Леопард

Часть I. Глава 1. Долг

— Юная леди, не так быстро!

Грозный голос старушки, уже не поспевающей за прытью своей подопечной, задрожал по всей комнате, но не заставил Дию остановиться. Она только прыснула и юркнула за дверь в коридор, полностью растрепав труды воспитательницы у себя на голове. Теперь густая копна тёмных волос застилала ей взор и надоедливо щекотала нос.

Куда сбежать на этот раз?

Дия лукаво прищурилась и заячьими прыжками спустилась по мраморной лестнице. Она помнила по своему горькому опыту, что третья ступень снизу всегда скользкая, поэтому заведомо перепрыгнула её и приземлилась на пышный ковёр прямо под ноги служанки, несущей посуду для завтрака. Та испуганно вскрикнула, но не успела ничего понять, как юный вихрь растворился меж высокими колоннами. За спиной раздавались только охающие причитания Берели:

— Ну и куда же подевалась эта дикарка?! Герцог увидит её в таком состоянии, и мне, как всегда, выслушивать его замечания! Ну, чего встала? Иди куда шла!..

Весенний ветер, проникающий в замок через распахнутые окна, задувал ей в лицо. Длинные коридоры с раскинутыми повсюду цветными витражами, стеклянными вазами с маленькими деревцами и высокими полотнами картин проносились перед глазами яркими пятнами. Стук каблуков туфелек о блестящий пол вёл озорную девчонку всё дальше и дальше от каждодневной участи тратить по несколько часов на красивые марафеты. Ну зачем ей эти платья с кружевными оборками и высокие причёски с жемчужными сеточками? Лучше бы это время она потратила на исследования потайных уголков замка или на игры с Аметрином. К слову, а где он? Он обещал ждать в их тайном месте, чтобы научить её лазать по стенам!

Она поднялась выше, чтобы скрыться от назойливой служанки матери. Вряд ли ей хватит ума додуматься, где её искать.

Упиваясь своей маленькой победой, Дия пробежала по винтовой лестнице в другую часть замка. Перила с лепными из глины узорами змейкой вели девочку всё дальше от своей преследовательницы. Тишина сменилась на утреннюю песнь: его жители начали просыпаться. Из комнат в коридоры повалились приезжие из разных уголков Рабелиса. Графы и графини в разноцветных, богато украшенных платьях и костюмах кланялись при виде растрёпанной герцогини и желали доброго утра. Слуги впопыхах убирались в покоях и уносили грязное бельё. Дия вдохнула запах свежести, шлейфом преследующий челядь, пока его не перебили ароматы свежеиспечённого хлеба, жареных яиц и ломтиков мяса. Её желудок ворчливо заурчал, но Дия упрямо шла вперёд. Время до завтрака — самое интересное. Ранним утром можно незаметно ускользнуть с глаз матери или неприятной Берели и заняться тем, чем «леди заниматься не следовало» — так постоянно причитала матушка... И хоть каждый поход в сад в поисках припрятанных братом сокровищ или, как сегодня, побег из-под носа слуг ради дикарских развлечений сопровождался недовольством Церанисы, Дию это не останавливало, потому что мама долго не злилась. Она самая добрая мама в мире.

Дия юркнула в очередной коридор, а оттуда — в лаз за картиной. Протиснувшись через небольшой проход, она оказалась в небольшом помещении, обставленным давно забытым старьём. Здесь были картины, чьи краски давно выцвели, старая ржавая посуда и большая груда исписанной бумаги. Закрытая дверь, наверное, вела в соседние покои — детям ещё не удавалось проверить свою теорию, — а открытые высокие окна открывали вид на город.

Ранним утром Перетис медленно оживал: за стенами Мраморного замка город лениво просыпался и начинал движение. Лавки стояли уже открытыми, рынок полнился приезжими телегами, и работяги начинали свой очередной день. Вереница мужчин шла из города, запрокинув кирки и кульки с едой на плечи; кого-то сопровождали телеги с мулами, чтобы вечером привезти раскопанную добычу. Они запевали радостную песнь про потерянную под землёй принцессу, которая превратилась в ветер, поющий грустные песни в недрах пещер. Дия никогда не понимала, почему из такой страшной легенды сделали забаву.

Такую картину, какую наблюдала младшая герцогиня, можно было видеть каждое утро. За ней никогда не устанешь наблюдать, ведь Дия любила свой дом. Он был самым красивым. Маленькие домики с черепичными крышами миниатюрно выстраивались в ровные ряды и блестели от лучей солнца, словно жемчужины. Дороги из множества драгоценных камней вились меж улочками и уходили далеко-далеко, почти на границу с лесом. Отец рассказывал, как их предки давным-давно строили город и возводили его с нуля. У них были только шахты, кирки и амбиции, и благодаря им Делицеи построили не только величественный замок, но и прекрасный город. А вот скульптуры, украшающие главную площадь, были завезены совсем недавно. Дия лично наблюдала за тем, как их расставляли по всему Перетису.

Вдохнув полной грудью свежий весенний воздух вперемешку с аппетитными прелестями кухни, Дия не скрыла своё разочарование от того, что Аметрин не прибыл в их место, как было обговорено вчера вечером. Она топнула ножкой, разозлившись на брата: наверняка он снова попался вредному майордому и не смог от него ускользнуть! Вот кому-кому, а ему не позавидуешь. Быть единственным наследником в семье значит быть у всех на глазу.

Дия остыла, недолго посидев на старом скрипучем кресле с почти отвалившейся четвёртой ножкой. А потом её накрыл стыд от своей выходки. Она попыталась пригладить растрёпанные волосы и придумать очередную причину, почему Берели снова понадобилось за ней побегать. Матушка сначала попричитает, но потом простит, и они вместе вкусно позавтракают. А затем снова вышивание, снова сидеть на скучных уроках и выслушивать недовольное ворчание Селении.

— Твои узлы кривые. Вот если бы ты хоть немного посидела на месте, а не скакала как ужаленная... — передразнила сестру Дия, когда выходила из тайной комнаты.

Порой Сел была слишком, слишком увлечённой своей учёбой леди, аж тошно становилось. Будто знания как правильно втыкать иголку в полотно и какие нити выбирать для подшива платьев ей пригодятся, ведь на это были служанки и швеи.

Скрепя сердце она спустилась в свои покои, ожидая взбучку от Берели, которая уже наверняка пожаловалась матушке о её побеге. Её заставят сидеть перед зеркалом и терпеть, как расчёсывают её запутанные колтуны и тянут голову в разные стороны, чтобы заплести. А потом долго и внимательно выбирать ей платье на день, которое она больше никогда не наденет, ведь матушка очень трепетно относится к нарядам, особенно, когда у них дома гости, перед которыми они должны держать лицо. Они же самая важная династия в регионе.

Впрочем, все и так это прекрасно знали. Делицеи ещё никогда не были столь сильными, сколь и богатыми как сейчас. Папа часто рассказывал Аметрину о «политической обстановке» в государстве, а Дия украдкой подслушивала. Не совсем понимая, о чём идёт речь, она подчеркнула для себя только самое важное — достаток и благоденствие на их землях. Этого было достаточно, чтобы наслаждаться её маленьким миром посреди роскоши и довольствия.

Придя в свои покои, она не обнаружила ни Берели, ни остальных служанок. Значит, все уже собрались на завтраке. Радостная от того, что не увидит старую ворчунью и не станет предметом её жестоких истязаний, Дия вприпрыжку бросилась в обеденный зал. Она уже отсюда чуяла запах молока и чего-то сладенького — пожалуйста, пусть это будет гранатовый пирог!

Дубовые массивные двери любезно впустили её внутрь. Дия обвела взглядом солнечный зал. Вот сидела матушка по одну сторону стола, как всегда с великолепным туалетом. Золотые волосы волнами спускались по спине, и каждый раз, когда солнце выглядывало из окна, они окрашивались в пламенное золото. Цераниса сидела спиной к Дии и указывала слугам что куда поставить. Её худые белоснежные руки, выглядывающие из широких рукавов платья, мягко прикасались к серебряным подносам, оценивали блюда и отправляли понравившиеся на стол.

— ...нет, Никомар не любит лимоны, лучше поставьте их ближе к юному герцогу, — ворковала она.

Судя по голосу, матушка была в очень хорошем расположении духа. Дия, довольная своей удаче, затопала каблуками к столу.

Первая её заметила сестра. Селения прищурила зелёные глаза, холодно оценивая неряшливый вид, и как можно громче произнесла:

— Тебя что, дворовые дети побили? Надеюсь, ты хотя бы одержала победу.

Дия не стала отвечать и села на своё место напротив, по другую сторону от матери. Цераниса даже не взглянула на неё, продолжая выбирать блюда на стол.

А вот пришли и близнецы, чья очередь прислуживать на завтраке подошла сегодня. Длинноногие и худые Шай и Тай, одетые в льняные кафтаны с высокими воротничками, суетились вокруг накрытого стола. Они были на пару лет старше Дии и выросли вместе с ней в замке, часто бывало играли вместе. Сейчас, когда дружба с ними стала невозможна, Дия всё равно могла позволить себе пошутить или разыграть их, когда никто не видит. Вот и сейчас, пока Шай расставлял кубки и кувшины с водой, она незаметно для матери дёрнула близнеца за край кафтана. Он резко обернулся и разлил воду на Тая. Дия еле-еле сдержала хохот.

— Смотри, куда поворачиваешься! — воскликнул Тай, стряхивая воду с рук.

— Да я-то откуда знал, что ты у меня за спиной! — басовито проворчал Шай.

Они синхронно повернулись к Дии, заметив её задыхающейся от смеха, и закатили глаза.

— Всё накрыто к столу, можете звать герцога, — подала голос Цераниса, и Дии этот тот очень не понравился.

Близнецы стушевались, поклонились и ушли, закрыв за собой двери, а Дия глубоко вздохнула. Всё-таки беды не миновать. Берели так и рассказала ей про утреннюю выходку!

Она взглянула на матушку исподлобья, а та с нарочитым спокойствием продолжала наблюдать, как слуги расставляли вилки и ножи в нужном порядке. Она всегда так делала, когда хотела потянуть время перед разговором.

— Сейчас придёт отец, — начала она, оторвав взгляд от приборов и впервые посмотрев на дочь. В её глазах никогда не плескался гнев — только ледяное спокойствие. В этом они с Никомаром были похожи. — Он увидит тебя в неподобающем виде. Мне сказать ему, что ты решила зло пошутить над Берели или что ты ночью усердно читала задание от учителя Венса и проспала подъём?

Дия потупила глаза. Отец не любил нарушение дисциплины и всячески за это наказывал. Лучше уж она проведёт пару часов за чтением нудного трактата о создании мира, чем будет выслушивать его очередное замечание.

— Второе, — пробурчала она.

— Отлично. Перед Берели извинишься после завтрака, — на этом матушка поставила точку и, как ни в чём ни бывало, продолжила уже с улыбкой на лице: — Сегодня я устраиваю пышный приём: дочка графа Лиция уже готова к замужеству, самое время найти ей подходящую партию. Я ожидаю, что вы не подведёте меня и наше доброе имя и окажете Эсми должную поддержку.

— Мы с ней уже подружились, — довольно подхватила Сел, умело орудуя вилкой по тарелке. — Она увлекается музыкой, я бы хотела подарить ей новую арфу...

Дия уже не слушала их будничный разговор, ей совсем неинтересно кто выходит замуж и кого женят. Почему жизни всех строятся на браке? Вот она уж точно нескоро захочет познать все прелести замужества. И вообще, станет морячкой со своим кораблём, чтобы бороздить дальние воды. У папы уже есть Аметрин, который возьмёт управление всеми шахтами, Селения когда-то выйдет замуж за королевского принца и принесёт их семье славу и почёт, а что остаётся делать ей? Может, ей всё-таки позволят следовать своим мечтам...

Дверь в зал отворилась. Появился отец.

Никомар Делицей никому не внушал ужас — высоким ростом и поджарым телом он, скорее, показывал стать и величие, с которыми нужно считаться. Хоть он и участвовал только в нескольких битвах и осадах прошедшей войны много лет назад, в его поведении сохранились замашки командира войска. Подбородок всегда высоко вскинут. Плечи расправлены. Взгляд устремлён только в одну точку впереди.

И только с семьёй он всегда был самим собой.

Серые глаза заблестели, увидев Церанису, и тонкие нити губ изобразили улыбку. Никомар Делицей в свои сорок лет был молод, свеж и опасен, и хоть военное время давно прошло — тело всегда готовилось к опасному прыжку со смертью.

В случае Дии — к прыжку с непослушной дочерью, которая снова отбилась от рук.

Но только она погрузилась в пучину многострадальных раздумий о грядущем дне, как в проёме вслед за отцом показался брат. Он устало плёлся хвостом и зевал во весь рот. Казалось, его не волновал ни метающий грозы взгляд Дии, ни строгая внимательность отца. Он плюхнулся за стол, увидел засахаренные лимоны и весь оживился.

— Доброе утро, дорогой, — проворковала Цераниса и безмолвно приказала слугам отодвинуть стул герцогу и наполнить ему тарелку. — Как прошло собрание? Обычно вы не собираетесь так рано, что-то срочное?

Она обеспокоено обратила внимание на Аметрина, который закинул пару кислых долек в рот и теперь начал не зевать, а скучающе ковырять свою пшенную кашу ложкой. Несмотря на вечно кудрявые белокурые волосы, сегодня они лежали безупречно, ведь на своём первом заседании нельзя было выглядеть неподобающе, особенно ему.

Руки Дии зачесались от того, чтобы не пнуть его под столом и не расспросить тот час о том, что он видел и слышал. Злость на брата за утро исчезла, уступив место любопытству.

— Ничего серьёзного, — отмахнулся от дел Никомар, но Дия поняла уже по голосу, что он что-то недоговаривал. — Говорили о возможности расширить шахту на наших угодьях, что в Парангонском лесу. Специально для этого взял с собой Аметрина, чтобы он понимал, чем занимается наша семья испокон веку.

Он снисходительно посмотрел на сына, клюющего носом в тарелку от недостатка сна. Серый взгляд растаял, с теплом обведя наполненный стол и детей. Маска грозного герцога Рабелиса спала, под нежностью и заботой жены он вновь стал любящим отцом. Теперь Дия не волновалась за свою участь, но и сидеть спокойно не могла.

