Новогодние и рождественские рассказы будущих русских классиков
Составители Майя Кучерская, Ирина Жукова
Редактор Татьяна Стрыгина
© ООО ТД «Никея», 2023
* * *
Рождественский снег
В этой книге с неба летят крупные, мохнатые снежинки, а жестокая вьюга, пошумев и повыв, неизменно смолкает. Ветер слабеет, стихия сворачивается в клубок, как послушный котик. Пахнет хвоей и мандаринами, все обиды оказываются прощены, душевные раны исцелены, зло рассеивается, словно дым, и жизнь жительствует. Почему? Да потому, что дело происходит под Новый год и под Рождество. В то время, когда встретиться с судьбой и получить небесные милости особенно легко. Вот отчего невероятных кульбитов, кувырков судьбы и неслучайных встреч, счастливых совпадений здесь ничуть не меньше, чем снежинок в небе.
В этот сборник вошли тексты выпускников магистерской программы НИУ ВШЭ «Литературное мастерство» и литературных мастерских Creative Writing School, школы «Бэнд» и Литературного клуба Союза российских писателей, но, несмотря на пестроту тем, разнообразие стилей и даже уровня авторов, в диапазоне от начинающих до зрелых, герои их неизменно выныривают из всех невзгод живыми и невредимыми. Так и должно быть, это требование святочного жанра. Никто не остается здесь без награды, без своего подарка под елочкой. Дальнобойщику Сереже удается раздобыть для дочки новогодний подарок, курьеру Гоше – вовремя доставить нужную деталь, кассиру – получить премию к Новому году, а сломанную машину вовремя починить, ну а единственный на этот рассказ злюка управляющий получает по заслугам (рассказ Ирины Жуковой «Затишье»). И очевидная глупость, которую совершает растяпа герой, доверившийся мошеннице, оказывается прощена, потому что не в деньгах счастье (Татьяна Кокусева. «Сигнализатор „Стриж“»). Младенец, спавший в кроватке, остается жив в обрушившемся доме (Надежда Толстоухова. «Ваня, который выжил»). Девочка, провалившаяся в колодец, выздоравливает как раз под Рождество (Анна Ханен. «Про девочку, которая выросла на границе»). Внезапная гостья спасает попавшего в беду врача (Ирина Нильсен. «Чайная коробка»). Отец возвращается в семью, это и есть его главный подарок близким, а совсем не те дорогие игрушки, которыми он пытался откупиться от сына (Елена Тулушева. «Подарок»). Вот на этом и настаивают авторы вошедших в этот сборник рождественских рассказов: счастье – нематериально, а чудо возможно. В любой семье, в любой квартире многоэтажного городского дома, больнице, школе, доме престарелых, поле, лесу.
Топливо этого чуда – прощение, милосердие, нежность. И их в этом сборнике тоже в избытке. Авторы его напоминают нам и о том, что мир любви, исполненных желаний и волшебства совсем рядом, и порталом в него может стать сновидение, заброшенная зерносушилка (Наталья Мелехина. «Волшебный сюрикэн») или даже нелепая игрушка из пластилина, сделанная «особенным» ребенком (Галина Маркус. «Синяя кнопка»). Тем не менее нащупать вход в этот мир не так просто. Но под Новый год и Рождество возможно всё.
Уже более полутора веков новогодние, рождественские или святочные рассказы, эти сказки для взрослых, собственно, для того и пишутся: чтобы напомнить читателям о достижимости радости и чуда и о коротком пути к ним. Довольно лишь проявить сочувствие к тем, кто рядом, не быть жадиной, как мистер Скрудж в «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса, положившей начало святочному жанру. Иногда для начала можно просто хорошо, профессионально исполнить свое дело (Ксения Туркова. «Клатч»). И все сдвинется с мертвой точки, пойдет, поедет, полетит.
Движение навстречу другому оборачивается движением навстречу собственному счастью. В темном зимнем небе загорается рождественская звезда, а на земле – человечность и милость.
Майя Кучерская
Йана Бориз
Императорская чашка
Чашка действительно заслуживала внимания: настоящий императорский фарфор – глубокий ультрамарин с золотой короной вкруговую, а по центру медальон, где старательно растопырила хвост царь-птица. Несколько непослушных перышек не влезли в овал и кокетливо выглядывали за ободок. Красиво. Умели мастерить царские ремесленники. Блюдечко тоже сплошь из кобальтового ажура в белой каемке. Баба Вася берегла реликвию с дремучих времен. Какая-то романтичная история украшала фарфоровый шедевр: то ли кого-то из предков Государь Император наградил, то ли в приданое досталась. В общем, сызмальства Лина постановила для себя: если случится конец света, в первую очередь надо спасать чашку. Все свои двенадцать лет с маленьким хвостиком она держалась этой заповеди, не дышала лишний раз на чудо и смотрела только из-под опущенных ресниц.
И в тот злополучный раз она ничего плохого не планировала – только показать Женьке неземную красоту. Любопытная эта Женька, все время хватается за чужое, вертит так и сяк. Вот и чашку безгрешную не оставила в покое: протянула руки загребущие. Лина, конечно, отреагировала, схлынула назад всем телом, не выпуская сокровище из рук, и с размаху впечатала драгоценную жар-птицу в угол серванта. Тонкий печальный звон прозвучал вражеской канонадой. Чашка распалась на части, как спелый арбуз, ополовиненная жар-птица ехидно косила уцелевшим глазом, как будто издевалась.
– Ой! – пропищала гадина Женька. – Какая ты неосторожная!
Губам стало мокро и солоно. Сквозь пелену Лина видела, как синие осколки крупными фарфоровыми слезами стеклись в золотое решето блюдца, только затейливая тонкая ручка острым крючком оскалилась в преступной ладошке.
– Можно я теперь у тебя поживу? – спросила у Женьки, заранее зная ответ.
– Дурочка…
Лина безнадежно махнула рукой, спрятала останки былого великолепия в шкатулку, а ту – в недра дивана по соседству с полузабытыми куклами, подружками детских игр. Она молча кинула Женьке толстый красный шарф, мол, проваливай, собрала злые рыжие кудряшки под синюю шапку, влезла в куртку и потопала на Невский, в самую большую антикварную лавку. Народу там перед новогодними праздниками оказалось не продохнуть: все выбирали подарки, листали пыльные книжицы, придирчиво осматривали серебряные подсвечники, едва не пробовали на зуб. Понятно, люд отправился на охоту. Навстречу ей протопал озадаченный Дед Мороз в синем бархатном тулупе и бороде набекрень. Обмотанный мишурой посох грузно клацал по брусчатке, тоже, видать, устал творить чудеса.
Конечно, ни в первой, ни во второй, ни в пятой лавке таких чашек не нашлось. Продавцы восхищенно цокали, глядя на фотографию в телефоне, и пожимали плечами. В последней усатый толстяк за прилавком расщедрился и дал адрес коллекционера, мол, если кто и сможет подсказать, то только он, Илья Валентинович. Лина вчиталась: недалеко, на Васильевском. Слякотный день мало походил на предновогодний: под ногами серая кашица, прохожие с озабоченными лицами, спящие незаметные гирлянды. Где-то в очереди стояла баба Вася и не знала, что ее сокровище разбито.
Ба вырастила маму одна, дед где-то сгинул, или его вовсе не было. До этой страницы семейной истории Лина никогда не долистывала. Сколько она себя помнила, родители держались за бабу Васю, как за палочку-выручалочку: весь дом на ней, детеныша и накормит, и выгуляет, и уроки проверит, мама с папой могут не беспокоиться. Даже внешне Лина походила на бабушку: такие же дерзкие голубые глаза и курносый нос. Наверное, та раньше тоже была рыжей, это теперь она припушилась благообразным серебром. Все радости и горести внучка привыкла делить с ба, и надо же было ее угораздить – именно самому близкому человеку разбить сердце, то есть чашку.
