подвале. Глаза быстро привыкли к этому, и мальчик почти сразу же был готов идти вслед за монахом к двери. Пока не увидел широкий кровавый непрерывный след от края входа в подвал до самой входной двери дома.

Ребенок, не отрываясь, делая шаг за шагом, смотрел на застывшую навсегда полосу, представляя последние секунды жизни родителя. Матери, которая оказалась гораздо сильнее, чем Гензель. Настолько сильнее, что после её приказов, он даже не помыслил о том, чтобы встать на защиту самого дорогого человека и возможно спасти его от смерти.

Роулан, а именно такое имя назвал священник своему новому знакомому, увидел глубокую тоску на детском лице и положил протянутую руку на хрупкое костлявое плечо.

– Она была храброй. И невероятно любящей женщиной. До самого конца.

– Вы её знали? – спросил мальчик у своего спутника.

– Знал, – ответил тот. – Как и тебя. Правда мы с тобой не виделись с тех пор, как тебя стало сложно пеленать. Из-за роста. Твоя мать была одной из самых верных прихожанок. Умная женщина. Даже мудрая. Помню, как она могла найти в каждом высказывании многих святых прореху для цитирования пророка Фомы. Многие мои братья сочли бы её слова дерзостью, а слишком молодые или старые – богохульством. Но я знал, что именно изучение самого недоверчивого христианина всех времён поможет каждому простолюдину обрасти веру.

Мальчик старался идти вперёд и сохранять достойное выражение лица. Но всё же, подходя к двери, замедлил шаг. Словно думал, что тело его матери может быть прямо перед дверью. Лежащей поперёк на дороге, где ещё остались следы людей, лошадей и повозок. Или приколотой к стене или двери одного из зданий. Почему-то мальчик представлял своего родителя исключительно в позе распятого на кресте человека. Его рука, тянущаяся к двери, чуть дрожала, и в этот момент пальцы монаха сжали его запястье, заставив остановиться.

– Она обрела покой. Вот увидишь, – произнёс Роулан, удачно поймав взволнованный взгляд мальчика.

Он убрал руку в сторону, давая Гензу возможность всё же положить ладонь на дверь и толкнуть от себя. Скрип.

Взгляду мальчика предстала крошечная часть города, который раньше был ему удивительно знаком. Лавка весёлого, доброго булочника, всегда подкидывавшего в корзину каждого ребёнка, приходившего к нему, пирожки с яблоками или расплавленной медово-ягодной прослойкой, была словно бы обезображена. Её широкие, словно желающие показать дружелюбие хозяина, окна были заколочены, каждое, по меньшей мере, тремя досками. Точно повязки на ослеплённых (выдранных, вырванных) глазах, призванные скрыть уродство некогда красивых очей.

Первый шаг за прежний кров, когда мальчик впервые за долгое время обрёл полноценную тень, подарил Гензу поток ослепительного света, ударившего сначала в один глаз, а затем во второй. После временного замешательства, Генз лучше увидел не только лавку булочника, но и всю улицу, служившую ранее местом ссор и прощений с мамой из-за покупок на масштабной ярмарке в городе, а также местом окончания или зарождения вечной дружбы, детских серьёзных кровных конфликтов и вспышки первой любви. Ныне же все переменилось . Улицу накрыло густым туманом уныния смрадом от разлагающихся человеческих тел, в которых копошились черви, коих оказалось много и на дороге. Изуродованные, в разорванной одежде или без неё, трупы валялись повсюду с перекошенными гримасами животного ужаса на лицах. Отличные по количеству наростов, пбелизне кожи, полу и возрасту, но имеющие одну общую черту. Причиной смерти этих ужасных чудовищ стали пробившие их спины, груди и головы стрелы. Совсем как те, что были в колчане монаха.

Мальчик слишком долго ожидал, чтобы некто забрался в подвал и освободил его, и из-за этого мёртвые испорченные тела вызывали лишь непривычное отвращение и быстро пробегающую по всему телу дрожь. Монах пошёл доставать свои стрелы, стараясь браться за древко как можно дальше от вошедших в тела наконечников.

– Это я их привлёк? – нерешительно спросил мальчик, всё же понимая, что был слишком тихим для наживки.

– Нынче некоторым из нас приходится учиться кротости, сравнимой с кротостью травы в безветренную погоду, – туманно ответил Роулан, чуть ухмыльнувшись, пока Генз стыдливо опустил взгляд: – А некоторым будет полезно оттачивать свои умения в обращении с новым орудием труда.

После последних произнесённых слов, Роулан чуть отодвинул свободной рукой край своей одежды, чтобы обнажить для взгляда ребёнка верёвочный тёмный пояс, на котором висел небольшой колокольчик с закруглёнными краями. Один из тех, звук которого заставляет стада скота слепо идти прочь от источника раздражения, туда, куда пожелает хозяин.

– Если ты не слышал его звона, – сказал монах, подходя к последнему телу, из которого, словно неправильный крест, торчала тёмная стрела, – значит ты сумел отправить своё сознание столь далеко в небеса к нашему Создателю, что тот расслабил твоё тело достаточно чтобы практически полностью опустошить твою плоть и то что она скрывала и скрывает в себе. Не каждый может такое пережить. Можешь собой гордиться.

Мальчик склонил голову, принимая лестные слова в свой адрес, хотя сам думал, что в тот момент лишь витал в собственных мыслях.

Отвернувшись, ребёнок все еще не решался как следует оглядеться по сторонам, потому что боялся приметить тела знакомых, а может быть, и матери.

– Она обрела покой, – повторил священник, вовремя переведя взгляд с Генза на калитку в заборе старого обветшалого дома, который был заброшен ещё с самых-самых первых дней и часов жизни мальчика. Но там не было никогда дерева или плюща, проросшего на территорию соседних участков или на дорогу. И единственное, что возвышалось со стороны этого дома и тень чего падала в том числе на дом Генза – это небольшая башня.

– Так это?.. – поспешил высказать свою внезапную догадку Генз.

– Кладбища ныне полны скверны. Негоже столь чистым созданиям там лежать. А сюда я более не вернусь. Как, думаю, и ты. Так что сделай же и скажи, что считаешь нужным. Жду тебя на крыше вон там.

Монах мотнул головой в сторону кузницы, стоявшей выше по дороге, которая венчалась, будто короной, двумя высокими трубами. Чуть дальше было ещё несколько труб, помимо тех, которые были разбросаны по городу и периодически закрывали солнце для простых людей. Страна, и особенно столица, готовились к тому, чтобы взлететь на первую ступень мирового прогресса и процветания благодаря машинам, части которых, как убеждали все, были сильнее, точнее и продолжительнее в своей работе, нежели руки обычного работяги. Да и пекарское и кожевенное дело процветали.

– На крыше? – спросил Генз.

– Проверка твоего духа пройдена. Но неспроста ворота до сей поры закрыты. Нам обоим придётся пройти через испытания тела, – ответил Роулан.

Они разошлись. Мальчик оставил все мысли о том, как забраться на крышу кузни, осторожно перешел дорогу и отворил со скрипом калитку.

Невысокий зелёный газон окружал двухэтажный ветхий деревянный дом, стоящий на прочной, но дешевой каменной основе. Окна без ставен причудливой формы. Доски ровные, но попорченные временем. Крыльцо отсутствовало, как и ступеньки, ведущие в дом. Чтобы зайти или выйти, приходилось делать солидный шаг. Несмотря на отсутствие трубы, Генз почему-то понял, что печь внутри была. И в голове сразу возник иной образ этого дома, когда кто-то заботливый готовил вкусное блюдо. Как дым, ударяясь в крышу, расползался по ней, опускаясь к стенам и к полу, но, вытягиваемый воздухом с улицы, уходил прочь. А башня, которая в часовенках, виденных Гензом прежде, держалась на подпорках, упирающихся в стену главного здания, но не на талантливо подобранном балансе.