— Я поеду на место после завтрака, — добавил отец. — Надо переговорить с главным шахтёром и посмотреть, как идут работы. Оценить все риски и возможности. Весна в этом году обещает быть засушливой, мы должны готовиться к тому, что урожай на некоторых участках может погибнуть. Чем раньше откопаем ещё один источник рудников, тем быстрее закупим пшена и ржи на зиму.

— А учитель Венс говорит, что скоро пойдут дожди, — вставила Селения. — И лето будет прохладным. Я ему верю, он обучался в столичной Академии.

— Может быть и так, но слепо доверять чьим-то словам для нас недопустимо. Один неверный шаг, и наш народ будет голодать всю зиму. Мы подготовимся к любому исходу.

Пока Никомар говорил, Дия наблюдала, как он непринужденно отламывал скорлупу перепелиного яйца, чтобы добавить его в тарелку к какой-то мякоти, перемешать, кинуть порцию засушенных трав и намазать полученную смесь на обжаренный ломтик хлеба. И всё это было так выучено, привычно, но она никогда не уставала наблюдать за его кулинарными изысками. Интереснее этого может быть только его очередная работа над новым украшением для мамы. Все втроём — она, Сел, Аметрин — с упоением наблюдали, как отец вычерчивал каждую деталь нового эскиза и претворял его в жизнь. Для них, Делицеев, была важна каждая грань камня, особенно того, который стал их пожизненным талисманом.

— Дионисия, почему ты сидишь в непристойном для леди виде?

Вот чего она боялась больше всего — этого спокойного отцовского тона. Каждое слово пробиралось по костям, а когда они доходили до языка — сказать было нечего. Только молчать, притупив взгляд.

Внезапно в голову Дии опасная авантюра. Матушка, конечно, сейчас защитит её и расскажет байку, о которой они условились, но ей так не хотелось оставаться сегодня дома! Снова зубрить нудные трактаты и выслушивать скрипучий голос Берели! Она соскочила с места и бросилась ему на шею.

— Пап, а возьмёшь нас с собой в поездку? Ну пожа-алуйста! Я так хочу увидеть, чем ты занимаешься! Я ещё никогда не была на шахте!

Она украдкой взглянула на матушку — та сощурилась, скрыв снисходительную ухмылку под маской серьёзности, и отодвинула от себя тарелку. Служанки начали прибирать стол.

— Да, дорогой, почему бы тебе не взять с собой детей? — предложила она. — Только не спускай их вниз, в шахты, — покажи им, чем люди занимаются снаружи.

Дия с полными надеждой глазами смотрела на отца в ожидании его вердикта. Сначала он поколебался, ведь для такой авантюры придётся нарушить планы на весь день, но мужчина есть мужчина — слово женщины закон. Тем более Цераниса была права: детям нужно показывать то, как добывается роскошь, в которой они живут.

— Ну хорошо, тогда собирайтесь — выезжаем через час! — Никомар закинул Дию на плечо, и она, хохоча во все лёгкие, уже представила своё маленькое путешествие вдали от книг и пристальных взглядов служанок.

Аметрин хоть и выглядел уставшим, но воодушевился не меньше сестры, зато строгий взгляд Селении метал молнии. Цераниса успокоила её многозначительным кивком и отправила собираться.

— Чур я поеду верхом! — вскочил Аметрин вслед ей.

— Нет я! — возмутилась Дия, когда отец опустил её на ноги.

И, полная чувством победы, заточила в обе щеки гранатовый пирог, пока его не унесли.

— А ты не хочешь присоединиться к нам, радость моя? — уткнувшись в шею жене, проворковал Никомар.

— Нет, милый. Нужно заняться гостями и леди Лиций, я не могу подвести эту милую девочку на сегодняшнем приёме.

Она ласково погладила его колючую щетину. В движениях их рук было что-то неведомое для детского глаза Дии. Их касания были не просто жестами заботы; их пальцы целовали кожу друг друга, не оставляя следов. Никогда и ни с кем отец не был так близок и открыт, как с ней. И ни с кем она не была так лучезарна и счастлива, как с ним. И прямо сейчас Дия чувствовала себя явно лишней, отчего поспешила ускользнуть. Но едва она ступила за порог зала, как матушка её окликнула:

— Дия, задержись ненадолго.

Отец покинул их через ту же дверь, откуда пришёл, и здесь они остались совершенно одни. Потупив взгляд, Дия сделала вид, что не понимает, о чём сейчас пойдёт речь. Воздух между ними будто затрещал, но вместо возмущения Цераниса посмеялась:

— Изворотливости перед лицом ответственности тебе не занимать, леди Делицей. Не знаю, хвалить тебя или ругать, — она хитро прищурила зелёные глаза и ухмыльнулась. Эта улыбочка Дии явно не понравилась, потому что за ней последовало то, чего она опасалась: — Однако перед Берели всё равно извинишься.

***

Ох, сколько же усилий пришлось приложить, чтобы произнести краткое извинение, да ещё и заслуженное! Берели и без того ей не нравилась, а сейчас, когда матушка защитила её при всех, Дия и вовсе на неё ополчилась.

Несомненно, матушка её очень ценила; Берели вырастила её с пелёнок и переехала в этот дом после замужества воспитанницы, оставаясь такой же преданной нянечкой её детям. Но с Дией у неё были сплошные проблемы. Непоседа с рождения, она не училась усидчивости, имела склонность к бунтарству и вела себя как мальчишка. Раньше хоть Берели могла её догнать, а сейчас кости её ослабели, и строгий взор постепенно слеп.

Прослушав её снисходительные наставления мимо ушей, Дия подождала, когда матушка отпустит её, и принялась собираться. На этот раз она полностью доверилась служанкам и позволила им поколдовать над своими колтунами, сделав из них собранную в косы причёску. Но вот выбор одежды ей не доверили, и напялили на неё канифасовое платье с оборками, что вообще не подходило для поездки. Верхом на таком не покатаешься... Но это совершенно не сбило её настрой.

Полная предвкушения, она ожидала отца и всех остальных у ворот из замка. Карету с тройкой лоснящихся здоровьем коней уже вывели, и небольшое сопровождение замковой стражи ожидало семейство герцога наготове с до блеском начищенными мечами.

Отец вылетел из дубовых дверей и бодро спрыгнул по ступеням к главнокомандующему стражи. Дия обожала сира Льюнса, иногда он давал ей такие же задания как и Аметрину, когда папа отправлял его заниматься на мечах.

— Дороги не размыло дождём? — спросил Никомар, надевая перчатки на костлявые руки.

— Мы проверили их до леса, всё сухо и ровно, — басом ответил Льюинс. — Прикажите подать коня младшему герцогу?

— Выполняй.

Бренча мечом на поясе, тот ушёл в сторону их обширных конюшен, а упомянутый выше младший герцог показал нос из-за двери. Увидев Дию, он виновато потупил взгляд и направился к ней. Не успела она обиженно надуть губы, как он горячо распалился:

— Прости меня, я очень хотел пойти с тобой, но отец разбудил спозаранку. Перед рассветом гонец принес ему весьма плохую весть.

Та вздохнула, понимая, что не может долго на него злиться. У него был настолько печальный взгляд, как у щеночков на псарне, что ей стало его невероятно жалко. Да и любопытство себя пересилило.

— Ладно, я прощаю тебя, — снисходительно сказала она. — Но если в следующий раз у тебя снова найдётся что-то важнее наших игр — я приду к тебе ночью и положу под подушку канарейского жука. Много жуков.

Брат воспрянул духом, и на его лице не осталось и тени следа от угрызений совести.

— А теперь рассказывай, что случилось, — поторопила Дия.

— Я точно так и не понял, что произошло, но, кажется, конфликт снова связан с Рудием. Неподалеку от Парангонского леса крестьяне увидели нездешних — бледных, высоких, волосатых, в коже вместо парчи и лат.

— Неужели рудийцы забрели так далеко от дома? — она недоверчиво прищурилась.

— Стало быть, им нужна либо наша добыча с шахт, чтобы продать у себя подороже, либо шкуры леопардов, — с мрачной решимостью подытожил брат.

Рудий — самое северное герцогство Адантии, грубое, холодное, почти необжитое, и люди там были дикарями, которые посылали своих детей на погибель каждый год — такие у них были звериные традиции. Вот и все, что знала о них Дия, не считая того, что почти пятнадцать лет назад шла гражданская война, в которой Рабелис и Рудий были по разные стороны. Так сложилось, что вражда между ними шла испокон веку, и одной из причин было истребление леопардов ради наживы. А в Рабелисе эти животные считались святыми, и покушение на них равнялось смертной казни.

— Аметрин, в седло, — раздался строгий голос Никомара, и брат поспешил выполнить его приказ.

Селения, одетая с иголочки в бежевом платьице с кружевным воротничком, деловито расправила плечи. Очевидно она знала о проделках сестры, и ей не понравилось, как быстро и непринужденно она отделалась от наказания. Она расположилась в карете, и Дия нехотя залезла к ней.

Увы, не видать ей верховой езды на этой прогулке. Дорога обещает быть долгой, а ей запрещали садиться в седло везде, кроме прогулок во дворе замка.

Массивные ворота с резными узорами отворились, и они выехали на мощеную камнем дорогу.

Перетис был самым прекрасным городом во всей Адантии, и так говорили многие. Пока Мраморный замок спокойно и чинно возвышался над длинными улицами своими высокими шпилями, город под ним всегда бушевал и бурно дышал. Высокие и узкие каменные домики прижимались к друг дружке на улицах близ главной площади, а дальше тянулись вереницей и становились шире и ниже. Таверны, лавки, шумные заведения приветствовали путников яркими вывесками и громким шумом. Часто из окна своей спальни Дия могла наблюдать, как Яшмовая улица — самая длинная, начинавшаяся у ворот замка и заканчивающаяся воротами из города, — разрывалась каждую ночь от веселого хохота и бурных страстей. Зато днем она отсыпалась и становилась главной дорогой для телег, карет важных вельмож и передвижения городских патрулей. По ней их маленькая процессия под вниманием любопытных глазеющих проезжала прямо в сердце города. Чем дальше они были от замка, тем ближе становилась площадь. Приветственные статуи, изображавшие легендарных герцогов из династии Делицей, сверкали на солнце девственным мрамором. У ног одного из них, самого известного в истории Делицея, лежал леопард — в истории этот отважный воин приручил опасного зверя в лесах Рабелиса и сделал его символом их дома. Они участвовали в Трехглавой войне, после которой их осталось очень мало. С тех пор прошло более пятисот лет. Леопарды не вымерли стараниями Делицеев, но перекочевали подальше от людей. Теперь они остались живой легендой и напоминанием о том, что некогда подчинялись человеку.

Дия никогда их не видела, но надеялась, что однажды это чудо случится.

Карета затрещала, колеса подскочили, и под стук лошадиных копыт они рванули вперед. Белокаменные ворота с густыми зелеными лозами остались позади, лишь сверкающие шлема дозорных бросали путникам солнечные поклоны.

После нескольких дождливых дней — первых этой весной — небо рассеялось и голубым покрывалом укрыло лес и горы вдали. Дия высунула голову из окошка и открыла рот навстречу теплому ветру с привкусом свободы.

— Смотри чтоб к тебе в рот мошки не залетели, — заметила Селения, запахиваясь в легкую шаль.

— Вот почему ты такая противная?

Дия задала вопрос не надеясь на ответ, но старшая сестра, на удивление, совершенно искренне произнесла:

— Я не противная, мне лишь не нравится, что матушка постоянно спускает тебе с рук твои сюрпризы. Ты позволяешь себе слишком многое и уже не видишь границ

Дия села на место, вперив в Сел серьезный взгляд. В голосе той звучала нескрываемая обида, хоть лицом она ее не показывала.

С Сел они никогда не были близки. Три года разницы разделяли их интересы, а совершенно противоположные характеры служили барьером для близкого общения. Сел была изящной и легкой, Дия — грубой и неотесанной. Первая пошла в мать белокурыми волосами и тонким станом, вторая имела все черты отца. Учителя всегда хвалили старшую сестру во всех ее начинаниях: она ловко пряла и вышивала, в свои тринадцать лет она наизусть знала названия и расположения графств в Рабелисе и без труда разбиралась в значимых исторических событиях. Она была примером для подражания многим, ведь ей нельзя было ошибаться. Один неверный шаг, и с браком королевского наследника можно было попрощаться. Дии же досталась неуемная энергия и способность выходить сухой из воды после любой катастрофы, даже если эта катастрофа — ссора с Берели. А к любой ее ссоре приводит ее самая ужасающая черта характера — равнодушие к чувствам окружающих.

И Дия, в силу этой черты, не понимала, почему Селения на нее обижена.

— Если хочешь, в следующий раз позовем тебя с собой. Ты же сама постоянно отказываешься.

— Не в этом дело.

— Тогда почему ты на меня злишься?

Сестра промолчала и отвела взгляд в оконце, показывая, что разговор закончен. Дия не горела желанием его развивать и тоже отвернулась, наблюдая, как быстро сменяются зеленые пейзажи огромных полей на высокие деревья Парангонского леса. Дороги стали ухабистей, карету постоянно швыряло во все стороны, пока они не выехали на тропу, ведущую к шахтам.

Рабелис — обширное герцогство, одно из пяти, входящее в состав королевства Адантии. Его границы простирались с Длинных гор, чьи пики виднелись сквозь шапки деревьев, и заканчивались виноградниками соседнего герцогства Сантилии. Делицеи представляли королевскую волю в этих землях испокон веку, в их распоряжении были огромные пахотные земли, дающие большую часть урожая со всего королевства, леса и боры, богатые дичью, и даже берег Алмарийского моря, из вод которого привозили жемчуга и рыбу.

Но все это было ничем по сравнению с десятками шахт, раскинутых в разных уголках графств Рабелиса. То тут, то там каждый год открывали новые недры. После изнурительных поисков драгоценная добыча уходила к ювелирам, а после — к торговцам. Именно добыча камней и минералов сделала Делицеев и многих их графов богачами и влиятельными вельможами, вхожими в королевский двор.