В невеселых думах она нашла неприметный серый дом-буханку, в котором проживал Илья Валентинович, взбежала по широкой, пахнущей хлоркой лестнице (не могла дождаться лифта) на пятый этаж и позвонила. В карманах куртки судорожно сжались кулаки: а вдруг его дома нет? Еще раз позвонила. На глаза уже почти навернулась новая порция слез, когда за дверью послышались шаги. Хозяин отворил без спроса: дряхлый дед в шерстяной кофте и допотопных очках с толстенными линзами.
– Только не прогоняйте меня, Илья Валентинович, у меня горе, – взмолилась Лина вместо того, чтобы просто поздороваться.
– Ну, заходи, дитя.
Хозяин посторонился, пропуская Лину в прихожую вместе с кусочком голубого подъездного сумрака.
– Я на консультацию и… и за помощью. Сказали, что только вы можете помочь моему горю. – Она полезла в карман за телефоном.
– Дитя, у меня самого горе, – вздохнул хозяин, – пропала собака – Филя, Филька, Филимонище, единственное родное существо. – Он сгорбился и поковылял вглубь квартиры, приглашая гостью за собой.
– Как так? Что значит пропала?
– Я зашел в магазин, привязал к крыльцу, выхожу – нет. Каждый день он меня дожидался… кто-то отвязал, значит.
Лина уже цапнула неравнодушным девчачьим глазом фотку на письменном столе: Илья Валентинович обнимал добродушного лабрадора и счастливо смеялся. Оказывается, улыбка делала его моложе. Или это счастье?
– Вот такую вещь требуется найти… – начала она, поднося телефон с фотографией к самому его носу.
– Это редкая, интересная вещь, их еще до революции выпускала парцелиновая фабрика, – взгляд заядлого антиквара чуть-чуть потеплел, – такую днем с огнем не сыскать. Я повспоминаю своих знакомых, но даже если у кого есть, то тебе, дитя, не продаст.
– Я сумею уговорить, вы только подскажите, к кому обратиться. – Ее глазенки выпрыгивали из-под шапки и горели жалобными свечечками.
– Я целый день по приютам собачьим ездил, устал, ноги еле передвигаю. Не могу сейчас рыться в записях. Дитя, давай увидимся после Нового года.
– Простите меня, но моя беда… тоже…
Лина сквозь слезы поведала про императорскую чашку, про бабушку, про семейную историю, хранившуюся в этой посудине незримым чародейским зельем.
– Ладно, дитя, повспоминаю, но не сегодня. Я страшно устал и расстроен. – Он всем видом демонстрировал, что визит завершен.
Лина вышла на улицу. Кобальтовые сумерки в цвет разбитой чашки замигали задорными гирляндами, будто царь-птица распустила хвост и плескала волшебством в темноту. Ноги не шли домой, как ни заставляла, в голове прочно поселился пропавший Филька. Потерять единственную родную душу, да еще и на Новый год! Как же коротать самую важную ночь в одиночестве? Кого обнимать? Кому шептать на ухо заветные желания? Еще есть пара часов, она может проверить: вдруг да выгорит?!
Лина прыгнула в метро и покатила в ближайший собачий приют. Конечно, никакого лабрадора там не видели: Новый год на носу, у всех на уме только закуски и десерты. Неудачница побродила вдоль вольеров, потрепала за ухом каких-то беспородных милах, оставила сторожу приметы пропавшего Фили и опять нырнула в густой поток шуршащих пакетов.
Ноги отчаянно промокли, сырой питерский сквозняк пробрался в рукава и расшалился, грозил покусать за локти, плечи, сожрать всю целиком. В следующем приюте ее снова постигло разочарование. А чего ждать? Ведь Илья Валентинович сказал, что уже объездил их днем. Сумерки превратились в полноценный вечер, с обязательными «Джингл белс» и подвыпившими ухарями. Точно пора домой. Она вышла на «Гостином дворе», чтобы в последний раз заглянуть в витрины антикварок. На крыльце снова мялся давешний Дед Мороз в синем тулупе, но уже без посоха. У его ног напуганной поземкой суетился лабрадор.
– Это ваш? – Лина не верила в чудеса, но ведь нынче не простой вечер, а канун самого волшебного праздника.
– Нет, – он внимательно заглянул под ее кудряшки, – приблудился.
Шальная надежда прострелила черепушку, аж в ушах зазвенело.
– Можно мне его забрать?
– Бери, конечно. – Дед Мороз обрадовался, полез в пустой мешок. – А вот тебе, девочка, и… – Он разочарованно развел руками.
– Не надо ничего, я уже большая, – великодушно отмахнулась Лина.
Она взяла лабрадора за ошейник и испугалась. А вдруг это не тот? На Новый год, конечно, чудеса случаются, но сегодня у нее явно невезучий день.
Илья Валентинович снова долго не открывал, наверное, заснул. В конце концов дверь медленно отворилась, но Лина уже поняла по Филиному поведению, что не ошиблась. Едва завидев серый дом-буханку, пес начал счастливо повизгивать, в подъезде нетерпеливо перепрыгивал через ступеньки и с ликованием кружился вокруг своей спасительницы, как будто водил хоровод. Ладно, хоть одно доброе дело ей зачтется, не так жутко будет перед бабой Васей ответ держать.
– А я тебе адресок нашел, – сказал Илья Валентинович, отбиваясь от бурных ласк любимца. – Вот, Марк Саныч, мой добрый приятель. У него есть такая же чашка, только, боюсь, не уступит. С ней связана какая-то любовная история, так что особливо не мечтай.
– Поняла-поняла, буду ползать на коленях, пока не уломаю!
Она схватила адрес и помчалась вниз по лестнице под доброжелательный лай и брошенное вдогонку: «Я ему позвоню, предупрежу».
Нежданно-негаданно небеса расщедрились на снег. Праздничные фонари снисходительно позволяли снежинкам кружиться в неоновых шатрах: мол, ладно, сегодня праздник, сегодня всем можно помечтать. Лина залюбовалась, ее мысли плясали в снежной кадрили, не желали угомониться. Домой или все-таки к Марку Санычу? Ма и ба обрывали телефон, надо домой. Но ведь сегодня самый подходящий вечер для чудес, теперь Лина точно это знала.
К Марку Санычу она нагрянула запорошенная и разрумянившаяся. Он открыл сразу, наверное, ждал гостей. Синяя кофта с замшевыми плечами и большим накладным карманом на груди не скрывала военную выправку, наоборот, подчеркивала. Седые усики и тонкий профиль с маленькой аристократичной горбинкой на сухом носу придавали ему сходство с белым офицером из старых советских фильмов про революцию. Он распахнул дверь. Лина без страха вступила в светлую прихожую, состроила жалобную мину. Глубоко посаженные серые глаза пару секунд внимательно оглядывали непрошеную гостью, потом хозяин квартиры изменился в лице, схватился за сердце и прошептал ее имя:
– Василина? Какими судьбами ты такая… опять?.. Или я уже умер?