И возле этого дома сейчас находилась одинокая чистая могила в виде едва заметной земляной насыпи, на вершине которой рядом с крестом лежало три тёмно-синих цветка. Совсем как те, что были в венке, собранном отцом Генза для матери мальчика, дабы та всегда помнила о нём. Даже когда война неизбежно заберёт его у семьи и у этой земли. Будь она прославляющей страну или защищающей её.

Мальчик встал на колени, молча склонив голову перед крестом. Он думал, что вот-вот заплачет, но лишь сидел, подобно статуе, держа ладони на своих коленях. Но мысли блуждали, как бездомные псы, и бросались на каждое печальное воспоминание. Совместные игры, перепалки и препирательства.

Ох, как же по-детски наивно ребенок думал, что, узнай он каким-то чудом о подобном будущем раньше, то совсем ничего бы не просил у мамы на ярмарках, чтобы она точно знала: не вещи нужны сыну, а тепло души и его самые искренние проявления. Он думал о том, как бы сам сделал для неё могилу, если бы выполз из укрытия и сам бы настиг убийцу. Думал о том, что сделал бы ее больше, украсив целым ворохов подобных цветов. Чтобы Всесоздатель точно заметил видел, как её здесь любили. Чтобы в садах его она получала всё, чего была достойна.

Гензель извинился перед духом матери за трусость, но губы словно бы сами собой произнесли совсем иные слова, точно подсказанные святым духом:

– Я не виноват.

И как бы Гензелю ни хотелось сказать то же самое, но без одного короткого слова-отрицания, как бы он ни пытался это сделать, на губах словно бы зудела недосказанность и отсутствие искренности.

Он извинился и за чревоугодие с жадностью, которые привели монстра в его подвал. А до этого частично привели к тому, что в доме в момент прихода мясника не было еды.

– Я не виноват, – произнёс он и в этот раз.

И вновь за тремя словами последовали тщетные попытки со всей свободой произнести лишь два.

Гензель вспомнил прикосновение материнских рук на плечах и макушке. Она клала руки ему на грудь, когда ребенок болел особенно тяжело. Во время той самой болезни, которая заставляла содрогаться не только тело, но и дух в страхе смерти, которая в ранние годы казалась ещё более ужасающей. И эти прикосновения дарили детскому телу такое спокойствие, уверенность и внутренние силы, что оно становились волшебной нитью, соединяющей ничтожное человеческое естество с чем-то божественным. Он помнил материнский голос, который одинаково наделял его взгляд верой и радостью, заставлял его буйную голову склониться с покрасневшим от стыда лицом. Но лучше всего он помнил чувство осознания её как своей родственницы. То непонятное, для многих приятное, а для многих и мерзкое чувство, от которого, после любых ошибок, слов и поступков, человека всё равно влечёт к другому человеку. Просто потому, что они – родные души.

Гензеля уже наконец-таки наполнило чувство спокойствия.

Но вновь он сказал то, что не желал произносить.

– Мы не скоро встретимся, мама.

Гензель уже не пытался исправить сказанное, убрав назойливое отрицание. Он лишь думал о прошлом и смирялся с возможным будущем. И по частям собирался себя нового в настоящем.

Болезненный мальчик, для которого слишком рано всем – от семьи до друзей – стала мать. Он много сбегал из дома, думая, что мир легко его примет, стоит только до него добраться. Но мир с детьми-драчунами, взрослыми, не любящими опускать взгляд, если рядом нет лордов и королей, отрядил Гензелю место только на крышах, в узких проходах в досках и стенах. И только дома он ощущал себя жителем огромного свободного мира. Доски стен вместо домов, дощечки пола как улицы. Небо, полное жарких паров, заменил потолок горницы.

Тогда мальчик хотя бы немного понял, что быть под крылом куда лучше, чем слишком рано падать.

– Я скучаю. – Он достал из маленького кармана припрятанную от монаха сладость и положил её среди цветов.

Затем встал и сделал пару тихих шажков до калитки в заборе. И слова «пока, мама» смешались со стуком древа о древо.

Мальчик видел, куда ему нужно было идти. Пробежать дальше лавки булочника. Преодолеть подъём на холм, который к тому же охвачен странной тенью кого-то, похожего на человека, но дёргающегося в неровном припадке. Нужно свернуть. Дворами мёртвых домов идти проще. Ранее там давно не бывало человека, а нынче нет и монстра. Всего лишь разрушенные и полные плесени хибары, частично разрушенные, чьи останки хорошо помогают быстрее подниматься вверх как по ступеням. Один дом, второй. Третий…

Что-то треснуло под ногой. Мальчик опустил взгляд, рассматривая склизкое существо.

Ошибка. Большая ошибка.

Жирная белая крыса издала предсмертный визг, призывая на помощь сородичей.

Гензель слышал топот мелких ножек, но вместо побега совершил иное. Он потянулся к бедному существу с переломанным хребтом. Маленькая ручка подняла толстенькое тельце, которое было снаружи пропитано влагой земли, грязью и собственной слюной, которая, как замечал Гензель, нет-нет, но стекала со ртов бродячих животных. Она была вязкой и обильной, периодически с оттенками крови. Мальчик облегчённо выдохнул, когда почувствовал под своими пальцами биение крошечного сердца и перегонку воздуха по столь же малым лёгким. Крыса. Не имея силы сопротивляться, мальчик засунул животное в карман, где ранее покоилась сладость для материнского покоя. Зверь оказался на удивление мал ростом и спокойно занял своё новое лежбище.

А вдруг монах найдёт способ исправить ужасную ошибку ребёнка. Отнятая невинная жизнь после общения с душой принятой богом казалась не просто смертным грехом, а богохульством.

Увлекшись приливом жалости, Гензель даже не заметил, как к выходу из-под пола дома, на котором стоял мальчик, начали выглядывать, заострённые морды сородичей несчастного раненного создания, смело продвигаясь вперёд.

Миг – и резкий выпад крысы чуть было не отнял у мальчика палец на ноге. Из щелей вынырнуло ещё с десяток всеядных тварей, для которых наступило пиршество.

Один прыжок и быстрый бег. Почти не разбирая дороги, Гензель устремился прочь, протискиваясь между останков стен и кустарников. Он менял положение тела и ступней там, где крысам не нужно было даже замедляться. Он начал тяжело дышать, хотя его преследователи, без малейших изменений в тоне и громкости, продолжали угрожающе пищать. И через этот писк пробивались звуки скрежета крошечных зубов.

Но стены закончились. Осталось преодолеть по широкой дороге только одно невысокое здание – и нужная крыша будет почти что над головой Гензеля. Он бежал, преодолевая крутой подъём, как вдруг, прямо перед мальчиком, вырос силуэт скрюченного, опустившего голову и выгнувшего шею, словно сломанную, существа, чудовищно похожего на человека. Тряпье вместо одежды уже в некоторых местах было порвано, из тела сочилась странного вида кровь, сохранившая алый цвет. Неестественно прищуренные глаза, над одним из которых виднелись остатки нароста, как у прочих тварей, с каплями застывшей крови, а также болезненно худые руки, крепко сжимавшие вилы. Чудовище повернулось лицом к бегущему мальчику и едко улыбнулось.

– Хжьуйна, сари, ухри—и—ин…. – неестественно растягивая словоподобные звуки, изрекло существо и нацелилось сверкающими лезвиями вил в приближающееся тельце.

Заметь Гензель раньше, как нечто выходит из-за поворота, и он бы свернул немного в сторону до того, как ровная поверхность дороги сменилась полосой препятствий, полной камней и разбитых предметов быта. Поэтому необходимо было уходить с линии атаки. Попытка отскочить в сторону помогла мальчишке не насадиться на вилы, но она же заставила наступить на плоский кусочек глины, что некогда был нижней частью расписной тарелки.

Гензель поскользнулся. Падая, он никогда не умел себя контролировать и, вопреки вере матери с небес и собственному убеждению в героичности, закричал. Закричал как самый обычный ребёнок во время игры или спешки за чем-то на кухне. Но сейчас он упадёт и сразу же побежит. Или умрёт от удара вилами. Или не успеет вскочить и подвергнется нападению крыс, и его глаза окажутся в желудке одной из крыс.