Камни стали не только возможностью для умножения приданного, но и важной традицией их семьи. Каждого ребенка, рожденного под фамилией Делицей, называли в честь той драгоценности, которая, по мнениям умнейших астрологов Адантии, может принести ему удачу и славу. И каждый с рождения носит талисман со своим камнем как оберег от несчастий и неудач. Может поэтому Дия никогда не знала ни бед, ни страданий — минерал дионисий приносил своему носителю высокий статус и власть, а они, как правило, служили твердым подпорьем для счастливой жизни.

Селении дали имя в честь лунного камня, в народе прозванного селенитом. Матушка говорила, что он особен тем, что дарует носителю дар предвидеть будущее, но Дия в это не верила. Селения ни разу не говорила того, что потом сбудется. А вот Аметрину достался самый редкий и от того драгоценнейший камень, месторождения которого можно изредка обнаружить в глубоких недрах Рабелиса или в более далеких землях. Говорят, он приносит воинскую славу и доблесть, но, если честно, брат дерется на мечах, как неумелый оруженосец носит своему рыцарю турнирную пику вдвое тяжелее него.

Каждый Делицей должен знать спрос и богатую жилу каждого минерала в их огромной коллекции, чтобы потом не упустить лакомую прибыль и возможность в очередной раз блеснуть богатством. А кто знает о камнях больше, чем шахтеры? Отец часто объезжал свои владения и интересовался рабочим процессом. Любая жалоба работников не уходила дальше его уха, оттого-то его и любили. «Без преданности не бывает предательства», — часто говорил Никомар, но в его случае без преданности не бывает гор драгоценностей, а с ним и золота.

Кроме шума колес Дия слышала шелест ветра в юных весенних листьях дубов и кленов, треск канареек под пушистым навесом ели, стрекот птиц, прячущихся от названых гостей. Где-то вдали мелькали рыжие белки, но они быстро прятались то ли от приближающейся кареты, то ли от мерного стучания где-то вдали. Сначала Дия подумала, что это были дятлы, но чем дальше они ехали, тем сильнее он становился. Вскоре к нему добавились грубые голоса и напев знакомой песенки.

— Сто-ой, — протянул кучер под ржание лошадей.

Не мешкая Дия выпрыгнула из кареты. Перед ней распростерся обширный лагерь с палатками, телегами, кострами, на которых жарили пойманных кроликов и куропаток. Часть рабочих отдыхала после своей очереди, развалившись на полянках под солнцем, другая часть усердно вытаскивала из бездонной дыры под пригорком комья земли и куски камней. Спуск вниз был крутым, и Дии казалось, что оттуда невозможно выбраться. Ее сразу же охватил невольный страх перед темным и неизвестным.

— Там лестница есть, — Аметрин толкнул ее плечом, видя ее испуг.

— Вижу я, не слепая, — она огрызнулась в ответ и отвернулась, чтобы не смотреть в страшную черноту.

Рабочие, увидев герцога, тут же вскочили на ноги и натянули на грязные потные тела рубахи, но тот жестом успокоил их:

— Не вставайте. Где Кардан?

— Я тут, сир, — один из работников с могучими плечами выступил вперед, вытирая тряпкой лысую голову. На загоревшей коже белели шрамы, и бог знает от чего они были.

— О ужас, у него нет пальца, — промямлила Сел.

Кардан, видимо, услышал ее слова, отчего завел искалеченную руку за спину. Дия успела увидеть часть фаланги указательного пальца с загрубевшим рубцом.

— Прошу прощения, герцогиня, если имел неосторожность смутить вас, — склонил могучую голову работник, — такова цена нашей работы.

— «Дура», — выругалась Дия про себя, злостно смотря на сестру, которая боялась поднять голову от своих красивых туфель.

— Отлично, ты мне и был нужен, — Никомар взглянул на детей, но ни слова не произнес в ответ на слова дочери.

Вместо этого он направился в сторону корзин и ведер, наполненных землей и рудой, которые поднимали веревками из шахты и вываливали сюда же. Землю перебирали, а руду дробили в поисках добычи. Найденное складывали в отдельные ящики, которые везли в Перетис, где самые лучшие ювелиры Адантии чистили, полировали и оценивали драгоценный клад.

— Я привез своих наследников, чтобы они посмотрели, как ведутся наши работы, — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд Кардана. — И ты, как мой самый опытный добытчик, преданный своему делу, должен поделиться, что значит настоящий труд для всех нас.

Он многозначительно выгнул бровь, и Селения стыдливо зарделась. Кардан, наоборот, уже забыл об оброненных словах. На его загорелом лице появилась улыбка, несвойственная его грубому внешнему облику.

— О, это честь для меня, герцог, — поклонился он. — С чего изволите начать?

— Совершим обход. Сколько людей сейчас работает?

— Двести тридцать два человека, сир для нашей шахты такого количества вполне достаточно. Она небольшая, всего сто пятьдесят футов глубиной. Пока что.

— А что вы добываете? — спросила Дия.

— Аквамарин. Прекрасный хрусталь, будто застывшая вода. Не лед, а именно вода, — Кардан рассказывал с придыханием; было видно, какую общую страсть он разделял с Никомаром и почему они были близки. — Лед прозрачен, а аквамарин имеет светло-голубые прожилки. Иногда попадаются синие и темные, но это редкость.

Они обошли пригорок, вокруг которого разбился лагерь. Уже все были извещены о приезде главного семейства, посему все взгляды были обращены только на них. Дия украдкой, но подглядывала за окружающими. После слов Сел ей стало почему-то стыдно перед этими людьми, хотя она ничего им не сделала. Но если люди и слышали слова маленькой герцогини, то не придали им никакого значения. Их лица светились добрым снисхождением и трепетом при виде своего герцога.

Вот о какой преданности говорил отец.

— а если пойдет дождь, что вы будете делать? — осторожно спросила Селения.

— Если дождь мелкий, то продолжим работу. Если ливень, то будем выкачивать воду из шахты, пока он не прекратится, иначе все придется отложить. Недавно именно это мы и делали.

Кардан объяснил, как рабочие спускаются в землю. Для Дии было настоящим открытием, что многие из них могли ориентироваться в полной темноте, как кроты.

— А несчастные случаи бывают? — внезапно поинтересовался Аметрин.

— Бывают, и часто, — вздохнул Кардан, указывая на свой палец. — Пару лет назад я был приставлен к другой шахте. Мы добывали изумруды. Залежи были настолько толстыми, что приходилось стучать по одному и тому же месту по несколько суток. В один из таких изнурительных дней я оттяпал половину пальца. Вот вой же был, — он хрипло посмеялся.

— Это ужасно, — протянула Сел, — простите

— Не извиняйтесь, герцогиня, мы все здесь к этому привыкли. Пол пальца это еще малая цена за столь высокую работу. Кто-то бывает заживо погребен в шахте или нанюхается мышьяка, не отличив его от драгоценности

— Довольно о смертях, — прервал его Никомар. — Покажи лучше сегодняшнюю добычу.

Кардан послушно кивнул и повел детей к запряженным телегам. Пока он показывал маленькие и большие кристаллики аквамарина, попутно рассказывая забавные истории, она поравнялась с Аметрином:

— Что такое мышьяк? Папа так внезапно остановил его

— Это сильная отрава, — так же шепотом ответил брат. Каменному искусству его учили куда усерднее, чем сестер, и знал он куда больше. — В земной коре попадается при раскопках. По всему Рабелису уже два рудника с ним нашли. Говорят, мыши дохнут от одного лишь его запаха. Попадет тебе в легкие — и конец.

Все это было очень любопытно до момента, пока поднимающиеся из земли шахтеры не притащили новые ведра с недрами, в которых тускло блестели пыльные, неограненные камни.

— Сворачиваемся! — приказал Кардан шахтерам, поднимающим последние куски земли наружу.

Темнело. Для безопасности рабочих с закатом солнца раскопки прекращали, и весь оставшийся вечер посвящали ужину, складыванию кирок и кульков с едой в телеги, в сумки личных коней или ослов. Ящики с драгоценностями накрыли плотной тканью и вместе с детьми с вооруженным сопровождением отправили в Перетис. Никомар проследил, чтобы ночные патрули встали на свои посты, и только потом отправился вслед за своими людьми. Все в округе знают, что места раскопок принадлежат Делицеям, но лишняя предосторожность от разбойников, захотевших наживиться на камешках, не помешает.

По лесу длинной вереницей то шли, то ехали уставшие, но довольные работяги, напевая всю ту же песенку про потерянную принцессу. Их голоса были как завывания весеннего ветра, что растворялся среди высоких кронов дубов и улетал на звездное небо. Они шли, и их длинные тени плясали вслед за ними, будто хоровод, когда игривое пламя на факелах отбрасывало на них свет.

Дия сложила руки на оконце и положила на них голову, попутно зевая. Сегодня был удивительный день, начавшийся так нерадостно и грозивший стать ей наказанием. Вот бы каждое утро вставать, опережая рассвет, как эти счастливые люди! Она бы брала в корзинку хрустящий хлеб, жирное масло со свиными кусочками, кувшин молока и после тяжелой работы киркой лежала на солнце, с животным аппетитом поедая скромный мужской завтрак. А потом бы снова вскакивала, когда Кардан приказывал забрать ведра земли из шахты, а потом снова бы лежала и наслаждалась свободой.

Эти люди счастливые, потому что свободные. А она нет.

Очередная кочка разбудила ее. Дия спряталась вглубь кареты. Факела снаружи освещали все вокруг, поэтому от нее не ускользнула тень грусти или какого-то разочарования на лице Селении. На мгновение ей стало ее жалко, и она нехотя, словно снисходительно, попыталась ее утешить:

— Да что ты все переживаешь из-за своих слов. Кардан же сказал, что ему все равно. Не сдержалась и ляпнула не подумав, ну с кем не бывает. Сама меня ругаешь из-за этого.

— Да я не про это думаю, — отмахнулась та. — Я впервые задумалась о том, что все наше богатство зависит от этих людей, которые рискуют жизнью каждый день. До этого дня мы даже их имен не знали.

— А тебе будет легче, если ты будешь знать каждого, кто возможно умрет завтра, по имени?

Селения грозно посмотрела на нее из-под светлых кудрей, но их разговор не успел зайти дальше. Карета резко остановилась, голоса затихли, и будто воздух, нагретый огнем и напряжением, остановился.

Сестры выглянули из окна. Аметрин озирался по сторонам и тоже не понимал в чем дело, зато отец проскакал вперед, пока не поравнялся с дочерьми.

— Не высовывайтесь. Люинс, головой за них отвечаешь.

Главнокомандующий кивнул, вынув меч из ножен.

— А что происходит, пап? — но вопрос Дии остался без ответа.

Рабочие тоже замолчали, недоуменный шепоток распространился по всем рядам. Одно лишь пламя трещало как обычно. Но скоро Дия услышала то, что услышал отец.

Грудное рычание и шелест папоротника. Она напрягла зрение и разглядела там, вдали, между густыми деревьями и раскидистыми кустами, какое-то шевеление. Сначала оно было низким, утробным, предупреждающим. Чем ближе были люди и огонь, тем громче становился голос неизвестного монстра. Он стал яростно клокотать, и движений в папоротнике стало больше.

Никомар спрыгнул с лошади и с факелом в одной руке, а с мечом во второй вместе с несколькими стражниками направился на источник звука. У Дии замерло сердце от испуга и переживания за него. Ей самой хотелось ринуться вперед — то ли от собственного страха, то ли от глупой смелости. Даже Аметрин не казался таким смелым, как она — лошадь под ним брыкалась и беспокойно перебирала землю копытом, очевидно чувствуя страх всадника.

— Аметрин! — она окликнула его громким шепотом, — Аметрин, чего встал, посмотри, что там происходит!

— Не стоит юному герцогу туда соваться, — покачал головой Льюинс. — Это может быть опасно.

Словно в подтверждение его слов снова раздалось утробное рычание, только теперь громкое с примесью шипения. Дия вперила пристальный взгляд в отца. Он кивнул стражнику, чтобы тот приготовился к столкновению с монстром, а сам отодвинул мешающиеся листья.

Все случилось быстро.

Громкий крик пронзил округу. Косяк птиц зачирикал и взлетел в небо. Дия готова была выбежать из кареты, если бы не Льюинс, преградивший путь.

— Нет! Стоять! — это был крик отца, который голыми руками встал перед солдатом с замахнувшимся мечом. — Назад!

Недоумение отразилось у всех на лице. Дия все же смогла вырваться и протиснуться между рабочими, чтобы узреть редкое чудо.

На земле лежал окровавленный леопард. Совсем юный, донельзя худой и грязный. Факел одного из шахтеров осветил кусты, и на глазах у всех блеснул железный капкан с застрявшей в нем лапой. Кровь окропила землю и шерсть животного, пока тот изнывал от страха и непонимания. Вжавшись в землю, он угрожающе качал хвостом и рычал.

У Дии на какой-то момент остановилось сердце. Леопард! Это же настоящий леопард! Какой же он маленький и, наверное, голодный!

— Убрать мечи, — холодно приказал Никомар. Стражники медлили исполнить его приказ, и тогда он рявкнул: — Живо! Никто не тронет его без моего разрешения.

Но все и так знали священное правило этих земель. Убьешь леопарда — смерть.

— Льюинс! — он подозвал главнокомандующего почти сразу же. — Скачи в замок. Срочно везите сюда клетку и нашего ловчего, — затем он повернулся к мужикам. — Мне нужны самые сильные из вас, чтобы открыть капкан и перевязать его. Он не должен сбежать или на кого-то напасть.

Его внимание остановилось на Дии, стоящей так близко к нему, несмотря на запрет, несмотря на опасность. Она слепо побежала за ним, не зная страха. Наклонившись к ней, он впервые за сегодня потрепал ее непослушные волосы и нежно сказал:

— Езжай с сестрой и братом домой. Я позабочусь о нем.

— Это же леопард, правда? — прошептала она, не веря своим глазам. — Он прекрасен. Обещай, что ты спасешь его.

— Спасу. Это мой долг. Аметрин!

Брат тут же оказался рядом и увел сестру в карету. Там Селения возмутилась тому, как глупо и импульсивно поступила Дия, не послушав отцовского запрета, но той было все равно на нее. Всю дорогу до дома она думала лишь об одном — как бы это существо осталось живо.