– Нет, вы не умерли. Я насчет чашки, императорской…
А дома перед осиротевшим сервантом нервничала баба Вася, подправляя блюда с румяной уткой и непременным оливье. Уже пора за стол садиться, а внучка пропала. Времена неспокойные, нечего малой шебуршить по темнякам под Новый год. Она, разумеется, сразу заметила пустующее место, где почти сорок лет стояла заветная чашка кобальтового фарфора. Это была когда-то пара. Василина с детства мечтала, что из этих чашек всю жизнь будет распивать чаи со своей любовью – единственной, еще со школьной скамьи. Друг напротив друга каждый вечер до самой старости. Это он подарил ей чайную пару на шестнадцатилетие в придачу к своему сердцу. Ничего красивее босоногая челябинская девчонка до этого не видела. И когда он поехал поступать в военное училище, она положила ему одну чашку, заботливо завернула в домовязаный свитер. Так и положено, чтобы одна – ей, а другая – ему.
Потом были тысячи шпал, гудящие дымные поезда, редкие встречи и долгие разлуки. Она навещала его в Ульяновске, он приезжал на каникулы домой, каждую встречу они все подробнее и подробнее мечтали о свадьбе, составляли списки гостей, выбирали угощенья. А потом пришла его мать, залитая слезами, неверно стоящая на ногах, как подтаявшее в жару мороженое – влажное и грозящее опрокинуться навзничь, на грязный асфальт, забрызгать ни в чем не повинных прохожих своим горем. Она все повторяла, как заклятье, страшное слово «Афганистан». Больше Василина его не видела. Школьная любовь пропала, осталась только императорская чашка и Линина мама, родившаяся через восемь месяцев после самых сладких каникул молодого курсанта.
Сначала Вася искала его, писала, плакала, потом боль затерлась, спряталась в хлопотах, осталась только нарядная кобальтовая чашка с райской птицей, обещающей счастье, но, наверное, не в этой жизни. Переехала в Питер вслед за дочей, притащила с собой сервант и чашку. Да, жалко фарфоровой памяти – сокровища всей жизни, но сейчас бабушку больше тревожило отсутствие внучки-егозы.
Когда в двери заворочался ключ, в груди у бабы Васи потеплело. Наконец-то! Родной голосок пролепетал из прихожей:
– А я не одна, ба.
Василина Андреевна подняла глаза и обомлела: в дверях стоял Марк – ее первая и единственная любовь. Постаревший, но все еще импозантный. Она последний раз видела его на вокзале, в очередной раз провожая на учебу. И вот теперь, спустя целую жизнь, он стоял в дверях рядом с поникшей Линой и держал в руках фарфоровую чашку с жар-птицей и золотым ободком.
– Где ты был? – Она спросила так, будто он вышел за хлебом, а вернулся спустя неделю.
– Так вышло: ранение, плен, очнулся в американском госпитале, перевезли в США, долго лечили. Потом работал… на них, не мог отказаться после того, как меня спасли и из-под обстрела вынесли. Потом нельзя было возвращаться. Просто жил на пособие, преподавал русский язык. Так прошло тридцать лет, и тогда я решил вернуться. Тебя искал в Челябинске, знакомых расспрашивал. Потом перестал, думал, ты давно замужем и счастлива. В Питер переехал пять лет назад, квартиру в наследство получил. Теперь… – Он беспомощно развел руками.
– А как ты… почему… где… как?
Баба Вася маленькими шажочками приблизилась к Марку Санычу, показала глазами на Лину, снова перевела взгляд на него и протянула руку, как будто хотела потрогать, убедиться, что настоящий.
– Так ведь Новый год. А значит – любые чудеса случаются. – Он улыбнулся и неуверенно раскрыл объятия.
Лина внутренним чутьем поняла, что сейчас можно, и тоненько пропищала:
– Баб Вася, прости, я чашку твою разбила, но деда тебе свою отдаст.
Она сама испугалась, что назвала Марка Саныча домашним прозвищем «деда», оно само вылетело, невзначай, но никто, кажется, так и не обратил на это внимания.
Игорь Быков
Ватный человечек
Новогодний рассказ
Тяжеленный «бентли» внезапно смолк, медленно подкатился к обочине и замер. В салоне стало так тихо, что слышалось напряженное дыхание пассажира, который тут же грубо возмутился:
– Эй, ты что делаешь?
Водитель побледнел, но, пересилив себя, тихо ответил:
– Аркадий Петрович, сигнализация тестирует двигатель. Две минуты.
– Я вижу, что двигатель! – Возглас перешел в злобный шепот. – Если опоздаю, ты у меня остаток жизни телегу водить будешь, понял? Понял?!
– Да.
– Так делай что-нибудь! Не сиди.
Аркадий Петрович мельком глянул на циферблат «ролекса», схватил дубленку и с досадой толкнул дверь. Под лакированными туфлями заскрипел снег. Он оделся, нетерпеливо прошелся туда-сюда, прислушиваясь, как водитель суетится с фонариком под капотом, сплюнул и достал сигареты. И, уже щелкнув зажигалкой, вдруг заметил, что рядом из сугроба на обочине торчит странная палка. Рука остановилась. «Новогодние сюрпризы, едрена мать! – пронеслось в голове. – Давно пора быть в Цюрихе, а я, как последний лох, застрял на Шереметьевской трассе».
– Скоро там? – резко крикнул он.
– Минута!
Шоссе темной полосой скрывалось в морозной дымке. Небо, усеянное звездами, казалось удивительно черным. Щелкнув зажигалкой еще раз, Аркадий Петрович прикурил и, подняв огонек повыше, шагнул вперед, разглядывая палку. Она напоминала посох из дорогого полированного дерева с резным навершием, инкрустированным крупным граненым камнем. В камне этом свет зажигалки откликнулся, заплясал десятком ярких искр.
– Что за?.. – Аркадий Петрович ухватился…
Сознание его помутилось, будто густая тень пронеслась в глазах, и, не успев даже сообразить, что произошло, Аркадий Петрович увидел перед собой подъезд пятиэтажки. Самый обычный подъезд с засыпанным снегом бетонным козырьком, обледенелыми ступенями и железной дверью. А в голове почему-то закружились цифры: 1812, 1812, 18…
– Что за черт!
Окна в доме горели, слышались приглушенные голоса, мимо со смехом и громкими возгласами: «С Новым годом, дедушка! С наступающим!» – прошла шумная, подвыпившая компания парней и девчонок. В груди у Аркадия Петровича екнуло и похолодело. Ни трассы, ни машины, ни… Посох! Вот он – в руке. Рука! Меховой отворот, красный атласный рукав… Да что же это? Аркадий глянул вниз и увидел, что действительно стоит… одетый в какой-то широченный красный халат с меховой оторочкой, а с подбородка свисает огромная белая борода. И нащупал под носом усы, которых в жизни не носил, а на макушке шапку. Крепко выругался еще раз. И еще. И… обмер. Это же… его дом. Все прочее мигом вылетело из головы. Его родной дом, где… Ну да. Вон на стене надпись: «Ленка дура». Это же он рядом стоял, пока Коська Цыпкин царапал тогда, чтобы соседку позлить… Точно. И фонарь, вечно сломанный, и ступенька отколотая… тогда… тридцать лет назад… Рука Аркадия Петровича до боли сжала ручку посоха, а ноги каким-то неведомым образом сами понесли к двери… «1812». Это ж код домофона! Только-только поставили новомодную штуку. Только-только… Он все же не решился открыть сам и нажал номер квартиры. Перед глазами опять помутилось, а в груди больно кольнуло, когда послышался голос мамы:
– Здравствуйте. Кто там?
В горле пересохло так, что губы не могли пошевелиться. Не владея собой, Аркадий промычал что-то невнятное.
– Кто? Кто там? – повторила мама.
– Я, – наконец выдавил гость.
И услышал тихий голос отца:
– Да это, наверное, Дед Мороз. Катя, дай я скажу. – И уже громче: – Это вы по заказу?