Но падения не произошло вовсе. Тонкая рука схватила ладонь Гензеля и слегка потянула назад. Это произошло столь неожиданно, что ребёнок, прежде чем рухнуть на спину, всё же оглянулся, дабы посмотреть на спасителя. Еще одно чудовище с занесённым над головой оружием. У него была возможность урвать добычу, но нечто осмысленное поселилось в единственном свисающем глазу. Страх, жалость и непонимание собственных поступков мелькнуло в нем, словно чудовище вовсе не считало Гензеля своей жертвой. Во взгляде монстра Гензель поймал тень вопроса, который простой прохожий задал бы ему в подобной ситуации во времена до чудовищ. «Ты в порядке?» или «Ты что сдурел так носиться?»

Гензель воспользовался мгновением, чтобы посмотреть туда, откуда существо вышло. Рядом с маленькой дверцей – входом в домик рабочих одного из местных предприятий, – на ступеньках сидело похожее создание, только с длинными волосами, свободными от наростов глазами, но выпяченной вперёд губой. Наросты полностью заполонили её рот, не давая своему носителю нормально есть, из-за чего тело превратилось в скелет, обтянутый серой кожей. Мятая короткая женская одежда, сильно поднятая в районе груди намного выше опущенных сосков. А на коленях у сидящего существа лежало осквернённое дитя. Короткие волосы, формы тела, как у, предположительно, женской особи. Можно было заметить, что тёмно жёлтые наросты, начав свой путь у вершины шеи со стороны щёк дошли до самих ушей, почти полностью закрыв их.

Две эти фигуры смотрели на мальчика не только с удивлением от внезапного его появления, но и с ожиданием, перемешанным с ненавистью. Словно они одновременно ждали его или кого угодно и закипали от ненависти, что Гензель остался жив. У лишённого слуха крошечного уродца комок бешено загулял по глотке, прогоняя изо рта пузырящуюся слюну. А взгляд самой высокой и худой особи медленно переходил на мужское создание, словно пытаясь глазами беззвучно передать своему сородичу кровожадный приказ.

Гензель только на секунду увидел в глазу поймавшего его монстра, смену эмоций от сожаления до ярости. Но затем лицо существа озарила вспышка истинного ужаса и боли. Пальцы, державшие Гензеля, сжались ещё сильнее до тех пор, пока на запястье чудовища не прыгнула большая чёрная, с местами выпадения шерсти и обнажением пульсирующей плоти, крыса. Рука существа разжалась, и Гензель полетел на землю, видя, как зверек попытался цапнуть его за указательный палец. Но мальчишка упал и отполз в сторону, а крыса потеряла к нему интерес, присоединяясь к своим сородичам. Они уже грызли чудовищу ступню, раздирая мелкими зубами одежду и добравшись до манящих кусков плоти.. Взбирались вверх по штанинам и под ними, ища места наиболее богатые мясом, врезались в них клыками и разрывали слой за слоем. Гензель, распластавшись на земле, видел над собой не столько человека, сколько человекоподобный ком крыс, частично ниспадающий вниз справа от своей жертвы и быстро перетекали по пыли, как по воде, к ногам женской особи. Беззвучный вопль боли и ужаса пытался вырваться из заполненных наростами уст чудища. Крысы ползли по ногам, не редко подтягиваясь на острейших зубах, высвобождая ещё больше крови. В один момент, зверьки добрались и до уродливого детёныша, накрыв своими мельтешащими серыми грязными телами. И на короткий момент, могло показаться, что женская особь кричит от нестерпимой боли голосом человеческого ребёнка.

Вскоре тела рухнули без жизни на землю, словно хрупкие скалы, столкнувшиеся со слишком крупными морскими волнами.

Гензель вскочил и побежал дальше, почему-то зная, что некоторые крысы, даже перекусив, не забыли старую добычу. За ним мчались лишь четыре крысы, но даже их бы хватило, чтобы куда медленнее, но сотворить с мальчишкой то, что их собратья и сёстры только что сделали с человекоподобными чудовищами.

Гензель забежал за угол. Здесь был склад, а нужным для парня выходом из него являлось окно, уходящее в стену, переходящую в нужную ему крышу. Внутри было темно, кроме мест, где на бочки и ящики падал солнечный свет. Где-то в самом тёмном углу виднелись силуэты скрюченных тонких людей, жадно пожирающих что-то маленькое и четвероногое.

Пока мальчик бежал и взбирался почти что прыжками по ящикам к окну, и пока крысы, бегущие за ним, пищали, всякое чавканье и любые звуки движения в том углу затихли.

Мгновение – и, проскользнув в щель окна, Гензель оказался на расстоянии прыжка от стены, сделанной на редкость прочной за счёт не столько умения мастера сколько благодаря его любви к перестраховке. Длинные, широкие и прочные металлические трубы служили укреплениями для всей конструкции, выступая за её пределы. Портившие вид многим горожанам, они нередко спасали от погонь и ненужных взглядов таких мальчишек, как Гензель.

Прыжок, который сейчас проделал Гензель, был словно кротчайший глоток свежего воздуха из прошлого. Единственный глоток, не связанный с сожалением. Нога оказалась аккурат на небольшом удобном выступе от сквозной балки. Рука же вцепилась в окончание металлической трубы.

Уверенный шаг на головку болта – и уже можно было ухватиться кончиками пальцев за край крыши. Теперь наступил момент, которым запугивала после прогулок по крышам Гензеля его мать. Нога поднялась на уровень трубы и уперлась в неё для последнего рывка тела вверх, но в этот самый миг труба застонала громче и жалобнее обычного. Гензель поспешил после толчка поддаться вперёд. Но опора уже полетела вниз, превратив толчок вперёд в удар тела по стене.

Вопреки ожиданиям, мир вокруг не замер, как во время прошлого падения, а ускорился. Из-за чего внезапное парение в воздухе по началу оказалось для Гензеля непонятными.

Это Роулан поймал мальчишку за руку и медленно пытался поднять, демонстрируя силу, какую не ожидаешь почувствовать в разносчиках книг и серебряных крестов. Когда монах втянул мальчишку на крышу, они оба встали друг перед другом во весь рост. Роулан улыбался, глядя на ребенка. А тот смущённо и растерянно смотрел то на одежду монаха, то на его лицо. Чаще всего, он оборачивался и глядел в сторону пройденного пути. Словно боясь, что проделанное окажется лишь сном и через мгновение придётся делать всё то же самое. А в особенности – увидеть тех монстров и что с ними стало после нападения грызунов.

Роулан положил одну ладонь на плечо мальчика и другой двумя пальцами взял ребенка за подбородок и приподнял.

– Я ни на мгновение не сомневался в том, что ты справишься, – отметил Роулан. – Я лишь сомневался в том, что у тебя получится всё сделать столь хорошо. И мои сомнения были… абсолютно ошибочными.

Теперь и Гензель улыбнулся собеседнику, но радость тут же погасла.

– Там были… Люди. Я слышал детский человеческий крик. И монстры. Но… Они меня не убили… Словно… Не достаточно хотели. Я не понимаю.

– Понять нужно лишь одно, юный Гензель. Твой город. Наша общая родина. Всё, что ты видишь, стало оплотом того, кого смертным стоит называть единственным словом. Врага. А Враг хитёр и в своих чертогах он хорошо изучил наши грешные души и наши страхи. А значит, будет их использовать, дабы его земная столица лишилась последних праведников. Таких как мы. В криках и взглядах многое: чувства, порочная страсть, ужас. Но в них у людей и зверей нет души. Душа есть только в том, что имеет лишь человек. В речи. Не думай о тех, кто не способен к ней. Но всячески защищай тех, кто ею владеет. А для этого… – Роулан достал из-под мантии кинжал и протянул его мальчику. – Держи. Ты заслужил. И для нашей миссии, нам обоим пригодится оружие.