Когда они въехали в город, огромная повозка с железной клеткой и десятком стражи уже устремилась обратно в Парангонский лес, а весь Перетис уже облетела новость о найденном котенке в капкане. Каждый житель, в котором была хоть капля любви к своему дому и традициям, чувствовал ярость.

Матушка встретила детей во дворе замка, сразу же набрав им ванны с горячей водой, чтобы смыть грязь и неприятное послевкусие от конца дня. Не проходило ни минуты, как Дия снова вспоминала бедняжку и возвращалась к окну, чтобы поскорее увидеть отца и спасительную клетку. Она не притронулась даже к ужину, заботливо оставленный Берели после того, как их отмыли и переодели в чистую ночную одежду.

Ей не хотелось быть одной в комнате, поэтому она пошла к матушке, но той в покоях не было. Слуги сказали, что она ушла готовить сад к приезду нового гостя. Дии ничего не оставалось, кроме как постучаться к Аметрину. К счастью, брат еще не спал. Он впустил ее к себе, и они оба сели на огромном подоконнике у широкого окна. Отсюда вид на Перетис был еще краше. Тысячи огней не спали вместе с ними, ожидая приезда герцога.

— А ведь это первый живой леопард, которого я увидела за всю жизнь, — задумчиво протянула Дия. — Какая же это редкость

— Для нас — да. Те, кто живут у Длинных гор, видят их постоянно. Из-за нас им приходится скрываться все дальше и дальше. Чудо, как этот малыш еще не погиб в лесу. Проклятые браконьеры, поганые рудийцы. Нет сомнений, что это они поставили капканы. Я бы отловил их всех и и

Дия молча наблюдала за его бессильной злобой, которую он никуда не мог выплеснуть. Она видела отчаяние и стыд на его лице, и догадалась, что он ругал себя за проявленную трусость там, на дороге, тогда как его младшая сестра ринулась к отцу, чтобы взглянуть в лицо монстру.

Она улыбнулась, обняв брата.

— Кто бы это ни был, он получит по заслугам, — Дия попыталась его утешить. — Отец так просто это не оставит.

— Если причастность рудийцев будет доказана, это дело дойдет до короля. Я бы посмотрел, как мерзавец Фригор Конгелат будет отвечать перед ним.

Из приоткрытого окна донеслись голоса. Дети выглянули и с облегчением увидели медленно ползущую повозку с леопардом. Животное рычало и металось по клетке, разорвав веревки, не понимая, что ему хотят помочь.

Он будет жить.

Рудийцы, Конгелаты ей было непонятно еще многое. Одно она знала точно — Рабелис и Рудий враждуют очень, очень давно. И то, что рудийцы снова взялись за старое, говорило о новой волне назревающего конфликта.

Глава 2. Отголоски прошлого

— Альберик, в каком году началась последняя гражданская война?

Звонкий голос учителя вывел Альберика из задумчивости. Он целый день не мог избавиться от сонливости и боролся с ней как мог: начал считать ворон на дереве, сбивался со счета и снова считал. Урок истории, который читал приглашенный из Большой Скриптории профессор Ниакон, он знал наизусть, поэтому заданный вопрос не занял у него затруднений.

— В пятьсот десятом году, — ответил он и уткнулся в раскрытую книгу.

Учитель удовлетворенно кивнул и повернулся к другому юноше, который скручивал из бумаги шарики и стрелял в ворон из рогатки:

— А в каком году она закончилась, Бертгонд?

Он поднял голову от стола, но отнюдь не потому чтобы ответить, а запустить в зазевавшуюся птицу снаряд. Но он промахнулся: шарик пролетел в футе от нее. Ворона испуганно каркнула и улетела.

— Бертгонд! — Ниакон угрожающе повысил голос, и только тогда принц обратил на него внимание.

— Э-э-э в пятьсот двенадцатом? — неуверенно протянул он и тут же улыбнулся обворожительной улыбкой, признавая свою оплошность.

— Одиннадцатом, Берт, — шепнул ему Альб. Ниакон строго взглянул на него, и мальчик виновато втянул голову в плечи.

— В пятьсот одиннадцатом, учитель!

Ниакон сжал переносицу, тяжело вздыхая. В такие моменты он казался не взрослым мужчиной, за плечами которого были прожитые четыре десятка лет и уважаемая должность среди таких же одаренных умов, а стариком, который вот-вот превратится в прах. Альб его обожал и внимательно слушал каждую лекцию, но вот брат

— Принц, вы же понимаете, что мы проходили этот материал на прошлой неделе и к сегодняшнему дню вы должны были его выучить? — терпеливо спросил Ниакон, присаживаясь на резной стул из красного дерева.

— Да что там надо учить? — устало и капризно застонал он. — И так же ясно, какой получился итог: мой дядя Майтус проиграл отцу и погиб в сражении, а предатели-рудийцы поняли, что ошиблись стороной и преклонили колени. А вот я бы не пощадил их, я бы казнил Фригора за начатую войну и всех Конгелатов заодно! Много уж от них проблем

Берт так распалился в своем рассказе, что встал на стул и победоносно вскинул руку с пером к потолку, словно не их отец, а он вышел из войны победителем и отвоевал трон у узурпатора-брата.

— Молодой человек, я прошу вас сесть, — сухо ответил учитель на его речь, и принцу пришлось его послушаться. — Вы — будущий король, на ваши плечи ложится ответственность за сохранность всего государства, и Рудий входит в его число.

— Но они постоянно норовят нам подгадить!

— Никаких бранных слов! Они совершили ошибку, но это не значит, что их нужно лишать возможность искупить ее. Учитесь милосердию, прощению и истории. Знали бы вы ее, то были бы в курсе, что народ не любит королей-тиранов.

Берт надулся и сложил голову на руки, скучающе водя пером по бумаге. Учитель вернулся к уроку и продолжил:

— Важное сражение, изменившее ход войны?

— На Лунном поле, — ответил Альб. — Там войска нашего отца и дяди впервые встретились и дали последнее большое сражение.

— Какую ошибку совершил покойный принц Майтус, Бертгонд?

— Он повел армию в наступление ночью — ответил он и замолчал, потому что не знал, что сказать дальше.

Альб увидел его заминку и продолжил:

— Он надеялся на эффект неожиданности, но не учел, что лунный свет отражается от стальных щитов и обнаженных мечей, поэтому лазутчики отца заранее увидели его передвижение и армия смогла подготовиться к бою.

— Несколько сжато и приукрашено, но суть вы уловили. Альберик, вы как всегда молодец. Что касается вас, юноша — Ниакон сложил книги в стопку и встал из-за стола, — мне придется доложить королю о вашем безответственном поведении.

Берт тяжело вздохнул, понуро опустив плечи. В такие моменты его всегда становится жалко. Альб пытается помогать ему по мере своих сил, но брат сам не желает учиться, хотя это его прямая обязанность как старшего наследника.

— Ваше задание на следующую неделю прочитать те материалы, какие я добыл для вас из тайников Скриптории. Они о военных и политических подвигах короля Тьюберра Салуса, жившего пару веков назад. Он участвовал во многих сражениях, поэтому на его примере мы посмотрим, как строятся военные походы. На этом наш урок завершается. А с вами, принц, мы пройдем к государю.

Он поманил Берта рукой, не терпя возражений. Брат снова тяжело вздохнул и зашаркал ногами к дверям.

Это была не первая жалоба Ниакона. Альб представил, как отец, раздраженный очередным посещением «индюка-ученушки», как он его называл, уверит, что больше такого не повторится, возьмет с сына обещание прилежно учиться и предложит пострелять из лука во дворе. Собственно, отец никогда не воспринимал всерьез изучение книжек и был против, чтобы супруга приглашала «самовлюбленных книжных червей в ветоши», иначе они набьют опилками головы его сыновей.

А иногда он говорил, что одному из них уже набили.

Перед глазами вспыхнул черный промозглый свет, пробивающий до дрожи в костях, и где-то в подсознании снова раздался отдаленный женский голос с неразборчивыми словами. Альб помотал головой, чтобы избавиться от страха, которым он питался чуть ли не каждую ночь, и сбежал из комнаты. Очутился он уже в коридоре, судорожно дыша.

Первый кошмар ему приснился в пять лет. Альб помнил только липкую темноту, которая душила его со всех сторон. С тех пор он начал бояться ночи и перед сном оставлял зажженные свечи. Годы шли, кошмары становились длиннее и глубже. До недавнего времени они были спокойными. А потом появился голос. Женский. Бормочущий бессвязные слова, от которых на коже проступали мурашки, а волосы вставали дыбом. Когда она заканчивала, Альба бросало в холод, и тело парализовало.

Он почти привык к своему проклятью. Матушка перепробовала множество настоек, приглашала десятки лекарей из разных уголков страны, но ни один из них не создал волшебную формулу, чтобы помочь младшему принцу Салусу спокойно спать. Засыпать ночью уже не было так страшно — страшнее было заставить себя проснуться и забыть то, что видел.

Что-то или кто-то удерживал его в этом месте, но он сбегал. До этого ему всегда удавалось сбегать. А сегодня

Он вздрогнул всем телом и огляделся по сторонам.

В конце коридора на повороте мелькнул подол одеяния профессора. Альб остался один. Чтобы перевести дыхание он подошел к резному балкону, протянувшемуся над двором, служащему местом для прогулок. Тут распростерлись тонкие зеленые деревца, которые смогли прорасти из каменистой почвы в сплошной сырости. Дорожки с выстеленной плиткой вились в разные стороны и создавали сплошную паутину, чьи нити терялись во множестве проходов и выходов. На искусных каменных лавочках сидели воробьи и ждали своей ежедневной кормежки. Только Альб сегодня про них совсем забыл.

Легкий весенний ветер потрепал его длинные каштановые волосы. Вместе с запахом свежей листвы он принес с собой прохладу водопада. Альб напряг слух, чтобы различить среди чириканья и чьих-то отдаленных голосов гул воды, разбивающейся о камни.

Плачущий Утес — замок королевской династии, разбитый прямо в скале с водопадом. Самые первые Салусы обжили несколько пещер, из которых сделали великолепные залы, резные окна и балконы, обустроили дворики и выбили ступени. Коридоры уходили как вниз, к низине скалы, так и наверх, под солнце. Это была самая неприступная крепость во всей Адантии, но сырая и холодная. И некоторые люди, как казалось Альберику, были под стать замку — холодными и неприветливыми.

Он настолько задумался, что не сразу услышал чьи-то легкие шаги. Взглянув из-под локонов, он увидел приближающегося Миренда Сапраса — Хранителя Печати, правую руку короля. Высокий мужчина в черном камзоле с золотом отвесил ему шутливый поклон, как только увидел, что принц обратил на него внимание.

— Здравствуй, Миренд, — улыбнулся Альб, отворачивая лицо от шаловливого ветра.

Миренд был его лучшим другом и почти отцом — не по крови, но по общим тайнам, какие их связывали. Еще он был соотечественником королевы Ливигонды, поэтому она доверяла ему также, как и себе, и приучила к этому детей.

— Доброе утро, поглотитель знаний, — мужчина потрепал его по макушке и облокотился о перила. — Чего стоишь такой грустный?

— Ничего, просто спать хочу, — отмахнулся тот. — А ты что делаешь в этом крыле? Разве у короля сейчас не начнется собрание?

— Нет, он захотел съездить на охоту. Пока двор собирается, зашел спросить, не хочешь ли ты к нам присоединиться.

— Ты и так знаешь ответ.

— Ой да брось! Будет весело. Сейчас самый сезон уток. У тебя точно получится поймать хоть одну, — хохотнул Сапрас.

— Спасибо, что хоть ты в меня веришь, — неутешительно протянул Альб. — Нет, я буду мешаться отцу. Он знает, что я неважно стреляю. Берт намного лучше меня.

— Прекращай.

— Что?

— Недооценивать себя. Вот увидишь, ты еще научишься, не губи в себе охотничий талант, — Миренд протянул руку, чтобы дотронуться до ветки дерева, и взглянул вниз, тихо добавив: — Порой я забываю, что ты еще ребенок рассуждаешь как взрослый.

— Через четыре года я уже не буду ребенком. Мне предстоит распределение. А потом я вернусь сюда уже мужчиной, — Альб постарался говорить воодушевляюще, но он сам не верил, что вообще сможет пройти свое испытание.

Вот уже много лет королевских отпрысков после достижения пятнадцати лет отправляли в то графство Адантии, куда укажет король. Данный указ был принят после очередной многолетней войны, поэтому он предполагал, что интересы короны и их подданных скрепятся воедино через посредников — принцев. После годов, проведенных в выбранном округе, они лучше узнают, как живет их народ, научатся искусству управлять и зарекомендуют себя так, чтобы не опозорить свою семью.

Правда, не всегда все шло гладко. Например, Гетиберта отправили в Рабелис к Делицеям, а Майтуса — в Рудий. Из этих посаженных зерен проросли сорняки войн и восстаний. Они растут и множатся до сих пор, хотя прошло уже пятнадцать лет.

— Не волнуйся, король отправит тебя куда-нибудь поближе. В Сантилию, например. Королева позаботится, чтобы тебя приставили к ее родне. А вот, к слову, и она.

Альб увидел матушку, разговаривавшую внизу, во дворе, с какой-то служанкой. Юная девица, наверное, недавно прибыла на службу во дворец, еще не выучив здешних обычаев — это Альб заметил по ее смущенному взгляду в пол и прижатым плечам к голове под натиском королевского взгляда.

Отпустив девицу, Ливигонда подняла голову. Сжатые губы расплылись в улыбке при виде сына. Она обошла двор и поднялась к ним в галерею.

Альб заметил, что на ней не было дорожного платья — значит, она не собиралась на охоту либо из прихоти, либо из-за занятости.

Королева Ливигонда невольно внушала уважение к каждому. В ней набожность и корысть были поровну, потому что без них при дворе короля не проживешь. Ей стоило больших усилий заставить всех считать ее равной государю. Все дела, которыми Гетиберт не хотел или не мог заняться, передавались ей в руки.

Матушка была для Альба примером.

Миренд весь собрался и покорно убрал руки за спину, как того требовал дворцовый этикет.