Аркадий опять оглядел себя в странном красном халате, зачем-то поправил дурацкую бороду и неожиданно согласился:
– Я.
– Заходите.
Тихо щелкнул замок, и в динамике вновь послышался глухой голос матери:
– Аркаша, милый, готовься, к тебе Дедушка Мороз пришел.
И все стихло.
Аркадий Петрович, чувствуя, как сердце бешено колотится, с трудом сглотнул комок в горле и, постепенно-постепенно осознавая происходящее, перекинул посох в левую руку, а правой осторожно потянул дверь на себя…
Батарея, на которой сидели соседские ребята по вечерам, голые перила с остатками срезанного покрытия… На втором – огромная белая кнопка звонка Перулевых, а это звонок Коськи… Дома, наверное… Дома? Как он тут очутился? А ведь вот оно все – перед глазами. Аркадий Петрович, нерешительно стуча посохом, поднялся на свою площадку и застыл. До ужаса знакомая, обитая дерматином дверь. Зажмурился, помотал головой. Легонько пахнет краской – Дороховы на четвертом сделали ремонт. Открыл глаза. Но как же… как оказаться в одеянии Деда Мороза перед дверью собственной квартиры… тридцать лет спустя или… тридцать лет назад? За дверью тихо.
А ведь он знал. Да, знал, почему так тихо за этой дверью, и кого с нетерпением там ждут, и как многое зависит от этой встречи.
У Аркадия Петровича по-особому остро захолонуло в душе, как-то тепло-тепло и одновременно горько, а на глазах выступили слезы. Отчетливо вспомнился давний Новый год… когда он, пятилетний мальчуган, так надеялся, так ждал и верил, что придет Дед Мороз, которому вместе с мамой было написано письмо… и то жуткое отчаяние, ужасное разочарование и обман, что засели в памяти острой мстительной иглой. Чуда не случилось! Дед Мороз так и не появился. Остались только ненависть к волшебству, и праздникам, и взрослым… И вот поэтому он знал теперь, что должен сделать.
Аркашка, словно мячик, подпрыгнул на стуле, услышав голос мамы. Он пулей вылетел в коридор и, задыхаясь, выпалил:
– Дедушко Мороз? Мама, он правда пришел?
– Тихо, тихо. – Отец положил руку ему на плечо. – Не «Дедушко», а Дедушка. Пришел.
– Через минуту. – Мама погладила сына по голове, ласково улыбаясь.
– А подарок? – возбужденно зашептал мальчик. – Он принес подарок?
– Сейчас увидим.
Все трое замолчали, стоя в коридоре и ожидая желанного гостя. И разом вздрогнули – Аркаша этот миг хорошо запомнил! – когда раздался звонок.
Открыл отец, и на пороге появился он, самый настоящий Дед Мороз, бородатый, в красном халате и шапке – как на картинке. Пришел! Аркашка не удержался, кинулся к нему, ухватил за рукав и закричал так искренне, так восторженно, как могут кричать только малыши, впервые увидевшие чудо:
– Дедуш… ка Мороз! Это ты! Ты получил мое письмо? Получил?
Дед Мороз почему-то сначала молчал, потом откашлялся и поднял мальчишку на руки. Голос его слегка дрожал:
– Ну, здравствуй, Аркаша. Вот ты какой. Рад тебя видеть. Письмо я, конечно, получил.
Он сунул руку в карман и вынул тот самый конверт.
Мальчик притих и завороженно смотрел Деду Морозу прямо в глаза.
– Дедушко… Дедушка Мороз, а почему ты плачешь?
– Это не слезы, Аркаша, это снег тает. Снег.
Тут мать с отцом воскликнули хором:
– Проходите, пожалуйста, в комнату. Аркаша, приглашай Дедушку к столу.
– Идем к столу, – прошептал мальчик, – там елка. Я сам наряжал. И гирлянду клеил.
Дед Мороз сбросил туфли и во главе праздничной процессии вошел в комнату.
Все кружилось в голове Аркаши, как в тумане. К удивлению своему, он, ужасно волнуясь, но без единой запинки отчеканил стишок и едва сдерживался, чтобы не напомнить о подарке. Пока Дед Мороз задержался посреди комнаты с бокалом шампанского и поздравлял маму и папу, убежал в спальню, чтобы вытащить из шкафа ватного человечка – свою собственную первую поделку. У человечка, обернутого клочком красной ткани, были огромные глаза и роскошная борода. Точно такая, как у Деда Мороза. Мальчик вернулся и протянул игрушку гостю:
– Дедушка, это тебе.
Дед Мороз передал бокал отцу, присел на корточки, хитро подмигнул:
– Спасибо! И у меня есть для тебя подарок, малыш.
И, словно по волшебству, вытащил из кармана – прямо из кармана! – паровоз. Настоящий паровоз с колесами, трубой и машинистом внутри. Как и было написано в письме. Аркаша, затаив дыхание, без единого звука принял долгожданный подарок, бережно прижал к груди, еще раз взглянул на Деда Мороза и… расплакался. Вот прямо разревелся от всей души.
– Ну что ты, что ты! – Мама обняла его, прижала к себе. – Не плачь, хороший мой. Это же твой…
Всхлипывая, малыш едва промолвил:
– А Дедушко Мороз тоже плачет, вот и я…
Все трое смотрели на гостя. Из глаз Деда Мороза в его белые усы лились крупные-крупные слезы. Он тут же, явно смущаясь, неловко шмыгнул носом, прошептал:
– Светлого праздника, родные мои! – и поспешно направился к двери.
А мальчик кинулся за ним, обхватил колено и почти беззвучно произнес:
– Приходи еще. Приходи.
Как только щелкнул замок, перед Аркадием Петровичем опять возник придорожный сугроб, все такая же темная Шереметьевская трасса, а за спиной глухо заурчал автомобиль.
– Аркадий Петрович, пора.
– Да, да.
Он медленно-медленно отпустил гладкую ручку загадочного посоха, по-прежнему торчавшего в снегу, выбросил потухшую сигарету и сел в машину.
– Паша…
– Да, Аркадий Петрович.
– Поворачивай в город.
– Аркадий Петрович, но самолет через полчаса.
– Поворачивай, поворачивай.
Он достал телефон и набрал номер.
– Алло, мама. Это я. Прости, что раньше не позвонил. Посмотри, пожалуйста, мой ватный человечек… помнишь? Да-да, тот самый, с бородой. Он в серванте?
Прошла минута.
– Исчез куда-то? Хорошо. Люблю тебя. Ты не против, если я сейчас приеду? – Аркадий, точно зная, чему именно, улыбался во весь рот. – Чай? Да, конечно, с малиной будет в самый раз.
Валерий Былинский
Рождение
Снега намело много, очень много. Казалось, вся земля теперь стала до самого ядра снежной, а не земляной или каменной. И океаны замерзли. Белый шар медленно крутился в черном космосе, будто отколовшаяся громадная часть снежной бабы. Тихо мерцали звезды. Холодно. Но здесь, под пуховым одеялом, было тепло, как в норке.
Соня открыла глаза. За окном шелестел дождь, дрожала и постукивала неплотно закрытая форточка.
Папы опять не было рядом. Место на постели, где он обычно спал, уже остыло. С тех пор как мама уехала, Соня снова стала приходить рано утром в родительскую постель, хотя, когда была мама, ее отучили от этой привычки.
Соня вылезла из постели, сунула ноги в тапочки и, как была, в пижаме – уже коротковатой, она из нее выросла, – вышла из спальни.