Мальчик принял из рук монаха кинжал. В этом оружии смешалась тяжесть, осознаваемая лишь ими двумя, что, когда плотные кожаные ножны коснулись маленькой руки, Гензель почувствовал себя сильнее. Красивые, почти идеальные по форме красные и зелёные светлые камни были умело вставлены в отверстия на одной стороне кожаного чёрного хранилища для тонкого, по сравнению с кухонным ножом, клинка, который в районе кончика походил больше на игру швеи, а не на грозное оружие воина. Рукоять была под стать новому владельцу: серебряная в основной часть рукояти с тёмными зелёными камнями внутри. Она расширялась посередине, как раз оставляя узкие кольца с двух сторон для указательного пальца и для мизинца. Гарда была в пятую длины клинка и имела с двух сторон заострённые края с прямыми углами. Настоящее произведение искусства.

Гензель видел солдат и рыцарей. Даже раз видел на базаре убийцу. Но подобное оружие рассматривал впервые.

– Что это за кинжал? – спросил Гензель, изучая новое имущество и борясь с желанием резко взмахнуть, чтобы вспороть воздух.

– Милосердный, – ответил монах. —Понимаю, в пору мира милосердным назовёт оружие только дикарь. Но если есть нужда видеть и, скрепя сердце, творить смерть, лучшего в милосердии, чем это оружие, не найти. Один точный удар под руку с хорошим углом – и клинок доберётся до сердца или до легкого. Насчёт непонятного слова не задумывайся. Давай. Клади его в карман, и мы двинемся в путь.

Гензель опустил взгляд и, вспомнив, свободной рукой аккуратно извлёк из кармана своего раненного пленника, который уже давно молчал, тяжело дыша.

Роулан слегка поморщился. Но уже в следующий момент посмотрел на животное с интересом.

– Интересные вещицы в твоих карманах, юный Гензель.

– Я чуть его не раздавил. Ногой. И если бы ушёл… Я думал, убийство грешно и по отношению к ним.

– Ты правильно думал, – заметил Роулан, не отводя глаз от животного и отрывая от подола своей мантии (или от чего?) небольшой кусок ткани. – Это создание не умрёт. И по завершению нашего похода, мы найдём для него новый дом.

Спокойным быстрым движением Роулан перехватил крысу и завернул её в ткань и положил в поясную сумку, сокрытую до этого под длинными одеждами.

– Отправимся же теперь в путь, юный Гензель. Или у тебя есть ещё какие-либо секреты? – спросил Роулан, улыбнувшись самой своей тёплой улыбкой из тех, что доводилось видеть мальчику.

– Нет. Больше ни одного. Ни о настоящем. – Гензель в последний раз посмотрел на заброшенный дом с небольшой башней на крыше. – Ни о прошлом.

И они пошли по крыше, с тоской разглядывая вид прогнившего и пожирающего себя города.

Пожары словно бы стремились поймать в алые паутины пролетающих в небесах птиц. Такими ровными казались линии, по которым пламя в некоторых частях города передавалось от дома к дома. Огонь пожирал всё, и от этого некоторые дома падали, складываясь под весом ещё целых крыш. Под некоторыми подпорками виднелись останки раздавленных людей.

Ярче всего горела таверна, верхний дом которой был отдан прошлыми хозяевами города под роскошное публичное заведение, огонь от свечей в котором когда-то аккуратно пробивался через красные занавески, отбрасывая необычное розоватое свечение на улочки. Теперь природный огонь пожирал стены заведения, а вместо сладостных криков и стонов, можно было услышать только треск разгорающегося пламени.

Горела, но продолжала вертеть двумя оставшимися лопастями, мельница. А вот дворец, возвышавшийся над всеми строениями, не познал на себе огня, поскольку был полностью сделан снаружи из камня. И огромные ворота, укреплённые металлом, не верилось, что способны пропустить внутрь даже малый язычок огня.

Люди или их дьявольские пародии носились внизу, путаясь с крысами и немногими бродячими котами и собаками. В одной стороне, рядом с той самой горящей таверной, почти голая женская особь не то что с наростами, но с раздутой каждой частью тела, особенно шеей и пальцами на руках, пыталась сожрать нечто четвероногое и была прервана другим человекоподобным существом, которое с налету впилось и вырвало кусок горла сопернице. В другой, бледные, как сама смерть, детские особи закидывали ворону камнями, после чего разрывали упавшее тело почти поровну и поедали. Но всё то, что творилось на улицах, было куда как менее жутким и ужасающим по сравнению с происходящим у самого дворца.

Существа бродили из стороны в сторону, и большая часть из них уже не имела человеческих черт. Тела их состояли из наростов. Сталкиваясь друг с другом, они то проявляли убийственную агрессию, то спокойно расходились. Баррикады представляли собой окружившие дворец плотным кольцом перевязанные между собой копья, на которые были насажены несколько особей.

О трупах, разделивших орды крыс по разным уголкам города, говорить даже не приходилось. Между крыш, по которым приходилось перемещаться монаху и мальчику, были заранее проложены пути из надёжных плотных досок, установленных заблаговременно самим Роуланом.

– Вот. Держи, – сказал монах, протягивая Гензелю флягу воды и сладость. —Героизм и невозмутимость – это хорошо. Пока не упадёшь в беспамятстве от слабости.

– Спасибо, – ответил Гензель и начал пить воду, но пока не притрагиваясь к еде. – А вы дадите другой кусочек рахат-лукума крысе?

Монах повернулся к своему спутнику вполоборота. На правой половине лица Гензель увидел намёк на улыбку.

– Готов начать пост ради другого живого существа?

– Да. Готов! – почти что с вызовом и без каких-либо размышлений ответил Гензель.

Рука монаха отправилась под подол одежд, после чего из одного кармана лакомство перекочевало в другой.

В поясной сумке послышалось тихое чавканье и шуршание. Словно бы существо собиралось принять наиболее удобную позу, поняв, что ему не выбраться из своего нового жилища, но оно является именно что жилищем, а не желудком некоего злого существа.

Гензель улыбнулся и тоже угостился сладостью. Сразу после этого монах бросил через плечо кусок белого хлеба. Мальчик отреагировал быстро, схватил его и засунул в рот примерно половину, жадно поглотив затем и остаток хлеба. Кусок был посыпан и пропитан некими чудодейственными специями, дающими возможность Гензелю прочувствовать на кончике языка едва ли не все вкусы, какие он только испытывал в своей недолгой жизни. Кроме сладкого.

– Нравится? – спросил, не замедляя шага, Роулан.

– Да,– ответил, торопливо жуя, Гензель.

– Тогда рад буду видеть тебя среди будущих послушников.

– А меня там научат так же хорошо стрелять из лука, как это делаете вы?

– Это навык, приходящий с нуждой. Необходимый для выживания. И, к слову, выполнения нашей с тобой миссии.

– К слову о миссии, – Гензель словно бы вернулся из недалёкого путешествия, вспомнив о том, с чего началось путишествие. – Для чего вам оказался нужен я? Я не боец. Не мудрец. Да и внутри дворца не был ни разу.

– Мне и всему людскому роду нужно то, что дано тебе сейчас, в твои годы природой. О большем узнаешь, когда дойдём до дворца. Но помни, ты достаточно смел и силен, чтобы справиться со всем, о чём я тебя попрошу. Иначе бы я не просил, ведь так?

Со стороны обоих путешественников раздались смешки.

Внезапно, мимолетная радость омрачилась криками среди дорожек.

Это был чистый, не опороченный женский голос, неистово взывающий у всех существ с сознанием о помощи. И ему вторил крик маленькой девочки. Звуки доносились снизу, в стороне от крыши, на которой ныне стояли монах и мальчик. Там, откуда летели к ним крики, стояли шатры бродящих циркачей, занявшие половину главной площади, потеснив немного прилавки торговцев и центральную композицию. Когда-то там росли деревья. Век от века разные в зависимости от желания хозяев города. Так, в год рождения Генза и до начала сошествия ада на землю, центр города украшала прекраснейшая яблоня, плоды на которой были столь сочными и крупными, что считались угощением, достойным каждого, но только лишь в самый солнечный праздничный день. Похожий на день, когда у Гензеля прорезались зубы. Говорили тут и там, что когда беременная жена короля разродится ребёнком, он приведёт всю страну и особенно столицу к поре, когда необходимо будет сажать второе и третье подобное древо с чудесными плодами. Но, стоило начаться ужасу, и людям стали не нужны плоды, делающие существование более похожим на жизнь. Им нужна была свобода от ужаса. И желательно с возданием по заслугам тем, из-за кого, как кажется простому люду, этот ужас и воцарился.