— Ваше величество, — он поприветствовал ее поклоном.

Ливигонда коротко кивнула ему. Убранные на затылке волосы в виде переплетенных кос качнулись в такт ее маленькой головке; звякнули тяжелые серьги.

— Вы не на охоте с королем, граф? — поинтересовалась она.

— По правде сказать, весенняя охота меня не так будоражит, как осенняя: на ланей охотиться куда интереснее, чем на уток, — Миренд позволил себе усмехнуться и тотчас добавил: — И у меня для вас новости, которые не захотел обсуждать его величество — сюда едет Верховный епископ.

— Интересно — она прищурилась, как делала всегда, когда обдумывала что-то про себя.

Между Хранителем Печати и его матерью всегда существовало что-то, что Альбу было недоступно; что-то, чего он понять не мог. И их обоих объединял трон. Вернее, служение тому, кто на нем сидит.

— Как прошли уроки, Альб? — ласковый вопрос Ливигонды вывел его из задумчивости. Ее пальцы коснулись нежной сыновьей щеки.

Он привык к прикосновениям ее холодных рук. Они всегда были такими — словно сделанные из камня. Их холод окончательно его отрезвил, и он глубоко вздохнул, отметая от себя последние ошметки кошмара. Теперь в нем смешались сомнения: стоит ли выдавать брата или он сам все расскажет.

От цепкого взгляда матери не укрылись его колебания. Она взяла его под руку и зашагала с ним через двор к смотровым стенам, тоже вытесанным в скале. Миренд молча пошел следом.

— Ты плохо спал, — проворковала она; это был не вопрос, а утверждение, — Ниакон был недоволен тобой?

— Нет, он это Берт, — наконец сдался он, надеясь, что брат не разозлится на него. Снова, — он опять не выучил то, что задал профессор. Ниакон пошел с ним к королю.

— Пустая трата времени, — фыркнула она. — Твой отец сейчас размышляет, как побыстрее затравить косяк птиц, оставшись в седле после выпитого бочонка мальвазии. Вздумалось ему поехать на охоту, когда дел по горло.

Значит, догадки Альба были верны: матушка осталась в замке, чтобы сделать то, чего не делает отец — решать нудные вопросы для поддержания порядка. Интересно, Берт будет таким же государем как отец? Если он продолжит беспечно заниматься уроками, то вероятность очень высока

Они вошли под сводчатую арку, и на какое-то время все внешние звуки заглушили только эхо их шагов да стук капель, которые собирались в лужицы по темным углам. Факелы ярко освещали их путь, отчего Альб щурился: он привык к полутьме за всю жизнь, что он живет в каменном склепе.

— Наш юный принц интересовался распределением, — подал голос Майтус и негромко рассмеялся: — Я уверил его, что в страшные места его точно не отправят.

Щека Ливигонды невольно дернулась, и сама она будто помрачнела. Когда речь заходила о ее птенцах, которым скоро предстояло выпорхнуть из гнезда, она становилась беспринципной.

— С чего вдруг такие мысли, Альб?

— Мы обсуждали то, что случилось много лет назад когда дядя Майтус пошел против отца, — он осторожно взглянул на матушку исподлобья. Она никогда не обсуждала с ним прошедшую войну ее юных лет, и сейчас не выказывала желания, — папа был воспитанником Делицеев, а дядя — Конгелатов. И я подумал

— Что такая же история повторится с тобой и братом? — теперь ее голос стал нежнее.

— Да.

Они остановились у стены, протянувшейся на добрые две тысячи футов по всей крепости. Если с другой стороны, где находились покои двора и проводились приемы, виды выходили на водопад и город у его вод, то с этой расположилась вся защита: смотровые башни, защищающие скалу от вторжения со стороны болот и лесов, казармы для замковой стражи и оружейные. Самые первые ворота, на которые смотрел Альб, вели к туннелю, а туннель плавно спускался вниз. Когда он заканчивался, его открывали вторые ворота и приглашали в круг надежной обороны из таких же каменных стен, часовых и лучников на своих постах. Там располагались двустворчатые массивные двери, с трудом открывающиеся двадцатью людьми. Тяжелые цепи, закрепленные к ним, скручивались с помощью рычага, медленно отворяя ворота наружу. И только когда процессия проходила за эти ворота, высокий замок на скале оставался позади.

Был, конечно, другой способ из него выбраться, но он проходил сквозь водопад и озеро. И вел он в город, Леменс, а не в леса.

Альб, Ливигонда и Миренд поднялись по ступеням на стену, где туда-сюда сновала замковая стража. Здесь, ближе к небу и солнцу, чем к людям, Альб слышал только завывания ветра и отдаленные мужские голоса.

Это было не самое высокое место в Плачущем Утесе, но здесь открывался вид на дальние просторы, утопающие вдали — зеленые земли, болота, холмы и леса. Еле слышным становился водопад, чей гул был с Альбом весь день и всю ночь, и будто бы остановился весь мир, чтобы он насладился нежными солнечными поцелуями.

Матушка встала рядом, щуря глаза от прямых лучей. Ее платье из парчи и драгоценных камней переливалось всеми цветами мира, но лицо ледяной королевы было непреклонно и серьезно.

— Война между Гетибертом и Майтусом была необратима, но не потому, что на них повлияло окружение, в каких их поместили, — хотя, бесспорно, этого нельзя отрицать. Делицеи всегда были слишком амбициозными, а Конгелатам дай повод, лишь бы начать очередной конфликт. Война произошла, потому что Майтус захотел того, на что претендовать не мог как младший сын, — на трон.

— А я не хочу трон, — протянул мальчик, содрогнувшись даже от мысли о том, что в его голове может возникнуть это инородное, эгоистичное желание. — Берту эта роль подойдет лучше. А я буду ему помогать.

— Достойный ответ для принца, — улыбнулся Миренд, — государство может спать спокойно — очередная война ему не грозит.

Ливигонда ничего не ответила на слова советника, а только прижала сына к себе, защищая от пронзительного ветра.

Там, внизу, открылись вторые ворота, и из туннеля широким шагом вышел рослый, плечистый мужчина с проседью в волосах — уже коротких. Это был отец.

Сила их семьи, династии Салус, измерялась в длине волос, и чем длиннее они были, тем больше Единый благословлял его на правление. Своей гривы король Гетиберт лишился много лет назад, в сражении на Лунном поле, когда его собственный брат, умирая, отрезал ему косу. Говорили, это был знак свыше. Альб читал в анналах Скриптории, что даже церковь восстала против правления его отца.

С тех пор Гетиберт пытался отрастить волосы, но они так и остались кудрявым вихрем на его плечах.

Челядь, семенившая за королем, кланялась и отступала. Дамы забирались в приготовленные кареты, их супруги — в седла. Кучка пажей и оруженосцев носились из оружейной с луками и стрелами, псарь выводил своих самых голодных собак. В одну из карет садилась та самая девушка, которую увидел Альб во дворе, но была ли она среди слуг или графинь — этим вопросом он не задавался. Его внимание привлек брат, который подгонял свою юную лошадку. Все-таки отец действительно не стал слушать Ниакона и решил, что охота для принца будет куда интереснее, чем старые книжки и истории с открытыми ранами.

Альб наблюдал, как отец резво вскочил на своего бурого жеребца, потрепал по лоснящейся гриве, и величественно махнул рукой, чтобы открыли последние ворота. Пока тяжелые рычаги медленно крутили массивные цепи, он, будто бы почувствовав на себе взгляд супруги, обернулся. Альб невольно содрогнулся, представив его пронзительный взгляд из-под кустистых нахмуренных бровей. На самом деле он даже не мог различить его лицо — настолько охотники были далеко и низко от замка.

Когда ворота со скрипом громыхнули и отворились настолько, чтобы выпустить два ряда коней, король и Берт скрылись в гуле копыт и дорожной пыли.

— Прежде всего вы семья, а не соперники, — сказала Ливигонда, провожая взглядом уезжающих, — и врагов у вас больше, чем кажется. Всегда оставайтесь братьями, потому что больше у вас никого нет.

Он послушно кивнул, обещая быть любящим и заботливым товарищем для Берта, но тут же вздохнул: придется в очередной раз помогать ему на уроках. Но раз такова его плата за спокойную жизнь в тени трона — он согласен.

Глава 3. Испытание

— Я тебя поймаю и сожру!

— Скорее это тебя сожрут, если будешь много языком чесать!

С громким хохотом двое мальчишек — точнее, уже взрослых юношей, празднующих свои четырнадцатые именины, — пронеслись по главному чертогу замка. Первый — рослый, но худой и поджарый, шмыгнул под стол, чуть не врезавшись в ноги очередной служанки, накрывающей на стол. Второй — плечистый, с короткими локонами светло-рыжих волос, как медовое золото, перепрыгнул через лавку и оказался у того перед носом, взревев как дикий волк.

— Вот ты и попался! — победоносно воскликнул он.

— Хоррен, Гравис, не мешайтесь под ногами! Единый, завтра у них церемония посвящения, а они ведут себя как маленькие, — раздался над ними строгий голос Умарры.

Женщина в домотканом из холстины платье держала в руках корзину с яйцами. Толстая длинная коса покоилась на одном плече, а полотняное полотенце — на другом. Под глазами залегли темные круги: попробуй-ка организовать праздник для сыновей герцога Рудия, который случается только раз в жизни, да еще так, чтобы не оплошать перед глазами десятков других графов.

Девушки вокруг нее спешно засеменили на кухню, боясь гнева герцогини, зато мальчики с готовностью выпрямились, не боясь получить выговор.

— Это мы так тренируемся, — выпятил грудь Хоррен, старший и высокий. — Вдруг нам придется убегать от волков?

— Ты доказал, что не убежишь, а я даже не волк, — фыркнул Гравис. — Прости, мам. Тебе помочь?

— Сама управлюсь, — отмахнулась та, — а вы лучше идите во двор, чтоб вас никто не видел. А то еще подумают, что наследники Конгелатов неспособны вести себя как подобает.

— Говори за своего сына, Умарра, — в чертог вальяжно прошла женщина, скрестив руки на груди.

Гравис напрягся. Негойра никогда не отличалась способностью вовремя прикусить язык или промолчать, где ее не спрашивали. За это он ее терпеть не мог, и только из-за брата не стал лезть на рожон. Пока.

— А ты чего без дела слоняешься? — проигнорировав издевку наложницы, спросила Умарра. — Герцог выведает, что ты не готовишь чертог к празднику твоего же наследника, — выпорет мало не покажется.

— Это тебя он струнит для повиновения, а меня он не трогает — любит, — язвительно улыбнулась Негойра, пройдя мимо старшей, взметнув гриву смоляных волос. — Хоррен, что ты делаешь? Не забыл, что он твой соперник на предстоящей церемонии? — она взметнула на Грависа уничижительный взгляд, и тот отплатил ей тем же.

— Как и я ему, — Хоррен твердо выстоял под напором матери.

Они все-таки были похожи, и не только внешностью — больше характерами, заметил Гравис.

Традиции, испокон веку соблюдающиеся в Рудии, не запрещали иметь главам семейства наложниц помимо законной жены — даже, наоборот, одобряли. Чем больше наследников — тем мощнее будет их род. И каждый из детей такого союза имел такие же права на наследство, как дети, рожденные в браке.

Хоррен родился первее Грависа всего лишь на несколько месяцев, но уже неизменно считался наследником их семьи. Гравис нисколечко не отрицал его права и очень любил брата. Зато их матери всегда злословили друг на друга и находили повод насолить. Нейгору Гравис ой как не любил — ядовитая и холодная, как змея, пригрелась на шее у отца, и только его скверный характер не дает ей помыкать собой. Но и на Умарру внимания не обращал.

— Пойдем, брат, — Гравис потянул Хоррена за рукав, чтобы прекратить немое сражение, иначе воздух так накалится, что весь чертог загорится от одной лишь искры.

Мальчики поспешили скрыться на заднем дворе замка. Они слышали голоса матерей, но не различили слов.

Морская Твердыня — замок, не обремененный ни кучей съехавшихся со всех концов Рудия людей, ни снующими слугами, был хорош тем, что каждый его уголок таил свои секреты. Например, если пройти через чертог по длинному коридору на кухню, а оттуда выйти в ледяные погреба, можно натолкнуться на забытую всеми, но не любопытными детьми, дверь, и через нее выйти в ту часть сада, которая давным-давно была заброшенной. От лишних глаз ее огораживали высокие кусты бересклета и можжевельника, растянувшиеся вдоль рядов низенького цветочного лабиринта, от которого остались голые ветки с припорошенным снежком, и одинокое старое дерево — скрипучее, больное и раздетое, потому что листва уже несколько лет не покрывала его ветви своей зеленой шапкой.

Хоррен и Гравис часто играли на этой полянке и использовали дерево как свой наблюдательный пункт — с самой его верхней ветки можно увидеть не только стены замка, но и частичку порта, раскинувшегося по берегу Квиетского моря. Но так как они знали, чем сейчас дышит замок и что творится на улицах Акнивиса, то решили снова взяться за игры. Найдя в настенной щели, служащей им тайничком, запрятанные игрушки — деревянные щиты, мечи, дубинки, — они продолжили соревноваться за звание самого лучшего воина.

— Ты топаешь как медведь! На испытании тебя услышит даже глухая белка с другого конца леса, — хохотнул Хоррен, покрепче перехватив меч.

— Что мне до белки, если я пойду на самого волка! — запальчиво крикнул Гравис, замахиваясь дубиной.

Брат, который был куда ловчее него, вовремя отскочил, и деревяшка с тяжелым стуком ударилась о мерзлую землю. Но ветер, так не вовремя задувший с моря и припорошивший снежок с ветвей, ударил ему в лицо, и тот упустил момент, когда нужно было уворачиваться: дубина Грависа коснулась его затылка, и парень победоносно вскрикнул:

— Убит!

— Скажи спасибо ветру, без него ты бы продул, — буркнул побежденный и устало плюхнулся между массивными корнями дерева.

— Аквилон мой аквилон! А ты не ищи каждый раз оправдания своей медлительности. Завтра тоже будешь перед волчьей стаей трепыхаться, чтобы они в спину не били?