Отец, как она и предполагала, сидел на кухне спиной к входу, курил и пил коньяк. Несколько пустых бутылок, выпитых папой за последние дни, стояли и лежали на полу. Папа всегда аккуратно в эти дни выносил мусор, подметал в кухне, мыл посуду. Но бутылки не убирал, словно хотел какого-то тяжелого, но нужного ему напоминания.
Соня села рядом с ним, лицом к окну.
– Какой Новый год странный, – сказала она, – дождь идет.
– Мокрый, со снегом, – отозвался отец.
Он тяжело, сипло дышал, его глаза и скулы припухли, лицо было нездорового, какого-то кирпично-серого цвета. Хотя папа был еще молод – ему не было и сорока.
– Папа, – сказала Соня, – а когда вы с мамой меня рожали восемь лет назад, тоже была такая погода?
– Нет. Тогда мела метель и все занесло снегом. Была очень снежная зима.
– Да, как во сне, – кивнула Соня.
Отец повернул к ней голову.
– В каком сне?
– В моем.
– А, понятно… Знаешь, мы с мамой тебя не рожали вместе, мама одна тебя родила.
– Ну, вы же оба мои родители. Значит, и рожали вместе.
– Хорошо, пусть так…
Отец чуть заметно, хрипло усмехнулся. Затем отвернулся, залпом допил оставшийся в рюмке коньяк и затушил сигарету в пепельнице.
У соседей включили музыку – что-то пела женщина, и гулко ударял динамик.
– Папа, – сказала Соня минуту спустя, – а мама же умерла, да?
– Да, – раздался его сиплый голос. – Я тебе об этом говорил.
– Нет.
– Нет? Ну прости, забыл…
Отец глянул на Соню, потом на висящий над столом календарь с фотографией венецианского карнавала, увидел там обведенную оранжевым фломастером цифру «6» и нарисованный рядом профиль Буратино. Тяжело вздохнув, он сжал виски ладонями, взъерошил волосы и опустил голову.
– Прости, дочка, прости… – сказал отец. – Я забыл, что у тебя сегодня день рождения. Я все на свете забыл. Прости! Я ужасный, страшный отец. Я…
Соня положила руку ему на колено.
– Ты не ужасный, папа. Ты просто такой папа. Ты же один на свете. Никто не виноват, что ты такой. Подумаешь – родилась! Ну и что?!
– Как – что?.. Я обещал тебе… – мотал головой отец, – год назад, я помню… обещал деревянного настоящего Буратино на день рождения, чтобы у него двигались руки и ноги. Как в сказке. Думаешь, я не помню? У меня друг детства, Валя, деревянные игрушки делает, и я, и он обещал… Как же все далеко! Как Ира далеко… Боже, как же все стало далеко.
– Папа… – Соня обняла его руку и прижалась к ней. – Ты не обращай, пожалуйста, на меня внимания. Представь, что меня здесь нет. А если я буду нужна, я тут же появлюсь. Хорошо?
– Да, хорошо… – отвернувшись, он вытер выступившие слезы, сглотнул и вновь повернулся к дочери. – Только ты, Соня, не исчезай так уж надолго. Ладно?
– Ладно.
– С днем рождения тебя, родная.
– Спасибо, папа.
– Сейчас я немного приду в себя, схожу в магазин и куплю что-нибудь… подарок там…
– Подожди, папа. Посиди просто так.
– Да, просто так. Хорошо.
Он замер на стуле в не очень удобной для себя позе, ощущая тепло прильнувшей к нему дочери. Ее волосы были такими же густыми и золотистыми как у Иры, и так же кучерявились. Соня была внешне копия мамы, но внутренне она была все же ближе к нему. «Твоя дочка, твоя!» – нередко со смехом говорила Ира, откидывая назад свои золотистые кудри. С Ирой было сложно. Последний год они почти не жили вместе. То она уезжала к своей матери или в другую квартиру и забирала к себе Соню, то дочь оставалась с ним. Чаще – с ним. А когда у Иры вдруг определили саркому и она сгорела в две недели, Павел забрал дочь и сказал, что мама уехала в длительную командировку по работе. Он и не врал почти. Ира же часто моталась по командировкам. Кажется, там и подцепила этого, с которым… Впрочем, скорее всего, ему просто хотелось, чтобы все обстояло именно так: она ему изменила, ушла… потом умерла.
Умерла.
Сегодня был сороковой день.
Совсем не стесняясь дочери или действительно забыв о ее существовании, Павел заплакал. Навзрыд – но тихо, бесшумно содрогаясь. Слезы вытирал валяющейся тут же футболкой; вскоре она стала мокрой.
Соня прижималась к отцу и, закрыв глаза, молчала. Она видела в темноте свою землю – заснеженный, ледяной, болтающийся во Вселенной шар. И молила волшебного короля всей Вселенной, чтобы он смилостивился и зажег снова Солнце, и оно снова начало бы обогревать Землю. А пока что там, в морозных сугробах, занесенные снегом, сидели они вдвоем с папой. И где-то под снегом была еще их мама – умершая, но почему-то живая. Мама смотрела на них широко открытыми, неморгающими глазами, просто смотрела и молчала, будто разучилась говорить.
«Мама!» – немо крикнули одновременно отец и дочь, и от этого крика оба одновременно пробудились.
Отец встал. Стал стряхивать с себя какие-то невидимые крошки.
– Ладно, Сонь… пойду, что ли, в магазин.
– Подожди, папа. Я хотела сказать…
– Да.
Он тяжело опустился на стул напротив и внимательно опухшими глазами посмотрел на дочку.
– Я хотела сказать, папа, что вырасту и стану мамой.
– Как это? – Отец улыбчиво поднял брови.
– Женюсь на тебе и стану мамой. Я же похожа на нее.
– Соня, ну… – Павел стоически ухмыльнулся, пожал плечами и погладил Соню по мягким пружинящим волосам. – Ты все-таки другая.
– Ну и что? Я стану мамой. – Соня смотрела ему в глаза.
Отец бросил взгляд на пепельницу, где лежали серые, смятые и сломанные сигареты. Потом скривил губы, издал щелкающий звук и отрицательно качнул головой:
– Так не бывает, Соня.
– Почему не бывает?
– Потому что есть что-то, что бывает, а есть, что не бывает. Ты – моя дочь и не можешь стать моей женой. Как будто ты не знаешь.
– Да знаю-знаю, – с задумчивой улыбкой кивнула Соня, – что я, маленькая? Ладно, па. Тогда я выйду замуж за мужчину, похожего на тебя, и буду ему как мама. А ты будешь жить с нами. Меня на обоих вас хватит, не волнуйся.
– Конечно, Сонька, выходи замуж, за кого хочешь. Только неувязочка. Ты еще не выросла. Тебе всего семь лет.
– Восемь, – поправила Соня.
– Да, восемь уже, прости, – с усталой улыбкой кивнул отец. – Хотя… ты же еще не родилась! Ты родилась ровно в полночь с шестого на седьмое января, то есть в ночь на Рождество.
– А, вспомнил, вспомнил? – радостно искрила глазами Соня.
– Конечно, – кивнул папа. От его глаз побежали, словно вспышки лучей, тихие морщинки. – По идее, надо было записать, что ты родилась седьмого. Но в паспорте написано – шестого. Почему?
– Наверное, лучше ближе к рождению, чем дальше от него, – предположила Соня. – Но это же не важно. Все равно я родилась.
– Конечно, не важно. Но все равно, ты еще очень маленькая девочка, и тебе еще рано думать о замужестве.
– А я вырасту мгновенно, папа. Знаешь, есть такое волшебное вещество, которое съедаешь и – бац! – сразу становишься взрослым.