Так яблоня с вкуснейшими плодами быстро освободила место для помоста с высоким деревянным шестом, у подножья которого всегда было много хвороста. А порой вдвое больше пепла. Этот пепел раньше был чудовищами. Одними из первых. Их было не так много, как нынче. И посему рядом с местом костра всегда было полно людей, кучковавшихся всё ближе и ближе, лишь бы занять место с лучшим видом. Будь чудовища хоть немного умнее и похожими на людей, наверняка делали бы нечто подобное с обычными детьми божьими.

Не сговариваясь, ведомые одним лишь любопытством, монах и мальчик поспешили к крыше, которая была ближе всего к источнику человеческих звуков.

Роулан медленно снял с плеча лук и достал из колчана за спиной две стрелы. Одну зажал между мизинцем и указательным пальцем, вторая же быстро нашла своё место на тетиве. Монах пригнулся, присел на одно колено и стал осматриваться. Гензель, ещё не видя обстановки внизу, быстро опустил голову и корпус чуть вперёд, сгинаясь, чтобы быть на одном уровне с Роуланом.

Внизу, к самому маленькому из шатров, быстрой походкой подходил монстр. Скрюченный, сгорбленный. В украшенном тёмной бордовой сеткой красном шутовском костюме. В руках он держал по два или по три ножа, по всей видимости, предназначенных для метания в мишени. Живые или мёртвые. К тому же шатру двигались двое практически полностью голых монстров, один из которых избрал для себя передвижение на скрюченных ногах, прильнув к земле с частичной опорой на кончики пальцев на руках. Они периодически отводили глаза от своей желанной цели, глядя на огни высоких факелов, стоявших за двумя углами палатки.

Стоило четвероногому человекоподобному существу напрыгнуть на одну из стен шатра, как оттуда тут же выскочили и побежали в сторону длинной лестницы, идущей к архивным закромам банка, две фигуры. Обе в платьях и с длинными волосам, различные только лишь по росту. Высокая и весьма крепко сложенная женщина и её маленькая, хрупкого вида дочка, которая, тем не менее, знала, насколько важно сейчас быстро бежать.

– Неразумные, – процедил сквозь зубы священник, поднимая над головой руки, державшие лук и, опуская их, натянул тетиву.

За убегающими незамедлительно началась погоня. Все три создания, не сговариваясь, единой мелкой гурьбой устремились в их сторону. Похожее на шута нечто с ножами начало смеяться, и звучало это так, словно некто из-под земли рискнул вскипятить зловонное, полное живности, болото, дабы то стало похоже на воду в котле, висящем над медленным огнём. Монстр перехватил все свои острые орудия в одну руку и, быстрым движением вырваd из земли факел, пошёл с ним наперевес, словно понимая, что в конченом итоге женщина и девочка окажутся в тупике, петляя по улочкам или спускаясь в хранилище банка. Двое других чудовищ лишь развернули свои тела в направлении жертв и продолжили неумолимое движение.

– Юный Гензель, – обратился к мальчику Роулан, ища костяшкой большого пальца место в районе скулы для правильного натяжения тетивы. – Поищи место для спуска с крыши в эту сторону города и будь готов бежать туда после первого выстрела.

Гензель удивился.

– Мы им поможем? Рискуя жизнью?

– Забыл спросить, – монах уже прищурил глаза, полностью закрыв один, —ты хочешь?

И вновь за Гензеля ответил некий внутренний голос, которому невозможно сопротивляться и который всё равно вырвет ненужные, по его замыслу, слова, не дав им вырваться.

– Да, хочу.

– Тогда действуем.

Взгляд Гензеля быстро скользнул по краю крыши здания, на котором оба путника-спасителя находились в данный момент. И уцепился за лесенку из приставленных вплотную к стене коробок, которые, уходя вниз, касались стены весьма широкого шатра тёмно-алого цвета. То были припасы, которые странствующие артисты успели расставить по своим местам, но ни одним из которых не успели воспользоваться, чтобы радовать, чуть пугать и поражать простых жителей города и особенно детишек.

– Готово! – крикнул Гензель, сам того не понимая, отдав соратнику приказ.

Стрела соскочила, полетев вперед, оторвавшись от расправляющейся тетивы.

Мальчик успел, по меньшей мере, два раза вдохнуть и выдохнуть, прежде чем увидел, как идущее за жертвой последним существо на четвереньках резко подалось вперёд и упало на землю. После падения и из-за попадания стрелы один из наростов словно бы взорвался, извергнув из себя и вовнутрь мерзкую тёмную, мутную жижу с примесью жёлтого. Другое четвероногое, будто услышав нечто странное, повернулось и тут же встрепенулось, вытянуло задние конечности и плавно, с животной осторожностью, начало перебирать передними, готовясь приблизиться к мёртвому сородичу. Существо глядело на торчащую из его тела стрелу, словно не думая о том, что может подвергнуться опасности, а вспоминало об этом предмете. Как о части некой прошлой жизни. Словно бы оно точно знало, как этим предметом пользуются люди.

Роулан вскочил, , стиснув зубы, и заметил, что убийство обладателя факела и ножей вызвало лишь слабый интерес со стороны остальной троицы. Он быстро повернулся к Гензелю, и тот без слов, понял, что должен делать. Мальчишка ринулся с места, так же без слов уводя монаха за собой к коробам. Вместе, один за другим, они пробежались по крепкому дереву и оказались на одном уровне с четвероногим, которое уже определило по звуку, с какой стороны ждать или угрозу, или будущую жертву.

Гензель пробежал слишком далеко и инстинктивно подался за пределы стены шатра, встретившись лицом прямо с тварью.

Оно по животному прильнуло к земле и, как ящерица, устремилось к мальчику. Тот же, испытывая не ослабшее и на йоту желание побыть героем, извлёк из кармана кинжал и взялся одной рукой за рукоять, а второй – за средину ножен. Стоило твари преодолеть две трети расстояния до него, Гензель резко развёл руки, отпуская ножны. Инкрустированное камнями нечто, хранившее в себе клинок, ударилось о землю.

Мальчик точно знал, как выглядят взмахи меча. И, когда Гензелю показалось, что тварь находится на достаточном расстоянии для удара, он резанул оружием по воздуху. Но так и не встретил сопротивления со стороны плоти и остатков одежды. Кончик кинжала пролетел высоко над головой четвероногого и тому почти что не пришлось уклоняться. Оно лишь немного дёрнулось от неожиданности и удивления, вызванных поступком жертвы. Не прошло и трёх мгновений, как, глядя прямо в лицо ребёнку, лысое существо с редкой порванной человеческой одеждой и с глазами, зрачки которых были подобны центру алой паутины, прыгнуло вперёд, придавив немалым весом Гензеля к земле. Его рука с кинжалом застыла в неудобной позе: ладонью к плечу второй руки. Мальчик пытался бить прямыми ногами чудище в грудь и в живот, но ему не хватало сил сделать так, чтобы оно что-то ощутило. А четвероногое существо приближало свою морду к голове и, особенно упорно, к шее ребёнка. Оно тянулось не просто к глотке, а к месту, где плечи переходили в шею, и его не волновали слабые попытки Гензеля отвернуться.

Внезапно, над туловищем твари пролетели ноги, спрятанные под рясой. Тварь обернулась в сторону священника, который уже уложил на тетиву вторую стрелу. Но выпускать её не пришлось. Гензель бросил кинжал на землю, подхватил его свободной рукой и вонзил в плечо монстру немного ниже головки плечевой кости. Чудовище взвыло. В этот момент монах с силой ударил ногой тварь в рёбра, из-за чего та перевернулась, освобождая маленькую жертву.