Запыхавшиеся, раскрасневшиеся, вспотевшие мальчики устроились меж корней — это было их излюбленное место. От скуки здесь была выкопана небольшая яма, где они хранили запасы еды, чтобы лишний раз не появляться на кухне. Даже сейчас они достали завернутые в полотняные полотенца кусочки вяленого мяса, копченой рыбы и сыр.

— Нет, попрошу загрызть прежде тебя, чтобы твой длинный язык меня не бесил, — усмехнулся Хоррен, уплетая холодный обед за обе щеки.

— Да я тебя с того света все равно достану.

То ли они устали, то ли у них закончились остроумные шутки в запасе, но мальчики на какое-то время замолчали и прожевали остатки провизии каждый в своих мыслях. Если бы не близящийся праздник, то со стороны можно было подумать, что они готовились к добровольной казни.

Но на самом деле так оно и было для всех людей, незнакомых с обычаями холодного и безжалостного Рудия.

Каждый мальчик — и знатный, и простой, — по достижению пятнадцати лет должен доказать, что он достоин зваться мужчиной, и тогда он проходит церемонию посвящения один на один со своими страхами. Его снабжают всем необходимым, чтобы выжить в диком лесу, и отправляют доказывать свое звание. Деревенским и графским мальчишкам проще — им всего лишь надо добыть оленьи рога, своеобразный трофей, чтобы не опозорить семью. Зато наследникам герцога приходится куда сложнее. Им надо доказать, что они достойны не только зваться мужчинами, но и носить великую фамилию Конгелат. А для этого они должны найти то, что сложнее и опаснее всего даже для взрослого и закаленного мужчины — волчью шкуру. А если повезет втройне и Единый одарит своей благосклонностью, то целого леопарда. Вот их шкура ценилась больше. По всему Рудию можно сосчитать всего лишь десяток охотников, вернувшихся живыми и с добычей. Сейчас леопардов редко встретишь, их следы находили только на самой-самой северной границе с Имитией.

Вот такое испытание будет ждать их уже завтра. Они шли к этому с рождения, упорно тренировались с самыми искусными воинами, приносили отцу одни успехи, и вот, когда этот долгожданный миг уже на пороге, их обоих охватил страх неизвестности. А что, если не получится? Вдруг они умрут там, в этом глухом лесу, и никто их даже не найдет? Мальчики были бесстрашными друг перед другом и не высказывали вслух свои мысли, но прежде всего они были честными, и им хватило одного взгляда, чтобы все понять их чувства.

— Мы же не вернемся домой, пока не поймаем то, что нужно? — то ли спросил, то ли утвердил Хоррен.

— Тебе надо было идти еще осенью, как и предлагала твоя мать, — Гравис силился говорить беспечно. Получалось скверно, — до холодов больше шансов поймать юных волков, забредающих близ города.

— Не говори глупостей. Что с того, пройду я испытание месяцем раньше или месяцем позже, если главное, что мы будем вместе? Я не жалею, что подождал до твоих именин. Вдвоем шансов больше.

Гравис благодарно улыбнулся. В душе затеплился комок горячей радости и братской любви.

По всему саду раздался зычный голос Умарры из приоткрытого оконца с кухни:

— Мальчики, бегом в ванну и на ужин! Отец ждет!

Хоррен встал, стряхнул остатки еды со штанов и подал ему руку, насмешливо улыбнувшись уголками губ:

— Посвящение покажется тебе детской игрушкой по сравнению с тем, что ждет нас сегодня вечером.

***

И он был прав.

На столь редкий и значимый праздник съехались со всех уголков Рудия графы и их семьи. Даже Морская Твердыня, огромный по ширине и величине замок, еле-еле вместил в себя всех гостей, их челядь и слуг. Порт ломился от кораблей и лодок с разноцветными парусами и дарами для юных именинников. Город, так редко принимающий гостей, да еще в таком количестве, удивительно радостно встречал и захватывал в свои сети. Народ готовился и ждал этого великого дня, потому что с наследниками испытание пойдут проходить и их дети, а это — великая честь. Дабы умаслить Единого звонкой монетой, графы скупали свежепойманный рыбный улов, тюленье мясо и, конечно же, китовый жир, без которого не обходился ни единый рудийский ужин. А графини находили удовольствие в украшениях из ракушек, блестящих чешуек и китового уса.

В стенах замка было не менее шумно, чем на улицах — барды и танцовщицы из борделей развлекали толпу, пока та пировала в главном чертоге. Лютни, трубы, барабаны ни разу не умолкли за сегодняшний вечер. Столы ломились от зажаренных на вертеле моллюсков, хрустящей оленины с соленым картофелем и красной рыбы под сливочным соусом. Пышущий свежестью хлеб не обходился без красной и круглой лососевой икры, а запивали столь ценную сладость крепким элем со специями.

Хоррен и Гравис с громко бьющимися сердцами остановились на лестнице, слыша из зала бурную ругань, мужской смех и стук кубков друг о друга. Они не боялись толпы, — о нет! — будучи сыновьями самого Фригора Конгелата их почитали и уважали еще с пеленок. Они лишь страшились грядущего испытания: сделав маленький шаг навстречу ликующей толпы, они сделают и огромный рывок к тому, что было для них смыслом жизни последние четырнадцать лет. А что будет дальше? Как сложится их жизнь после испытания? Неведение страшило их больше, чем возможность столкнуться со смертью.

— Вот вы где! Вы чего стоите как чайки на берегу?

Они вздрогнули и обернулись. Янора, улыбающаяся во все зубы, нарядная, но несчастная лучилась ярким светом. Отблеск факелов добавлял ее медовым волосам янтарный блеск. На груди красовалась брошь с перьями алого свиристеля; она очень любила птиц. Сестра держалась лучше них, хотя пару ночей назад мочила всю подушку слезами и уговаривала братьев не идти на церемонию посвящения. Тогда они наивно храбрились, но столкнувшись с препятствием один на один поджали хвосты.

Нет, они должны показать ей, что ничего не боятся. Янора самое милое создание в их жизни, и она не должна знать, что их тяготит. Для ее же блага.

— Мы — Хоррен замялся, переступив нога на ногу.

— Считаем, сколько графов сегодня приехало, чтобы понять, каких подарков нам сегодня ожидать, — быстро подхватил Гравис.

— Тогда идем в зал, здесь вы вряд ли сосчитаете всех, — хохотнул сестра, тряхнув пушистыми косами.

Маленькая и шустрая, она рванула вперед и скрылась за открытой дверью. Братья посмотрели друг на друга, и им ничего не оставалось, кроме как начать отсчет.

Сегодня они были не просто сыновьями опального герцога, они были центром праздника, какого не выдавал Рудий уже много десятков лет. Для всех это было не просто торжество, а показание их силы. Пятнадцать лет назад они потерпели громогласное поражение, когда паршивец Гетиберт предательски убил своего брата на Лунном поле, чем вынудил армию Майтуса сдаться и преклонить колени, чтобы спасти свои семьи. Лишь один человек лишился слишком многого, чем прочие, — Фригор Конгелат. Майтус был его братом, но не по крови: принц учился под надежным крылом Конгелатов и по окончании учебы женился на сестре герцога. У них родился сын незадолго до Лунного поля, которого тоже зверски убили воины Салусов вместе с его матерью.

Той ночью Конгелаты лишились своего короля, королевы и их наследника; лишились своей семьи. Рудий долго зализывал раны, но пришло время показать всем, что их когти остры.

Братья вошли в главный чертог, преобразившийся из пустого и холодного зала в жаркий очаг из множества запахов и звуков. Они ощутили себя маленькими по сравнению с рослыми и крупными северными мужами, проливавших эль друг на друга, спорящих о местах, где лучше всего устроить охоту на китов, и тискающих податливых женщин. От последнего Гравис поморщился, но не смог скрыть любопытства, когда граф Рофрой залез рукой под юбку.

Какая-то женщина изумленно ахнула, увидев юношей, и тотчас склонила голову в почтительном поклоне.

— Заткнитесь! Герцоги! — раздался с другого стола чей-то голос.

Танцующие и пьяницы обернулись к дверям и, различив наследников среди прочих мальчишек по рыжим локонам Грависа, посторонились с нескрываемым благоговением, давая проход.

Длинные деревянные столы стояли вдоль стен, открывая вид на помост, где расположился герцог с женой, наложницей и дочерью. Под любопытные взгляды гостей братья широким и уверенным шагом двинулись к отцу. Тишина стала такой осязаемой, что Гравис невольно чувствовал ее дыхание — горький от копченой рыбы, спертый от эля и сладкий от пышек с вареньем; чувствовал ее шепот в виде морозного ветра, задувающего из кухни и шевелящего висящие на стенах расписные полотна.

Гравис пытался держаться твердо, когда подходил к отцу на негнущихся ногах.

Фригор Конгелат величественно возвышался над столом, сложив обветренные руки в замок. В глазах рудийцев их предводитель был величественным мужем. Во время войны он был немногим старше Майтуса, недавно женился и стал герцогом после смерти отца. Тогда, насколько Гравис мог представить себе его по рассказам и масляным портретам в библиотеке, он мог одним словом повести за собой армии, одним взглядом усмирить непокорное Квиетское море и одним взмахом руки призвать ветер под паруса кораблей.

Конечно, во многом это было преувеличено, но и сам Гравис не застал то время, чтобы судить правдиво.

Сейчас же это был испещренный потерями герцог, которому оставили жизнь и титул как голодной собаке обглоданную кость — лишь из милости, для покорности. Его лысую голову по бокам покрывали ярко-рыжие волосы, а лицо было сокрыто под густой бородой. Взгляд серых глаз часто был негодующим, но сейчас — холодно-спокойным, выжидающим и проницательным. Гравис был готов поклясться, что отец знает о его внутреннем страхе, и тут же вскинул подбородок, чтобы не дать ему в этом убедиться.

Умарра одобрительно кивнула сыну и поспешила скрыть это в кубке с вином, пока Фригор не отчитал ее за лишнюю чувствительность. Он растил сыновей без намека на женскую руку, и даже своей любимой Негойре не позволял холить Хоррена.

Фригор стукнул кубком по столу, заставив всех замолчать. Даже треск камина за его спиной будто стал тише. Он мерил сыновей, оценивая их нарядные одежды в виде полотняных рубах с вышивками и кожаных ремней. Пока мальчик не прошел испытание, он был вынужден довольствоваться детской одеждой, но Умарра постаралась и сшила праздничные костюмы настолько красиво, насколько могла. Похоже, и Фригор одобрил их внешний вид: за его глухим мычанием последовал кивок. Потом он встал, со скрипом отодвинув стул и взмахнув полами шерстяного плаща.

— Сегодня — повысил он голос, заставив свечи на столах затрепетать от силы его голоса, — сегодня мы собрались здесь в этом чертоге по хорошему поводу.

— Очень хорошему! — поддакнул кто-то из толпы, и одобрительный гул прокатился по залу.

— Впервые за столько лет Конгелаты отмечают что-то кроме поминок, — в голосе герцога послышалась сталь. — Наши раны еще кровоточат и не дают забыть истинного виновника наших несчастий, который сейчас развлекается у себя во дворце в роскоши и богатстве, тогда как мы до сих пор восстанавливаем наши потери. Он наслаждается теплом своего камина, — он отшагнул от огня, пожирая гостей кровожадными глазами, — обжирается дарами наших украденных земель и до сих пор считает себя истинным королем Адантии.

— Ублюдок! — послышалось в толпе.

— Прочь его с трона!

Гравис не успел обернуться и найти смелого крикуна, как отец снова заговорил, только теперь его слова обдавали жаром:

— Мы потеряли многих наших славных товарищей в той войне. Чьих-то сыновей, — он низко склонил голову старой женщине, сидящей на другом конце зала, — чьих-то братьев, — зашагал в другую сторону, положив широкую ладонь на плечо какого-то воина, — ваших отцов, моих друзей. Никто из нас не ушел без могильной повязки на запястье. Гетиберт великодушно оставил жизнь тем, кому пришлось склонить шеи, связав нас по рукам и ногам, лишив народ нашего могучего флота, заставив нас голодать и бояться. Но я скажу, что он ошибался.

Фригор зашагал к камину. Гравис с упоением слушал его речь, наблюдал за людьми, которые внимали ему с искренним уважением и восхищением. Краем глаза он смотрел, как реагирует Хоррен. Тот с еще большей преданностью подался вперед.

— Он ошибался, когда думал, что больше мы не сможем нанести удар, — Фригор взял кубок в руки и впервые взглянул на сыновей с гордостью и одобрением. — Завтра двое моих наследников пройдут испытание и станут мужчинами, за которыми когда-то пойдут наши войска. Да будет на то воля Единого!

— Воля Единого!

Все вскочили с мест, осушив кубки до дна. Музыка и танцы продолжились с еще большей силой, будто бы чтобы закрепить слова герцога требовалось напиться до потери сознания.

Пока все не опьянели в край Фригор взмахнул рукой. Слуги принесли позолоченный сундук. Откинув крышку, он вынул два серебряных клинка, чьи рукояти были украшены высокими морскими волнами моря — их герба.

— Завтра они вам понадобятся, — сказал отец, отдавая их в руки сыновьям. Потом он снял с себя тяжелую волчью шубу, — Эта шкура на мне с того самого дня, когда я прошел свое испытание. Я молился, чтобы Единый мне заблаговолил и послал леопарда, и он услышал меня. Я набрел на одного из них совершенно случайно — та кошка была очень взрослой и матерой и не сразу поддалась мне. Оставила мне на память, — он поднял рубаху. На мускулистом торсе среди прочих шрамов мальчики увидели глубокий и тонкий рубец, протянувшийся до бедра. Отец никогда не рассказывал его историю. — В ответ я тоже вспорол ей бок, прежде чем она скрылась. Ручаюсь, она померла где-нибудь в глуши, пришлось потратить больше времени, чтобы найти стаю. Уж они были посговорчивее, — он усмехнулся и снова закутался в шубу. — Не подведите меня.

Братья кивнули ему, безмолвно дав обещание.

Матери одарили их по подарку в виде теплых полушубков, сшитых специально для испытания. Умарра ничего не говорила, но одной заботы, которую она вложила в свой дар, Гравису хватало. Зато Негойра извивалась вокруг Хоррена, проверяла его самочувствие и советовала не пить сегодняшний эль, чтобы завтра проснуться трезвым и бодрым.