– Да? – Папа втянул воздух и с шумом, надувая щеки, его выпустил. – Вот как… А дашь попробовать? Я тоже хочу мгновенно снова стать ребенком.
Соня засмеялась:
– Нет, папа. Вещество действует только в одну сторону.
– Гм… Скучное какое-то вещество. Одностороннее. Кстати, где ты его взяла?
– У Маленького Мука.
– Какого еще Маленького Мука?
– Того самого, который сбежал от Похитителя Снов, и волшебное вещество с собой прихватил.
– От кого-кого он сбежал?
– Ладно, па. Я пошутила. Конечно же у Маленького Мука есть и обратное вещество, для таких пап-ребенков, как ты. Съешь его и отправишься в детство. Только там тебе будет ужасно скучно, папа.
– Слушай, ну откуда ты это знаешь?
Отец так заинтересовался, что сел перед дочкой на корточки и внимательно посмотрел ей в глаза.
– Да чего тут знать? – пожала плечами, искрясь задумчивой улыбкой, Соня. – Тот, кто уже побывал во взрослых, не сможет быть счастливым в детях.
– Почему?
– Потому что он уже никогда не захочет стать взрослым. А время не останавливается. Да и таблетки от стирания памяти нет.
– Что, даже твой Маленький Мук такую таблетку не изобрел?
– Даже он, папа.
Они помолчали немного, каждый на своем месте и в своем времени. Они оба молчали с какими-то чуть сумасшедшими, блуждающими, словно одинокие астероиды в космосе, улыбками. Потом папа хмуро обвел глазами кухню, вздохнул и с трудом поднялся на ноги.
Соня тоже встала.
Папа подошел к двери в ванную, заметил висящее со вчерашнего вечера на вешалке махровое фиолетовое полотенце, которое оставила его гостья. Он сорвал полотенце, скомкал и бросил его в корзину для грязного белья.
– Папа…
– Да.
Он остановился, но не обернулся. Свесив растрепанные, немытые седоватые волосы, Павел хмуро смотрел вниз и куда-то в сторону.
– Я не возражаю, – сказала Соня.
– Против чего?
– Чтобы к тебе приходили женщины.
– Почему?
– Я понимаю. Я же не маленькая. Тебе нельзя без этого.
– Можно.
– Ты только не приводи, пожалуйста, их очень часто. Или сам езди к ним, я же не маленькая. Могу уже сама оставаться дома. Я и ночевать сама могу, ты не думай…
– Соня…
– И только, пожалуйста, не женись очень быстро. Дай мне немного вырасти.
– Сонька…
– Что?
– Ты говоришь так, словно тебе не се… не восемь лет.
– А я сейчас вообще не знаю, сколько мне лет. Я вообще сейчас, кажется, тебя старше, папа.
Отец посмотрел на Соню, жевнул губами, кивнул. Потом, сощурившись, глянул в какую-то точку перед собой – потерянно, хмуро, брезгливо.
– Хорошо… – медленно сказал он и покачал головой. – Я и пить больше не буду.
– Не обещай, – сказала девочка, – просто не будь. А будь со мной.
– Сонька…
Отец шагнул к ней, распахнув глаза так резко и широко, словно подпалил их вспышкой огня. Но остановился. Потух. Сжал пальцы в кулаки, потер костяшками кулака по руке, как бы соскребая что-то с кожи.
– Ты ангел? – поднял он голову.
Соня пожала маленькими плечами и чуть развела в стороны длинные тонкие руки. Глаза ее тихо искрились.
– Все дети – ангелы, говорят, папа. Но я же уже большая.
Она еще хотела добавить, что мама сейчас наверняка находится среди ангелов. Но промолчала, понимая, что кожа ее папы сейчас тонкая, как мокрая бумага, она может порваться навсегда, и лучше пусть она хоть немного высохнет.
Отец потерянно смотрел куда-то вперед сквозь стоящую перед ним дочь, и бегущие лучики вокруг его глаз постепенно останавливались, замирали. Соня тоже стояла тихо. Прекратился дождь за окном, перестала дребезжать оконная рама.
Снежный шар замер, перестал крутиться. И даже вечно движущийся звездный свет остановился, застыл молочными нитями в иссиня-черном пространстве.
Подождав какое-то время, тишина закончилась.
За дверью что-то глухо стукнуло. Послышался шорох, гул.
«Дзы-ынь!»
Это был звонок в дверь.
Отец медленно, мало что понимая, повернул голову к двери.
«Дзы-ынь! Дзы-ы-ы-ынь!» – пела песня пилы и колокольчика.
– Странно, кто это? – услышала Соня сиплый голос отца. – Мы никого не звали…
Он подошел к двери, прислушался.
Когда звонок снова дзынькнул, отец негромко, натужно, командным тоном выкрикнул:
– Кто это там?
– Это я, Паша. Открывай, черт, я…
Отец прильнул к глазку и отпер дверь.
В квартиру ввалился, весь в снегу – даже на меховой шапке застыла пушистая горка, – бородач, грохнул чемодан на колесиках на пол.
– Что, не ожидали? А?
И задрожал грохочущим смехом, тряся бородой, с которой сыпался снег и ледяная крошка.
– Валька? Ты? – изумился папа.
– А то кто же? Ну, вы спрятались в нору, звонил тебе, звонил…
Разлапил руки в рукавицах, дернул к себе папу, обнял.
– Да откуда ты тут?
– Откуда-откуда, с альфа Центавры, из Неспящего Королевства, от великих мужей человеческих! Что, думал, спрячешься, не найду? Ну, ты, Пашка, совсем бугаем стал, год не прошел, как виделись, – весело изрыгал бородач. Потом отодвинул отца, посмотрел на стоящую посреди коридора Соню. Сощурил брови, выдохнул инеем: – Соня, София, принцесса солнечной долины. С днем рождения тебя от папы Карло, и получи-ка Буратину.
Он вытянул из чемодана здоровенный, с Соню ростом, тряпичный мешок, откуда за ноги выдернул деревянную куклу Буратино и поставил на пол. Буратино был с длинным острым носом, большими оттопыренными ушами, улыбкой от уха до уха и душисто пах стружкой.
– Как, мне? – не верила, искрясь, словно она из снега и на нее падал свет, Соня. – Как в сказке?
– Ну да, без одежды, правда, и без Золотого Ключика, но ты, я думаю, одежду сама ему сошьешь, а папа ключ золотой выкует. Так, кузнец?
– Ну ты вообще, Валька, ну вообще… – Папа с улыбкой мотал головой и взмахивал руками.
– И руки-ноги двигаются? – спрашивала Соня, гладя Буратино по деревянным плечам. Тот оказался всего лишь чуть-чуть ниже ее ростом.
– Ну конечно, принцесса. Полено живое было, когда я его стругал.
– Еще как сошью одежду, сошью!
Соня вместе с куклой, вся в солнечном инее, подскочила к бородачу, уткнулась в его дубленку и бороду, Валентин нагнулся, поцеловал девочку, обдав льдистыми снежинками.
– Ой, – сказала Соня, – а почему вы весь в снегу?
– Правда, Валя, там что, снег пошел?
– Ну вы, дети подземелья, на улицу, что ли, не выходите? Да там такой снегопадище! Я как с поезда сошел, он начал валить. В Новосибирске редкость. А у вас… На такси еле добрался, пробки, заносы.
Валентин наконец разулся, повесил дубленку, вымыл в ванной руки и вместе с папой вошел на кухню. Соня взяла Буратино под руку и не спеша отправилась с ним в свою комнату.
– Эх, Валя! Хорошо, что ты нас застал, мы ж могли уехать…
– Куда ты там мог уехать, не рассказывай сказки. Телефон небось выключил?