– Сейчас! – крикнул Роулан, перенаправляя лук и выпуская стрелу в спину уходящему метателю ножей.

После выстрела монах тут же побежал в след за выпущенной стрелой.

В это же время Гензель взобрался на поваленную тварь и ударил клинком ещё несколько раз. Колющим резким движениями, словно желая двузубкой подхватить кусок мяса на тарелке.

Он повторил данное движение несколько раз, проталкивая свой клинок всё глубже и глубже в подмышечную впадину под рукой, поднятой в попытке схватить Гензеля за горло.

Мгновения сопротивления и трепыхания жизни в дряблой, но тяжёлой груди, – и руки, подобно векам, опустились. Гензель смотрел на результат своих действий. На результат, который, как надеялся ребенок, не будет после слов Роулана хоть сколько-нибудь считать грехом. Но тяжесть, странная и новая, несравнимая с тяжестью от вида могилы матери, всё же взобралась на плечи мальчика, и тот, упав и перевернувшись на спину, не мог подняться,чтобы вернуться к Роулану.

Через пару минут монах, женщина и девочка вышли из подземелья замка. На короткий момент мужчина изобразил на лице искреннее удивление и страх, после чего побежал к Гензелю. Но остановился и улыбнулся, как только Гензель приподнялся, сел и доставал окровавленный кинжал из тела поверженного врага. Гензель потратил всё время, проведенное в одиночестве, чтобы всмотреться в лицо мёртвого чудовища. Генз знал, что оно не было человеком, но из-за этого знания каждая человеческая черта его внешности будто искажалась. Он думал, что произошло со злым духом, когда телесная оболочка служителя Ада была умерщвлена. Отправился ли он в чертоги или же ждал момента для перерождения в чём-то похожем. И данные вопросы смывались теми, в которых тварь представлялась чем-то, что некогда было человеком. Где сейчас разум и душа этого человека? Дозволено ли было отправиться душе праведника на небеса, если тело его теперь носило в себе кровожадное зло? И не пожелает ли обладатель души человеческой, сама душа, отомстить убийце его тела? Например ходатайством о ссылке души несчастного ребёнка в недра.

Роулан всё же подошёл к Гензелю, переступив через мёртвое тело. Он опустился на колено и положил руки на плечи мальчика. После этого, монах, не осматривая тела ребёнка, спросил:

– Ты не ранен? Всё хорошо?

Гензель невольно, словно повинуясь некой музыке в разуме, медленно поднял голову и взглянул в глаза Роулана. Также медленно он поводил головой из стороны в сторону.

Единственным, на что отвлекся монах, стала рука мальчишки, всё ещё сжимающая оружие. Она дрожала.

– Я видел таких людей, как ты, – сказал Роулан. – Добрых людей. Не слишком добрых. О, нет! Но достаточно добрых, чтобы быть примером истинных христиан для менее праведных. Само существо протестует против греха, даже если в действии есть хоть намёк на него. Убийство – ужасно и непростительно. Но только если оно не творится во имя защиты жизни, здоровья и души служителей Бога. И во имя защиты самой веры, которая должна процветать на земле. Ведь именно она даёт нам в будущем таких добрых людей как ты. Те люди, которые так похожи на тебя, они долго сомневались, но встали. Встали с оружием и без страха поднимали его. Дабы люди, идущие за ними, не опускали голов.

Роулан положил свою ладонь на руку мальчика с кинжалом и гладил и чуть сжимал её до тех пор, пока дрожь не стала еле ощутимой. Когда это почувствовал и сам Гензель, монах поднял руку и отклонился назад.

Мальчик подался вперёд, подняв свободную руку и положив её на плечо, а затем и на спину собеседника, приобняв его и прижав к себе, чуть было не повалив на землю.

– Спасибо, – только и сказал он.

– Давай. Я знал, что ты справишься. Что ты со всем справишься.

С этими словами Роулан обнял обеими руками Гензеля и, вставая, поднял мальчика на ноги. Тот уже держался уверенно, не дрожа и не шатаясь, уверенно держа в руке кинжал. Оба смотрели друг на друга под открытым небом с тенями улыбок на лицах.

– Твоё оружие требует ухода, – отметил Роулан. – Протереть клинок и вернуть в ножны нужно. Да и познакомиться со спасёнными во многом благодаря тебе людьми стоит. Вы все втроём заслуживаете этого.

Монах похлопал Гензеля по плечу.

– Мне они обе показались достаточно милыми. А девочка примерно твоего возраста, – добавил он.

– Подождите, – поспешил прервать попытку Роулана уйти Гензель. – А вы куда же?

– Нужно быть уверенным, что наша малая война закончена. И никакие родственники погибших королей не захотят прийти и отомстить, – разводя руками и сделав пару шагов спиной вперед, ответил священник, всё же уйдя к границам центра города осматривать все прилегающие дорожки.

Гензель вонзил клинок в землю, чуть согнув ноги, и медленно извлёк, тем самым очищая лезвие. Вскоре клинок Милосердного вернулся в ножны, и Гензель встретился лицом к лицу со спасёнными.

Высокая женщина, сочетавшая в себе как внешнюю милоту и невинность, так и силу человека хоть немного, но знакомого с физическим трудом. Широкие плечи плавно переходили под платьем в менее широкие, но мощные по меркам горожанки, руки. Казалось, что не так давно, она была полной, но теперь в районе талии её одежда болталась.. Ноги были босы. Но недавно. Поскольку кроме небольшой ранки рядом с большим пальцем не виднелось и следа от мозолей. Возможно, слетели при побеге от монстров.

Куда большее внимание привлекла девочка. Она была немного выше Генза. Сложено в плечах хорошо, но талия была не результатом голода. Длинные каштановые волосы ниспадали на плечи. Растрёпанные пряди чуть закрывали правый глаз девочки, а при порывах ветра поднимались, точно легкий занавес. Зелёные глаза так прелестно отражали свет, идущий от огней и от небес, что в хороший день они бы казались самой настоящей частью мира, а в плохой— единственной настоящей. Украшений ни короткие пальчики, ни тонкая шея, которая внизу плавно становилась чуть шире, словно скульптор этого тела желал подчеркнуть крепость детского естества, не знали. Ножки, выглядывающие из под коричнево-зеленого платья с тонкими голубоватыми нитями, были обуты в туфельки на едва различимой подошве в раза полтора больше, чем ступни девочки.

– Спасибо вам большое, юный сэр. Меня зовут Вельгилья. А это… – она аккуратно взяла девочку за плечи и чуть подтолкнула вперёд.

– Мама! – возмущённо произнесла маленькая леди. – Я сама.

Она дернула плечами, скидывая с себя руки родительницы, и сама сделала пару уверенных шагов в сторону мальчика, на ходу войдя в поклон, который чуть не перерос в конфузное падение на своего спасителя.

Гензель вежливо склонил голову и верхнюю треть туловища, как видел в небольших пабах и на дорогах, где мужья и вернувшиеся неженатые воины приветствовали красивых дев и барышень.

– Спасибо. Вы спасли нас, – сказала она, поднимая голову и откинув закрывающие глаз волосы так, что они оказались невероятно мило взъерошены. – Меня зовут Греттель. А вас, юный воин?

И Гензель утонул в улыбке полной благодарности, приветливости и интереса, за которую он решил хвататься всеми частичками своей души, дабы лучше узнать прелестную новую знакомую.

Общение полилось рекой с двух сторон. Мальчику приходилось приспосабливаться, чтобы говорить с каждой на понятном языке. С одной, младшей, разъяснялся более простыми словами, что ожидаемо от ребёнка возраста Гензеля. Темой разговора со взрослой Вельгильей были жалость к Гензелю из-за мира, в котором дивному ребёнку пришлось жить, а также тщетные попытки узнать что-то о прошлом мальчика и его родителях. Женщина хвалила сорванца за его манеры, смелость и красоту, но всё же призывала быть немного смелее в разговорах.

Гензель смотрел на нее и видел то, что видел иногда на лице своей мамы. Усталость и страх за сына, которые скрывались за искренним желанием, чтобы он верил, что все нормально. Он знал, что взрослые в этот момент притворяются и что им тяжело. Но знал и то, что лучшее что может сделать ребенок в такой момент- подыграть.