Вскоре подошла и Янора.

— У меня тоже есть для вас подарки.

Она достала из кармана платья два ожерелья с клыками. Они звонко брякнули друг о друга, прежде чем она повесила их на шеи братьям.

— Торговец сказал, что сам вынимал их из пасти леопарда, — пояснила она, — не знаю насколько это правда, но пусть принесут вам удачу. Я верю, что вы оба вернетесь обратно.

Ее глаза страдали, несмотря на непринужденный тон. Впервые за весь вечер она показала свой страх.

— Мы вернемся, — серьезно проговорил Хоррен. — Мы же вдвоем и знаем наш лес. Ничего с нами не случится.

— Так что не плачь, — поддакнул ему Гравис. — Будешь слезы лить, когда увидишь нас дома.

Янора с трудом кивнула.

Каждый граф, прибывший сюда на великий праздник, привез для именинников по дару. Это была и посуда, и луки из бурой сосны, и даже железные крюки, с помощью которых рудийцы резали лед для зимней рыбалки. Шерстяные штаны, кожаные перчатки, отточенные лезвия для китовой охоты — вот это ценили в Рудии, а не шелка и драгоценности. Все, что не помогает выжить суровой зимой, — то бесполезная безделушка, которую отдавали дворовым собакам для игр.

С усталостью, но глубоким почтением мальчики приняли последний дар. Фригор стукнул кубком по столу, разлив половину его содержимого, и громко проревел:

— Завтра с восходом солнца мы попрощаемся с мальчиками, чтобы через двадцать дней увидеть мужчин!

Та часть толпы, которая еще была в сознании, одобрительно загудела. Матери увели сыновей наверх в их покои, чтобы подготовить их к рассвету, а герцог остался развлекать своих гостей. Что ж, этим он будет заниматься еще двадцать дней.

В своих покоях Гравис наконец-то смог перевести дух: держать себя храбро на глазах сотни людей было тяжело, ведь сердце его разрывалось от неизведанности. Мать наотрез отказалась давать ему еще немного времени, чтобы поговорить с братом, и наказала лечь спать. Гравис сопротивлялся до последнего, но когда голова коснулась подушки, он тут же забыл о всех тяготах жизни.

Он проснулся раньше, чем солнце замаячило на горизонте. Интересно, Хоррен еще спал?

Он сел, откинув шерстяные одеяла, и обнаружил, что все дары, подаренные вчера, были у него в покоях. Для церемонии требовалось собрать сумку с необходимыми вещами, которые помогут выжить в морозном лесу — это тоже часть испытания. Если сделаешь неправильный выбор, то расплачиваться будешь своей жизнью. Благо Гравис знал наперед что ему понадобится, и ни разу не пропускал охотничьи сезоны.

Он сложил в кожаный мешок с крепкой веревкой, чтобы его было можно закинуть на спину, приготовленную матерью одежду: одну пару штанов, лохматые носки, рубаху, шерстяной воротник, если забушует метель. После одежды он закинул пару кремней для костра, силки, крюки для рыбалки на тот случай, если придется выжидать непогоду у воды, и запасные стрелы. На поясном ремне он закрепил пару ножей и кинжалов. Подаренный вчера лук придется нести за плечом.

— А я думал, что проснулся первым, — Хоррен тихо зашел в комнату брата, оценивая то, что он складывал в мешок. — Не забыть бы заглянуть на кухню, чтобы получить еду в дорогу

— И приманку. Я ее в погребе оставил, чтобы не сгнила.

— Тогда я за едой для нас, а ты для нашей добычи.

Братья разделились. Гравис принес и бережно сложил в отдельный мешок припасенных кроликов, которых он убил накануне праздника, а Хоррен взял в дорогу сушеное мясо, лесных ягод, ломти лосося с хлебом и китовый жир. Мало на двадцать дней, но они рассчитывали на лесную дичь.

Лениво забрезжило вдали солнце. Стояла пасмурная погода, медленно клубились тучи: скоро пойдет снег. Гравис приоткрыл оконные ставни и вдохнул морозный морской воздух.

Город под замком медленно пробуждался. Заголосили улицы любопытным народом, пораскрывались двери в лавки и дома, повылезали из своих берлог торговцы и семьи, провожающие своих мальчишек. Они смело шагали к опушке Бурого леса, протянувшегося за воротами города, может быть, на свою верную погибель. Высокие и низкие, щуплые и сильные, одетые в пушистые шубки и вооруженные ножами да стрелами, они с трепетом и скрытым страхом ждали начала испытания.

Проснулся и сам замок. Ветер подхватил запах свежего хлеба: это старушка Сейр уже вовсю хозяйничала на кухне. Живот Грависа недовольно заурчал. Стоило бы подкрепиться перед началом.

Когда матери заглянули к сыновьям, они уже были готовы. Негойра беспокойно проверяла сумку Хоррена и раз за разом всучивала ему безделушки в виде еще одной пары шерстяных рукавичек или деревянной ступки. Тот уверял, что ступка в лесу ему вряд ли понадобится, но рукавички взял.

Умарра же была молчалива и ни разу не выразила своего беспокойства. Порой Гравис хотел бы, чтобы она была такой же, как Негойра: ее эмоции были легко читаемы и она всегда волновалась за сына, даже если бы ему угрожали подросшие невыученные щенки, а не волки, за которыми они шли. Лицо Умарры всегда же было непроницаемо и будто высечено из камня.

Но когда она вручила Гравису ломоть горячего хлеба, налила молока в чашу и положила жирное сало, он был готов поклясться, что на ее глазах проступили слезы.

Кухонные девки и слуги проносились мимо братьев, бросая на них взгляды, полные горечи, или ободряющие напутствия. Сама Сейр, пока никто не видит, засунула в их мешки свежие масляные булочки с заморским изюмом. Весь замок оплакивал свои потери уже загодя. Середина зимы — не самый удачный период для испытания, и это знали все, от мала до велика. И лишь мальчики не чувствовали приближающуюся в виде бури угрозу.

Они минули замковые ворота, обняв матерей, наверное, последний раз, и оглянулись. Яноры не было. Зато их народ выстроился вдоль дороги: взрослые мужи, однажды вкусившие тяжесть испытания, несчастные матери, с болью расстававшиеся с детьми, и юные сорванцы, стремящиеся поскорее вырасти и оказаться на месте ушедших.

Спроси у любого жителя Адантии, и он ответит, что нигде, кроме Рудия, не остались столь зверские традиции их предков. Но то был северный народ. Чтобы прожить среди густых лесов и яростного моря им требовались невероятная стойкость и сила. И вера, что один бог — бог единства и любви, — оберегает их, а второй, прячущийся в тени и выжидающий смерти, больше никогда их не тронет.

Гравис чувствовал на своей шее невероятную ношу, словно железный ошейник, тянувший его на дно. Он знал, что Рудий нуждается в хороших предзнаменованиях, и ему нужно дать надежду на лучшее будущее. Выживут они, наследники — выживет и их народ. Кроме них этого никто не сделает.

Когда Янора, заплаканная, проспавшая проводы, выбежала за ворота дома в одной ночной рубашке, братья уже были далеко. Она тихо прочитала молитву, чтобы ожерелья удачи оберегли их.

Миновав Акнивис, мальчики очутились у опушки леса, где собралась вся знать и ожидающие начала городские и деревенские дети. Гравис сосчитал двадцать восемь мальчишек, оценил их вид и оружие, какое они с собой взяли, и уже сходу прикинул, кто в испытании не выживет.

Отец уже был тут. Он не вмешивался ни в их сборы, ни в их планы, и даже сейчас, когда сыновьям требовалась его поддержка, он оставался холодной глыбой.

— Под взглядом Единого мы собрались здесь, чтобы начать испытание, — объявил он. — Вы готовились к этому дню все свои годы и должны были усвоить все азы, которые должен знать каждый мужчина. Графские юноши должны самостоятельно убить оленя, тогда Единый благословит их и дарует победу, а нам — свежих и сильных воинов. Юношам верховной семьи потребуется больше усилий, чтобы доказать силу своего дома — убить волка. Свои трофеи вы должны принести до того, как минует рассвет двадцать первого дня. Принесете позже или не принесете вообще — испытание будет провалено. Рудий нуждается в воинах, которые умеют убивать и выживать, поэтому если вы не в силах выполнить хотя бы одно из этого — молитесь, чтобы вы умерли в лесу от лап хищного зверя и не принесли позор в стены вашего дома.

Речь Фригора была суровой. Кто-то из толпы испуганно вжал голову в плечи или заерзал. Самый маленький худенький мальчик, которому бы Гравис не дал больше десяти лет, зашмыгал носом, чтобы скрыть подступающие слезы.

— Ну разве их можно назвать воинами? — недовольно шепнул Хоррен. — Мне уже жаль их матерей.

— Не всех готовили так, как нас, — буркнул Гравис, испытывая в душе то ли стыд за свою привилегию, то ли облегчение, что он не стоит среди остальных мальчиков.

Фригор опустил голову и закрыл глаза, чтобы помолиться, и все остальные поступили так же. После этого он взмахнул рукой, и со стен города протрубили рога.

— Да поможет вам Единый!

И толпа побежала в лес.

Братья ринулись самыми первыми, оставляя за спинами строгий взор отца и спасительные крыши города. Вперед, вперед, только бы скрыться за деревьями и очутиться наедине с лесом, не чувствовать тяжелый долг на своих плечах, не бояться разочаровать родных!

Хрустящий снег скрипел со всех сторон под десятками ног, пока не осталось двух пар. Где-то в вышине медленно раскачивались ветви высоких сосен и задувал нарастающий ветер. Гравис не видел сквозь густые шапки хвои насколько близко подобрались тучи, но понимал это по тому, как заговорила природа: нежно, заговорщически она ласкала ему щеки и усиливала шепот надвигающейся бури. Ее ласки пытались проникнуть ему за шиворот, но Гравис упрямо запахнулся и бежал вперед, под защиту хвойного навеса.

Когда они пробежали настолько глубоко в лес, насколько хватило сил, то обнаружили, что вокруг них никого не осталось. Покрытые снегом девственные холмы, прогалины и кустики стояли нетронутые ни людской рукой, ни животным. Словно сюда никто и никогда не забредал. Но братья знали Бурый лес как свои пять пальцев, и эту часть узнали тоже.

— Помнишь, как прошлой весной мы с отцом охотились чуть дальше на кабанов? — Хоррен указал на дальний холм. — Там, в пещере, мы устроили лагерь во время дождя. Нам стоит переждать бурю, и лучшего места чем это не найти.

— Давай соберем ветки для костра, пока не стало поздно.

Взмыленные и уставшие они побрели к холму, обошли его и нашли давно заброшенную пещеру. В прошлый раз они нашли там останки обглоданных костей и перья птиц, а теперь там был только закинутый ветром снег и ковер из сосновых иголок.

Наверное, время уже миновало за полдень, когда мальчики набрали хвороста, отломали ветки кустиков, шишек и закинули в пещеру. Разжечь костер не было проблемой, и уже скоро они грелись у огня, пока снаружи метель задувала свою жестокую песнь. Чтобы утолить жажду, они набрали снег в небольшое лукошко и попили воды, перекусив запасами.

— Считай, сегодня нам повезло, — прошамкал Гравис, — если бы не та охота, мы бы здесь не грелись.

— Видишь, даже Единому угодно, чтобы мы прошли испытание, — весело хмыкнул Хоррен, — осталось понять, как долго будет идти буря.

— Судя по тучам непогода движется на юг. Думаю, к рассвету уже все уляжется. И у нас останется девятнадцать дней. Девять туда, десять обратно. Ты уверен, что нам этого хватит? Твой друг точно не ошибся?

Брат нахохлился, из-за чего в своем буром медвежьем полушубке стал выглядеть весьма смешно и грозно одновременно. Его янтарные глаза гордо блеснули в огненном свете, прямо как сладкая кедровая смола на солнце.

— Храмн никогда не ошибается. Он знает самые лучшие охотничьи места Рудия, не говоря уже о Рабелисе, где их больше всего. Ты вообще видел, сколько у него трофеев?

Он достал карту из мешка, помятую и слегка намокшую. Слова немного расплылись, но жирные штрихи дорог остались нетронутыми.

— Перед тем, как уехать в Рабелис на очередную охоту, он нарисовал нам карту, каким путем быстрее всего добраться до тех лесов. Мы здесь, — он указал на точки, где размылись слова «Акнивис» и «Бурый лес», — а добраться нужно сюда, — Хоррен провел пальцем весь длинный путь, который предстоит пройти глубже и дальше от знакомых им мест.

— Ты хочешь дойти почти до Рейльда?! — воскликнул Гравис. — Это же почти самое дальнее графство, не считая Дилора! Нам не хватит времени! Я думал, мы попытаем счастья чуть восточнее, у Имитии

— И попасться в руки к Салусам? Ну уж нет! — Хоррен свернул карту и мрачно подытожил: — Если ты хочешь стать тем, кто принесет славу и почет нашему роду, придется рискнуть. Почти сотню лет из нашего семейства не приносили в дом леопарда! Мы должны стать первыми.

Истина была в словах брата, и Гравис на какой-то момент пристыдил себя за трусость и слабость. Разве отец учил его сдаваться, даже не попытавшись? Он бы сейчас похлопал Хоррена по плечу, а ему дал бы в лучшем случае подзатыльник за такие мысли.

То ли от страха отцовского призрака, то ли от разочарования от самого себя Гравис кивнул и согласился на план брата. Наверное, Храмну можно довериться. Все-таки они не один год знают самого умелого охотника за леопардами, которого не может поймать даже проклятый Никомар Делицей.

К вечеру буря завыла еще больше, с хрустом ломая хлипкие ветки и заметая снегом все следы. Мальчики не чувствовали холода из-за костра, которого они бережно кормили хворостом своих мыслей о завтрашнем утре, о своей славе и всеобщем восхищении, ожидающее их дома. И если часом раньше у них были сомнения насчет своей затеи, то сейчас они нетерпеливо ждали бой со смертью.

***

Буря унялась до рассвета, как и сказал Гравис.