– Да нет, я так это… А-а, точно, выключил! Ну как ты, рассказывай.
– А что мне рассказывать? Давай ты. С Ирой… когда случилось?
– Да… сегодня сороковой день…
– Вот те раз. А мы ржем тут. Ну ладно, Ирка бы на нас не обиделась. Да она и сейчас не обижается, смотрит на нас. Так, сейчас посидим, помянем.
– Валь, я это, типа не пью…
– Уже? Да вижу я, как ты «типа». Ну и бардак у тебя! Давно прибирался? Не стыдно? Сонька же видит!
– Да знаю, дурак я… Сейчас в магазин…
– Какой магазин, сиди. У меня все с собой. Сейчас приберемся маленько, стол накроем. Веник у тебя где?
– Валь…
– А?
– Спасибо, что приехал. А то у меня тут крыша поехала…
– Вижу. Затормозим. Так, одевайся, мусор вынесешь. А я тут пока в наряд. Помнишь, как мы в казарме палочками кровати ровняли? У тебя еще лучше меня получалось, я даже завидовал.
– Валь, ну что ты несешь! Кстати, сколько я тебе за Буратино должен?
– Ты что, дурак? Тебе сразу по кумполу понадовать или после отбоя?
– Да шучу я, шучу… Э-э, а пить я точно не буду, не наливай.
– Будь спок, я за двоих. Ух! Так, Паш, ты почему еще здесь? Быстро бутылки собрал и пулей всю эту хрень на мусорку.
– Да иду уже, иду…
Буратино сидел в бело-солнечной Сониной комнате на диване. Он улыбался и смотрел куда-то далеко, может быть, даже за пределы Вселенной.
Соня сидела за своим школьным столом и кропотливо строчила на маминой швейной машинке. Она шила камзол, колпак, носки и панталоны для деревянного живого человечка. За окном медленно падал снег. Земля оттаяла, зазеленела и тихо вращалась в прозрачном космическом океане, словно круглая со всех сторон рыба, на которой жили люди. Было так тихо и хорошо на многие километры вокруг, что Соня услышала, как кто-то сказал:
– С Рождеством, люди-братья, все-все, кто меня слышит!
Соня услышала, но тут же забыла, как это часто случается во сне.
Она продолжала шить.
Виктория Джамгарян
Список на Рождество
Всю жизнь Катя стремилась к покою и четкости.
Сначала в нестабильности были виноваты частые смены школ, потом папины начальники в армии, что вынуждали переезжать, затем ненавистный климат степи Байконура, где невидимо летали радиоактивные частицы от ракет.
Но страшней всех нарушала покой мама. Именно она всадником апокалипсиса прибегала в комнату и швыряла новости о переезде. Ей было не важно, что Кате опять придется составлять новый список друзей и выискивать, кто похож на старых и с кем безопасней дружить в новом классе. Мама истерила при каждом переезде и ненавидела достижения человечества, особенно космодром и его площадки. Запиралась на кухне, читала и курила, забывая о детях и муже.
Катя научилась быть последовательной и скрупулезной. Даже готовить научилась, чтобы кормить младшую сестру, когда мама в «творческом настроении».
В детстве цеплялась за зарубки в памяти, закапывала игрушки в песочнице у бабушки на даче под осень, чтобы на следующий год найти, откопать и убедиться в незыблемости хотя бы песочницы. Много читала, в книгах была нумерация и логичность. У Кати появилась привычка не выходить из дома без книжки. Причем любой книжки, главное, чтобы там не было стихов, они мешали и пугали, Пушкин еще ничего, а вот Маяковский казался пьяным дураком. Как и все в военном городке.
Годам к двенадцати Катя нырнула в детективы. Идеальная история, как из детства, когда дана песочница и стоит задача найти игрушки из прошлого лета. И решение находится всегда. Детективы не подводили и даже помогли Кате в пятнадцать лет разгадать настоящую загадку. Жизненную.
Среди старых бумаг Катя нашла мамину контрольную работу институтских времен. Маминой левой рукой было написано «Контрольная работа Трофимовой Лорины Геннадьевны». Все бы ничего, но фамилия у мамы не Трофимова. А девичья фамилия Шнурова. Никакой Трофимовой и быть не может.
На допросе с пристрастием мама не призналась, а поморщилась и, искренне рассматривая Катины брови, предложила версию: «А, это в институте ошиблись! Выброси, это не нужно».
«Мам, мне уже пятнадцать вообще-то», – хотелось сказать Кате, но она боялась хаоса вранья. Дети ведь всегда знают, когда родители врут, но детская доброта безгранично покрывает и вмещает эту ложь. В этот раз было важно, почему врет мама. И Катя Трифонова начала задавать вопросы.
«Так, мужей у мамы было двое или больше? И папа совсем не папа Кати, а чужой мужик, отчим? Это проверить можно. Почему фамилия другая, может, и правда, в институте ошиблись? Да нет, ерунда, это же мамин почерк. А свадебные фотографии? На них мама везде одна? Папа говорил, что он не получился. И на всех тридцати только мама или мама с гостями. А когда это могло случиться? Судя по дате контрольной, я уже родилась, значит, меня усыновили в детстве, по документам-то я Светлова, а не Трофимова. А сестра? Она мне сестра только наполовину, что ли? Или я совсем не родная и меня усыновили?» Катя покрутила мысль, что где-то могут быть ее настоящие родители, которые позаботятся получше, чем эти. Ей понравилось.
Как-то вечером папа третий раз заглянул в детскую, где жила Катя с Наташкой, младшей сестрой:
– Ну-ка, спать, быстро, уже час ночи! Катя, завтра в школу!
– А я не хочу спать и не лягу! Ты мне вообще не отец, чтобы указывать. Наташкой командуй!
Папа качнулся в проеме и странно, как в микрофон, сказал:
– Я, я, я твой отец. Сейчас же спать!
И закрыл дверь.
Катя не поняла, победила ли она папу в ссоре? И отец или не отец? Папа как будто нажал на паузу.
Через неделю пьяный папа принес Кате свадебные фотографии и познакомил с родным отцом. На фото рядом с мамой стоял симпатичный испуганный черно-белый парень с Катиными вытаращенными глазами.
– Кать, это Саша. Помнишь, ты сказала мне?.. Вот он и есть твой отец.
– Пап, да я все поняла, но ты меня вырастил и ты мой отец. Но спасибо. А почему у нас фамилии одинаковые?
– Да пришел я к твоей матери в гости, мы только начали встречаться, а ты кинулась на меня с криками «Папа!» и щенка игрушечного забрала, голубого, помнишь? Как-то через несколько лет и вопрос не встал, договорились удочерить. Но я тебя с ним познакомлю, он неплохой мужик.
А потом Катя вышла замуж и тщательно скрывала от семьи мужа наличие двух браков у мамы. Там ценилась патриархальность и отсутствие разведенных и курящих женщин в роду, поэтому мама не курила всю свадьбу, а Сашу представили маминым братом. Катя не понимала, зачем его вообще звать, ну видно же, как напрягается человек рядом с ней, зачем?
Саша и потом не пропадал. Раз в полгода он звонил, приходил в гости вместе с мамой и папой, дарил подарки внукам, пару раз отправлял отдыхать всю Катину молодую семью. И немного рассказывал про свою семью, про жену, которая хорошо готовит, про ребят: вот Слава уже на экономический поступил в МГУ, а Гриша на астрономию планирует туда же. Когда ему звонила жена, он смотрел на телефон и до противного нежно отвечал:
– Да, солнышко, я скоро, не волнуйся, засиделись тут у Катюши. Да? Нет, не жди меня, ложись, конечно.