Мальчику особенно нравилось общаться с прекрасной и милейшей Греттель. Каково же было искушение Гензеля соврать. И ни раз. И о том, что убил монстра с одного удара, что сбежал от резвых крыс, как долго и упорно учился фехтовать столь малым, но смертоносным оружием. Но вранье не сорвалось с его языка пустым бахвальством, а еще налились румянцем, когда он честно произнес:

– Я испугался. Но когда мне дважды помог Роулан, я почувствовал, что действительно могу сделать что-то большее. И тогда сделал это…

Он легко мотнул рукой в сторону мёртвого тела.

– А до этого указал ему как к вам спуститься, – добавил Гензель, быстро проговорив все слова, не задумываясь о том, как хорошо их на слух разберут его собеседницы.

– Вы так смелы! – сказал девочка. – Хотела бы я быть хоть в половину столь же смелой.

Греттель вздохнула, опустив взгляд. Её мама подошла к девочке и положила руку на плечо, чуть сильнее зажав, чтобы дочь не смогла ее скинуть.

– Греттель, ты смела. Слышала, что сказал Гензаль? Он боялся. Но начал действовать, когда это было необходимо. Совсем как моя доченька, – женщина потрепала свободной рукой волосы девочки. – Когда нас стали обступать, я совсем не думала о том, чтобы уходить, а уж тем более убегать. Но именно моя бойкая Греттель схватила свою глупую мать за руку и потащила за собой прочь из того шатра, который мог стать нашей усыпальницей.

– Мама… – произнесла Греттель, раздув, как меха в кузнице, щёки и губы.

– Вы смелы и красивы! – пылко воскликнул Гензель. – Уверяю вас.

Он произнес это так быстро и уверенно, как будто ещё секунда промедления – и обе берышни уже никогда бы не поверили ни единому его слову.

Девочка улыбнулась и парой быстрых движений придала волосам подобающий вид.

– Кто-то смеет смущать моего юного Гензеля? – с напускной и наивной суровостью сказал внезапно объявившийся Роулан.

– Уверяю вас, святой отец, – заступилась за себя и за свою дочь с улыбкой Вельгилья. – Единственный, кто здесь хоть кого-то смущает – это ваш храбрый спутник. И смущает исключительно… – стало понятно, что словарный запас женщины сгорал, как подожжённая нить, и она отчаянно пыталась подобрать нужные фразы. – Несуразностью соответствия своего возраста и духа. Смелости.

Женщина добавила последнее слово в спешке. Видимо поняв, что его-то она и искала.

Гензель, Роулан и даже маленькая Греттель посмеялись, сначала смутив Вельгилью, но потом заставив присоединиться к остальным.

– Ну, надеюсь, мой юный друг не отбил у вас желание познакомиться с нами получше? Скажем, там, вокруг одного из этих дивных факелов, – предложил новым знакомым Роулан.

Девочка и её мать согласились без раздумий и пошли, минуя Гензеля. И, когда Греттель проходила совсем рядом с мальчиком, он услышал урчание у той в животе.

– Ты давно не ела? – спросил Гензель, понимая, что сам бы точно не ответил правдиво на этот вопрос.

Девочка смущённо улыбнулась.

– Если вы про питание… – сказала она, – …честно, два или три солнечных дня назад.

Гензелю хотелось сейчас попросить Греттель перестать говорить с ним как с взрослым. Но решил, что прежде следует хоть немного накормить девочку. Хоть и не знал пока, как это сделать.

– Тебе дать лукума, деточка? – вовремя спросил Роулан, вернув робкую улыбку на лицо девочки.

Но у Гензеля предложение Роулана вызвало лишь грусть. Он знал, что малого кусочка сладости девочке точно не хватит. Он уже думал отправиться на поиски пропитания по чужим домам, но одна мимолётная мысль о, ворвавшемся в его старый дом мяснике изменила его планы. Он подумал о содержимом тех коробок, по которым они вдвоём с Роуланом спустились на землю, чтобы спасти беглянок. Гензель Подошёл к ящикам и, вздохнув, приготовившись к тому, что может выглядеть немного глупо стал с силой ударять остриём кинжала в деревянные стенки кубов. Один. Второй. Третий. Оружие либо встречало на пути что—то слишком мягкое и лёгкое, или же напротив слишком твёрдое, чтобы быть связанным с едой. Осталось всего три ящика, стоявшие друг на друге. Парень подошёл к этому столбику и прильнул к верхнему из ящиков, готовясь услышать звук ещё более чёткий чем при пробивании предыдущих. Удар. Маленькая рука уже стала уставать от монотонной работы,

И вот после треска древесины, послышался звук резкого проникновения во что-то мягкое, но плотное. То, что легко впускает, но с трудом отпускает даже тончайшее лезвие. Гензель улыбнулся, вспоминая те времена, когда сам, будучи голодным, наблюдал за тем, как мама резала что-то, принесённое с рынка или ярмарки.

Два других удара дались с удивительной лёгкостью. А лопающийся звук наполнил юное сердце искренней радостью.

Наконец, убедившись в том, что в трёх ящиках может быть что-то съестное, мальчик снял верхний ящик и поставил его на землю перед собой. Прежде чем вскрыть крышку, он пару раз вздохнул, нет-нет, но прогнав в голове слова, которые бы достойно звучали из его уст при подношении обеда девочке, её матери и монаху. А также фразу, которую он бы мог со всей накопленной скромностью сказать девочке, чтобы она приблизилась к статусу дамы его маленького, но храброго сердца.

Когда блистательная речь была придумана, кончик ножа аккуратно проник под крышку между соприкасающимися частями деревянного ящика, и мальчик воспользовался рукояткой и оставшейся вне ящика третью клинка как рычагом. Пробивать ящик оказалось куда как проще чем вскрывать его. А вместо короткого и громкого стука пришлось слушать протяжные звуки сопротивления древесины. Наконец крышка поддалась, и ребёнок сумел сорвать её с ящика голой рукой. Внутри, ограждённые от дерева тонким слоем ткани, какую обычно используют для мешков, лежали яблоки. Все красные, крупные и местами с вмятинами, говорившими не столько об испорченности, сколько о сладкой мякоти.

Подобное начало воодушевило мальчика, и он, предварительно взмахнув руками и вдохнув воздух, начавший пропитываться терпким ароматом свежих фруктов, быстро вскрыл второй ящик. В отличие от первого, он был доверху заполнен морковкой различного размера и формы. Гензель только пожал плечами, в глубине души радуясь любой еде, но чуточку все же разочарованный.

Третий ящик вскрылся быстрее всего, поскольку был заколочен ещё хуже предыдущих. В момент открытия и на протяжении нескольких минут после, Гензель отказался верить своим глазам. Запах теста смешанного с яблоками и заграничными сладкими плодами поднимался с поверхности и глубин того, что лежало в ящике. И Генз жадно вдохнул этот пьянящий аромат. Пускай от находки не веяло тем, что мальчик ценил в подобном более всего. Чувством тепла, уходящего под небо. Но один вид найденного клада вгонял ребёнка в истинный восторг.

Пряники. Круглые, квадратные, фигурные, напоминающие нарисованные облака или головы лесных и городских зверей. Покрытые тонкими слоями чёрной корочки, которые, словно острова в океане, разделялись светло коричневыми путями. Каждый с полторы ладони Гензеля и все, кроме одного, попавшего под горячую руку мальчика, целёхонькие. Сердце ребёнка было готово вырваться из груди. И он, чтобы удостовериться , что это не сон, схватил и сунул один из пряников в единственный свободный карман, крепко его там сжав. Он был твёрдым, но при сильном нажатии пальцами рассыпался мелкой крошкой. Не тёплый, но и не холодный, а самое главное – самый настоящий.

Гензель пожирал весь ящик голодным взглядом. Впервые за долгое время он вспомнил, что значит путать реальность с добрым приятным сном, а не с ночным кошмаром.

Мальчишка ощутил на себе вопросительный взгляд монаха, который был готов вот-вот его окликнуть, затем важно хмыкнул и, бросив себе за спину «Иду!», поднял ящик с морковкой и пошёл к собравшейся троице.

Они сидели вокруг оставшегося в земле высокого факела и беседовали пока что о чём-то не особо важном.

– И какая же у благородных разбойников нынче добыча? – спросил Роулан, по непонятной для Гензеля причине погладив свой лук.

– Никакие мы не разбойники, – фыркнул мальчик, явно зазнавшись и-за того, что его находки назвали добычей. – А в ящиках так… Ничего особенного.

«Ничему» мать с дочкой оказались более чем рады, переглянувшись со священником, взяв по одной морковке. Роулан же ухмыльнулся и, потянувшись за своей первой долей, внимательно посмотрел на худющие бёдра Гензеля.

– Смотри, про себя не забудь, добытчик, – хмыкнулРоулан, задорно откусывая узкую, как кончик лезвия, часть моркови.

– Да… Конечно. Не забуду. Но потом, там ещё кое-что есть, – сказал Гензель, заранее расстроившись провальной попытке удивить, в том числе и монаха.

Мальчик ушел и вернулся уже с ящиком пряников.

Мать Греттель, по всей видимости, не сильно жаловала больно сладкую пищу, но широко улыбнулась, когда её дочь, поражённая искренним счастьем, ахнула.

Гензель получил снисходительный кивок Роулана, материнскую благодарность от Вельгильи и восторженный безмолвный взгляд Гензель. Последний и без слов оказался для юного сердца дороже всего на свете.

Мальчик рассказал сверстнице о некоторых событиях: как с лёгкостью нашёл припасы, чуть подробнее поведал о своём первом убитом чудовище. Греттель же рассказала о том, как обладатель метательных ножей и факела завёл её с матерью в угол, из которого было не выбраться. А создание всё шло и шло медленным шагом, как лиса, завидевшая одинокую курицу. И когда существо поднесло факел ко рту и открыло рот, прямо между двумя рядами кривых зубов пролетел наконечник стрелы Роулана. Последний выдох вырвался изо рта создания, и огонь на конце факела чуть отдал перед его лицом несколько языков в потолок.

От Гензеля почти полностью ускользнула интереснейшая деталь. Греттель, говоря в том или ином русле о чудовищах и преисподней, избирала весь тоскливый и даже не лишённый жалости тон. Конечно же, монахи обычно не учили людей стрельбе из лука, но он, Гензель, уже проявил себя достаточно, чтобы после выполнения их с Роуланом миссии для него сделали легендарное исключение. А также оказалось не лишним разрезать очищенным от крови кинжалом для девочки парочку или тройку пряников, чтобы той было проще их грызть.

– Миссия? – вежливо спросила у Роулана Гензеля.

– Да, миссия, – ответил Гензель. – Мы собираемся найти ключ от врат города и освободить его весь от чудовищ.

– Это правда? – женщина перевела взгляд с мальчика на монаха. – Вы думаете, что сможете спасти город и спастись сами?

Роулан кивнул.

– Нечистых больше уже не становится. А благодаря нам – даже меньше. Мы сможем пробраться в замок и найти ключ.

Девочка чуть поёрзала на одном месте, из-за чего Гензелю захотелось сейчас же приблизиться к ней и обнять.

– Что-то не так, дитя моё? – спросил Роулан Греттель.

Та немного покачала головой и отвернулась в сторону Генза. Вельгилья положила руку на маленькое плечо и, глядя не на собеседника, а на дочь, сказала монаху:

– Один из первых… Нечистых, с которыми нам обеим пришлось столкнуться… На нём был облик её отца. Моего мужа. Честнейшего из людей, которых я видела. Простите святой отец, но, даже видя служителя церкви, я не изменю своих слов. Мы не проявили вашей с мальчиком храбрости и единственное, что смогли тогда сделать – это сбежать. Трусливо. Но… Оно было так на него похоже. Я схватила со стола нож. Но греховно подумала, что скорее вспорю себе горло в приступе безысходности, чем причиню вред этому телу. С тех пор моя милая дочка видит в этих существах нечто человеческое. Нечто родственное нам с вами. Вы простите её. Уверена, по пришествию мудрости и прошествии нескольких лет она всё поймёт.

– Всё нормально, дитя, – тихим успокаивающим тоном произнес Роулан. – Твои чувства искренни и понятны в самом светлом из смыслов. Может звучать неправильно, но сочувствие даже тем, кого все считают чудовищами – величайшая из добродетелей, которую, к сожалению, не дано познать даже многим моим братьям.

Греттель даже чуть улыбнулась и повернула лицо, чтобы её реакцию увидел Роулан.

Монах улыбнулся в ответ.

– А куда вы направлялись? – спросил Гензель, найдя в этом вопросе предлог, чтобы снова незаметно сблизиться с Греттель. —Ещё до этого ужаса всем говорили держаться подальше от этой части города.

Женщина опустила взгляд в землю и всё же сказала:

– Ходят слухи, что из подземелья этого банка есть потайной ход. По нему вроде бы уже сейчас можно было бы выбраться за пределы города. Мы не столь смелы, а для меня самое важное – спасти свою дочь.

Роулан и Гензель с удивлением переглянулись.

– Я о подобных слухах… и не слышал даже. Где же они находятся?

– Мой муж, – начала объяснять женщина, – был лицом, приближенным к офицерству. И слухи об этом ходили именно среди них.

– Правдоподобно, – сказал Роулан с явным желанием стиснуть зубы из-за неких возникших мыслей.

Гензель смотрел на монаха молча, выжидающе и волнуясь. Он уже знал, что согласится с любым решением своего спутника, но что-то внутри словно кричало, чтобы они шли по намеченному пути к замку.

– Можно проверить, – признался Роулан. – Хотя я и не знаю, что лучше. Если проход действительно есть, им наверняка успели воспользоваться некоторые чудовища. И кто тогда сможет что-то сказать о безопасности за пределами столицы?

– Можем просто сходить и посмотреть, – подсказала Греттель. – Нет. Мы просто должны это сделать.

– Я пойду первым! – сказал, резко вскакивая на ноги, Гензель, хватаясь за рукоять своего кинжала.

– Прошу, подожди, храбрый юноша, – со слабой улыбкой на устах ответила Вельгилья.

Куда более широкая и светлая улыбка озарила лицо Греттель, глядевшей снизу верх на гордо стоявшего мальчишку с кинжалом, который в его ладошках смотрелся как небольшой меч. Когда он снова сел, девочка приблизилась к нему сама.

– Скажите, – обратилась к Роулану Вельгилья. – вы знаете, откуда берутся эти создания?

– Знаем, – тихо ответил, опередив спутника, Гензель. – Они поднимаются из Преисподней один за другим. Ну, поднимались. Теперь же их меньше…

– А вы? – всё же повторила вопрос женщина, обращаясь к священнику. —Вы знаете, откуда берутся или брались новые создания?

Она посмотрела прямо в лицо Роулана таким пронзительным взглядом, будто бы хотела объяснить своему собеседнику тайную суть своего вопроса. Будто хотела не узнать что-то новое, а понять, знает ли Роулан то же самое, что знает она.

Священник сдвинул брови и кивнул.

– Да. Я знаю..

– Давайте тогда вдвоём пойдём и проверим? Прошу вас.

Женщина положила руку на бедро и похлопала себя по нему.

– Ой, – сказала Вельгилья, словно оживившись и вводя в разговор окружающих. – Гензель, а ты ведь был прав насчёт Греттель. Она у меня очень смелая. Сначала мы бежали со стороны центра, оттуда, где полно мостов через узкие речушки. Такие… коротенькие. И именно она дёрнула меня за руку, чтобы мы спрятались под одним из мостов, когда нас увидел монстр. В мосту было выбито приличное пространство, откуда сбрасывались нечистоты. Греттель у меня умничка. Очень быстро ползает, – женщина положила руку на голову дочери и потрепала длинные волосы. – Не то, что её мать.