Катя и хотела бы спросить: а почему бросил-то ее? Отказался от отцовства, не узнавал, как она живет, как учится. Зачем сейчас приходит? Но он стал еще одним дедушкой детям, пусть его. Стал родственником, и ладно.
И правда, неплохой мужик. Задолго до мира Одноклассников, Фейсбука и благотворительных фондов организовал список однокашников, куда входило человек пятьсот. И каждый день он пополнял список, который висел в двух вариантах на мониторах на работе и дома.
Настоящие одноклассники, коллеги, жены и мужья коллег, соседи по домам и дворам, все знакомые. Каждый день Саша поздравлял с днем рождения как минимум одного человека и заодно узнавал, не нужна ли ему помощь. Невзначай помогал деньгами, связями, работой. Помогал переехать, ругался из-за этого с женой-солнышком.
Смеялся, что друзья у него – это вторая работа, не может мимо живых людей пройти.
Друг всем друзьям, знакомым, коллегам, соседям. Даже Кате почти друг. Уже вот-вот можно будет спросить, почему оставил ее тогда.
А потом Саша умер. Дайвинг. Неудачно погрузился, головой о камень, мгновенная смерть.
На похоронах Катя рыдала, она оплакивала сразу все: обманутую девочку, которая тупо перепутала мужиков в детстве из-за голубого щенка и назначила на роль отца нового актера, слабую маму, которая не смогла быть честной, несчастную себя, без опоры, без корней, без МГУ и без наследства, хоть и фиг с ним. Рыдала с Леной, папиной женой, рыдала с братьями и их подругами, рыдала в машине мужу в плечо по дороге на кладбище и на поминки.
Ее семья резко увеличилась, причем было чувство, что с братьями она вместе росла. Странно, как похороны могут быстро и крепко слепить людей вместе. Они одинаково шутили, были похожи внешне, у них даже зубы одинаково кривые и близорукость высокой степени. А Катины фото в четырнадцать-пятнадцать лет легко можно заменить на фото братьев в том же возрасте. Каре, очки и одинаковые серо-голубые глаза.
Саша как будто специально умер, чтобы Катя сблизилась и подружилась с братьями.
После похорон они общались, собирались раз в три месяца в любимом папином ресторане и ходили в гости друг к другу. Катя внутренне замирилась с папой Сашей, задала ему все вопросы, получила все ответы. Он просто приснился и ответил.
В душе у Кати воцарился покой из мечты, сердце успокоилось, тем более Лена рассказала, как мучился Саша от чувства вины, что бросил Катю. И считал, что лучше новый отец рядом, чем старый в другом городе.
Много чего еще рассказала Лена. Как он сам стал сильнее, когда отец погиб на производстве. И считал нужным тащить всех этих друзей, устраивать на работу, приводить домой, отдавать последние деньги. Как не хватало его сыновьям и Лене.
И Саша вдруг стал для Кати ангелом-хранителем, милейшим человеком, тонким, мудрым, нежным и щедрым. Экран воспоминаний запотел и исказился.
Посмертной харизме Саши не поддавался только Катин муж, как будто знал ведомое только в их семье, что-то традиционно-патриархальное. Все спрашивал: а зачем Саше нужно было тащить всех этих людей? Что это за ангел такой, который бросил дочь, а потом пытается выторговать себе место на небе, помогая другим? Что за ерунда? Он вас всех бросил, кого-то раньше, а кого-то позже, что толку от его чувства вины?
Кате неприятно было об этом думать, и она не думала, а все расспрашивала тетю Лену о папе Саше. Какие фильмы он любил, куда ездил путешествовать, что она ему готовила. Покой понемногу обволакивал Катю и за десять лет поглотил ее полностью. А муж пусть думает, как хочет.
Катя каждую субботу писала список дел на неделю и была совершенно счастлива. Список создает реальность, дает опору и приносит радость. Особенно в декабре, перед праздниками.
Однажды она даже рискнула и заранее запланировала поездку в Венецию с мужем и детьми, аккурат на Рождество. В списке был пункт: рождественское чудо. В скобках упоминались венецианские маски, гобелены, бронь в ресторане с хорошим видом, Сан-Марко без воды на время поездки. Желания, не планы. Катя всегда оставляла пространство для запланированного волшебства.
Прямо от аэропорта можно было доехать до города на водном такси, как и было запланировано у Кати. У причала стояло несколько такси, и прямо перед ними в одно из них влетела красивая женщина лет пятидесяти, которая громко звала мужчину:
– Саша, Саша, скорее, он нас берет, тут нет очереди.
– Иду, солнышко, иду.
Мимо Кати прошел папа Саша, посмотрел на нее, ускорился и прыгнул в катер вслед за женщиной. Показалось, дернулась Катя вслед мужчине. Молодой какой-то, то есть практически того же возраста, как скончался. Прямо двойник. Не папа Саша. А ведь десять лет прошло.
А с другой стороны, зрение после операции у Кати было отличное. И голос, его особенный шероховатый баритон, в котором слышно улыбку, трудно перепутать.
Гроб был закрытый. И компания, в которой работал папа Саша, заявила, что акции он продал за полгода до смерти, а в завещании все остальное было идеально распределено, всем досталось.
Но Лена считала, что куда-то делась крупная сумма денег, которые причитались сыновьям. Там бы на домик в Италии хватило и на жизнь еще осталось. И на том злополучном погружении он был с Борисом, другом детства, который внезапно перестал общаться с Леной и ребятами, хотя с чего бы? Они дружили семьями, жены общались, дети вместе росли. А еще папа Саша очень любил Италию и мечтал там жить когда-нибудь, даже итальянский выучил незадолго до смерти. Да и дайвингом он занимался больше десяти лет, как можно было погрузиться затылком на камень в прозрачной воде Байкала?
И Катя даже могла себе представить, что входило в список подготовки.
Светлана Дотц
Ангел со второго этажа
Ранние сумерки вползали в город, укутывая улицы серой пеленой. Еще сновали туда-сюда прохожие, но их становилось все меньше и меньше. Снег перестал идти и теперь торжественно лежал, превратив город в сказочное королевство. Наступало Рождество.
Пятилетний Вовка смотрел в окно и вздыхал. Целый день вместо того, чтобы готовиться к празднику, мама и папа занимались переездом в эту чужую квартиру. Вовка даже знал почему. Он слышал, как вчера вечером отец ссорился с дядей Митей, своим старшим братом, и тот сказал:
– Вот и убирайся отсюда!
Дом, в котором они жили до этого, принадлежал дяде Мите. Скорей всего, он совсем не имел в виду, чтобы папа, мама и Вовка убирались прямо в праздничные дни. Но надо знать папу с его чувством справедливости и нетерпимости к любой лжи.
Короче, папа позвонил своему институтскому товарищу, который жил где-то в столице, и попросился в его квартиру. Товарищ согласился с радостью, будет кому присматривать за жильем. И сегодня они переехали в этот старый двухэтажный дом почти на самой окраине городка. Дом на восемь квартир – четыре внизу и четыре вверху. Вовке сразу выделили маленькую спальню с окном на улицу, и теперь он смотрел на снег, прохожих, на старый фонарный столб и думал о елке, которую не стали тащить с собой и вместе с которой в том доме остался праздник.
Незнакомая двухэтажка жила своей жизнью. То и дело хлопали входные двери, слышались веселые голоса новых соседей, звуки приезжающих и отъезжающих машин.
На втором этаже кто-то ругался, бегал, падали какие-то вещи, хлопали балконные двери, и вообще было похоже на драку.
Родители расстав