Пока небо еще было затянуто сумрачным полотном, мальчики успели погреть на догорающих углях снег, набрать горячей воды в меха и выйти из пещеры. Пришлось пробираться через пышные сугробы, достигающие почти до колен. А освободившись от холодных тисков, они удивились, насколько все стало тихим и безжизненным.

Следуя по нарисованной на карте дороге, они шли до самой опушки Бурого леса, почти не останавливаясь на отдых: их подстегивал азарт и нетерпение. Перед тем как солнце вновь опустилось за горизонт, они взобрались на высокий холм, чтобы рассмотреть местность, и увидели далеко-далеко внизу раскинувшийся Акнивис, а с ним и любимый ими порт. Гравис вдохнул морской воздух полной грудью и запечатлел его в памяти, потому что вскоре они потеряют море из виду.

Тем же вечером они обнаружили первый труп смертоносной бури. Плачущий мальчик, которого видел Гравис перед началом испытания, лежал под сваленным деревом. Бедняга не успел отойти всего лишь на три шага.

Братья закопали своего соратника, чтобы Единый принял к себе его дух и не дал семье покрыться позором неудачи.

Дни сменялись днями, ночи — ночами. Погода сопутствовала двум решительным воинам и не посылала слишком сильные морозы или ветры. Однажды, конечно, пришлось изрядно поморозиться, когда дорога была настолько темной, хоть глаз выколи, и им ничего не оставалось, как разбить лагерь на озере, где вокруг был только толстый слой льда, поющий свою скрипучую песнь, да игра воды из проруби. Крюки все-таки пригодились.

Они не чувствовали одиночество. Тишину леса заглушала их болтовня, пока языкам не становилось холодно или не иссякали силы, и строили предположения, какая из милых служаночек одарит их поцелуем за их старания. Что мальчишкам в их возрасте хотелось больше всего, как не испытать первую привязанность к женщине и стать мужчиной не только по исходу испытания, но и на более сложном поприще? В этом плане Гравис был куда ловчее и заговаривал с каждой кухаркой, которая появлялась в замке. Хоррен был куда стеснительней, но Гравис предполагал, что дело было в Негойре, не позволявшей сыну развлекаться с кем попало.

Минул девятый день, а до Рейльда было так же далеко, как и раньше.

— Мы встаем до рассвета и идем до полуночи! Не сбиваемся с курса! — Гравис метал молнии, складывая в мешок пропотевшую рубаху и доставая свежие бриджи. — Так мы до места дойдем только к следующему месяцу! Мы не успеем!

— Ты паникуешь раньше времени, — спокойно заметил Хоррен, тоже переодевавшийся в сменную одежду.

Полуголые мальчишки скрылись под небольшим каменным выступом, где догорал их ночной костер и валялись обглоданные рыбьи кости. Благодаря бледной коже они сливались с зимним пейзажем так же ловко, как белые зайцы. Только рыжие кудри Грависа выдавали в нем человека.

— Я не паникую, я пытаюсь рассчитать путь, чтобы мы вовремя добрались до дома, — огрызнулся он и отчаянно сел на булыжник. — Ночью я слышал волчий вой.

— И что?

— Может, это наш шанс?

Хоррен тяжело вздохнул. Когда он так делал, Гравис всегда ожидал словесной бравады. Брат был куда красноречивей чем он. И мудрее. Отец ценил в нем сдержанность, которой младшему так не хватало.

— Даже если мы немного опоздаем, какая разница? — улыбнулся Хоррен, присаживаясь рядом. — Мы принесем леопарда, и не одного, а целых двух! Это докажет, что мы прошли испытание, и никто не посмеет назвать нас мальчишками. Волки — меньшая наша цель.

Гравис промолчал. Наверное, брат был снова прав. Как и всегда. Только почему под ложечкой его сосет злое предчувствие?

Вновь собравшись, они двинулись в путь. Бурый лес остался далеко-далеко за границей рудийской столицы. Теперь они были в глубине своих будущих земель, где текли суровые ручьи, готовые убить острыми подводными камнями, и леса, полные голодным зверьем. Природа была здесь суровей, а редкие поселения и графские замки кучкой теплились на открытых полях и возле спасительных от голода озер.

Гравис подумал, что если их не примут дома, то он мог бы с легкостью стать отшельником. Живешь себе в лесу, питаешься чем одарит природа и никакого долга, ответственности, страха за жизнь. Он настолько растворился в своих грезах, что больше не думал, как бы побыстрее закончить дело: пусть пойдет как пойдет!

Снова раздался волчий вой, только намного ближе, чем ночью. Гравис от неожиданности вздрогнул и повертел головой. Хоррен прижал палец к губам и кивнул в сторону крючковатого, но крепкого дерева, возвышающегося над всеми остальными своими длинными и толстыми ветвями.

Закинув пожитки на спины, мальчики ловко преодолели первые веточки и взобрались повыше, чтобы рассмотреть округу со всех сторон. Благо сегодня ярко светило солнце и все было видно.

Сколько прошло времени — Гравис не знал. Он замерз от сидения на месте и горячим дыханием пытался отогреть руки в перчатках. Хоррену надоело на это смотреть и он вынул из-за пазухи вторую пару шерстяных рукавичек.

Когда стрекот дятлов где-то вдали замолк, а юркие белочки мигом взобрались на березы, из-за голых ветвей кустов проступили силуэты. Несколько худых волков трусили по сугробам, что-то голодно вынюхивая. Чем ближе они подступали, тем четче братьям виднелась страшная мысль где-то на задворках сознания — они шли за ними.

Вот один из них, самый крупный, бурый с серым волк, остановился возле дерева, когда следы двух пары ног исчезли, покрутился вокруг и застыл. Второй его товарищ был куда сообразительнее и вскинул острую морду вверх. И оскалил пасть. Раздался громкий лай вперемешку с рычанием и брызганьем слюны. Они запрыгали по стволу, но их носы даже не касались самой низкой веточки.

Как бы братья не хохорились и не делали вид, что им все нипочем, сейчас они испугались пуще прежнего и прижались друг к другу как два снегиря, все красные от крови, прильнувшей к щекам.

— Ну все, мы умрем с голода, — промямлил Гравис, когда волки перестали прыгать, но начали кружить вокруг ствола. — А если мы спустимся, они нас сцапают. Их слишком много

— Всего четверо, — Хоррен попытался отшутиться, но получилось как-то жалобно, пока внезапно его не посетила толковая мысль: — У нас же есть кролики! И луки! Кинем их чтобы отвлечь, и пристрелим!

— И можно будет домой, — белые от холода губы Грависа расплылись в слабой улыбке.

— И домой. Обещаю.

Они решили дождаться ночи, уповая на то, что волкам надоест их караулить. Но им не надоело. Они только больше оголодали и теперь делили добычу друг с дружкой. Впрочем, так даже лучше: сразу все побегут за крольчатиной, и будет больше времени на прицел.

Луна поднялась на небо даже быстрее, чем ожидал Гравис. Заглушив урчанье животов последними припасами, которые у них остались, они принялись метить броски.

— Давай двух сюда, и одного туда, — Хоррен указал на прогалины, куда им будет удобнее метить в волков. — Если все будет удачно, то подстрелим всех.

Порешив на этом, они встали, оперевшись о ствол, замахнулись и кинули заледеневшие тушки. Пока волки медленно отходили к приманке, они натянули тетивы и приготовились стрелять.

Раздалось рычание: это волки разбежались и начали делить добычу. Луна осветила поляну, и снег засеребрился тысячами огоньков. Блеснули волчьи клыки, погружавшиеся в жесткое, старое мясо. Гравис прицелился и выстрелил. Судя по раздавшемуся вою, стрела попала точно в цель. Не успел Хоррен прицелиться и отправить в путь свой снаряд, как волки ощерились, бросили туши и снова кинулись к дереву, запрыгав с еще большим остервенением. Один лишь скулеж подбитого сопровождался воем.

Мальчики, боясь упасть им в глотки, схватились за шершавый ствол и ветви. Благо дерево было большое и здоровое. Но тут их мысли заглушил еще один вой, неведомый им доселе, — протяжный и гортанный. И главное — голодный.

Волки бросили свою добычу и задрали носы к верху. Гравис заметил, с какой скоростью у них поднялись загривки и поджались хвосты. Только-только они припустили наутек, как с другого конца зашевелился сугроб и ринулся прямо на них. Подбитый волк даже не пытался бежать: свирепый зверь опрокинул его навзничь и вонзил острые клыки в глотку. Скулеж растворился в булькающей крови.

— Это он — прошептал Хоррен, ставший бледный как смерть. — Это леопард

Белая тень достигла дерева быстро и беспощадно. Гравис различал только длинный пушистый хвост, не останавливающийся на месте дольше пары мгновений. Длинное меховое тело с серыми пятнами металось стремительно и не оставляло стае ни шанса на победу.

Вот леопард вскочил на дерево, и мальчики приготовились защищать себя в случае, если он выпустит когти и на них, но ловкая кошка лишь перекувырнулась и оказалась за спинами волков. Они попятились от дерева, забрали недоеденных кроликов и скрылись в темном лесу, оставив пятна крови от нанесенных ран.

Все сражение не продлилось дольше пяти минут.

Победитель встряхнул с шерсти капли крови и медленно побрел в сторону мертвого волка — это его сегодняшний ужин.

— Это наш шанс, — зашептал Хоррен, вынимая из пояса подаренный кинжал. — Если не сейчас, то когда?

— Ты с ума сошел? Даже не смей!

Но слова Грависа растаяли в сумраке так же стремительно, как пар из их рта. Брат взял в зубы рукоять и спустился с дерева. Раздался хруст снега, но леопард даже не обратил на него никакого внимания и продолжил утолять голод.

Сердце готово было выпрыгнуть прямо из глотки от страха за Хоррена. Недолго думая он поправил мешок на спине и спустился следом. Что ему делать? Защищать, нападать? Стрелы метать слишком медленно — не успеешь вытащить из колчана, как кровожадный хищник окажется прямо у тебя перед носом. Обороняться лезвием? Шанс есть, только метить надо точно в морду, чтобы наверняка. Шкура-то у него плотная, вряд ли удастся попасть в сердце.

Как вообще на них охотятся люди, подобные Храмну? Шерсть остается нетронутой, будто разделанной из девственного тела, а клыки и когти — чистые и заточенные. Вспомнив о них, Гравис сжал под рубахой талисман Яноры.

На границе со смертью в голову лезут самые глупые мысли.

Они разделились: Хоррен двигался левее, заползая на пригорок, а Гравис правее, скрываясь в тени. Но не успел брат сделать и пары шагов, как очередной скрип заставил леопарда вскинуть окровавленную морду и зашипеть.

Это была самка. Только сейчас Гравис заметил, что зверь был не такой уж большой, скорее, он таким казался из-за своей пушистости. На самом деле из шерсти выступали тонкие ребра, а на животе виднелись набухшие соски. Где-то неподалеку должно быть ее логово с котятами.

— Стреляй! — закричал Хоррен и ринулся вперед, не дожидаясь брата.

— «Идиот!» — хотел зарычать Гравис. — «Не так надо нападать, это тебе не толстобокий кабан!»

Но было некогда. Выученным движением он вынул из-за спины лук и достал стрелу. Это заняло у него одно биение сердца. Как же многое может решить один стук.

Хоррен ловко вскочил на пригорок, замахиваясь кинжалом. Выглядел он по-настоящему грозно. Но он не учел поднявшийся ночной ветер, качнувший ветви дерева и снесший вниз приличный сугроб. Хоррену пришлось прикрыть лицо свободной рукой, но леопарду даже этого оказалось достаточно. Он прижал уши к голове, оттопырил лапы и одним прыжком настиг бедолагу.

Наверное, клинок вонзился в лапу — этого Гравис не увидел, лишь услышал бешеное рычание, но он знал наверняка, что пущенная им стрела уж точно куда-то попала. Намного отчетливей он услышал крик брата. Побросав сумки и стрелы, Гравис вынул кинжал и бросился на помощь. Трещала ткань, пока на земле извивалось поджарое тело юноши, принимая на себя весь удар. Хоррен больше не кричал. Зато Гравис с диким криком запрыгнул на кошку, вцепившись в шерсть мертвой хваткой, и принялся раз за разом вонзать в нее лезвие. Глубоко ли, получалось ли — не важно, лишь бы она бросила истязать его брата.

Болезненное рычание раздалось из кошачьих уст. Она начала прыгать, сбрасывая с себя ношу, и Гравис благополучно отлетел на пару футов в сугроб.

Холод был не сравним с тем, что увидел Гравис, когда вскочил на ноги. Леопард, пошатываясь, тащил волка на трех здоровых лапах, потому что одна из них была проткнута насквозь, а из плеча торчала стрела. Кровь ручьями заливала его белоснежную шерсть, превращая пятна в черные дыры. И Хоррен

Он стиснул зубы до боли в челюстях, когда увидел испещренную длинными полосами грудь брата. Кровь хлестала из него фонтаном, полнилась вокруг тела, превращая снег в целые лужи. В янтарных глазах с каждой секундой неумолимо таяла жизнь.

— Нет-нет-нет — зашептал Гравис, шаря руками по смертельным ранам в надежде, что кровь остановится сама. — Хоррен! Посмотри на меня!

Но он так и не посмотрел.

Тело содрогнулось и навсегда застыло. Перекошенные от боли и предсмертного ужаса губы больше не шевелились.

Гравис заплакал и начал яростно бить по снегу. Удары отдавались ему в голову, заставляя сжаться в клубок и закрыть глаза руками, чтобы не видеть перед собой застывшую кровавую пелену.

Вдали начало медленно светать, когда Гравис продрог до нитки и смог перевернуться на спину. Тишина. Над ними шумели только деревья. Где-то вдали слышался стрекот дятла. Журчал маленький ручей, сбегая по камням в небольшую лужу.

Он встал и чуть не рухнул обратно. В желудке забурлило при виде серого лица Хоррена, когда-то светящегося жизнью. Где-то рядом с ветвей слетелось воронье на запах крови и мяса, и Гравис с неутолимой злостью начал метать в них камнями.

— Не дождетесь! — взревел он. — Дохните с голоду, а брата моего не трогайте!

Потом он нашел в себе силы прикрыть бездыханное тело тем, что откопал в мешках. Сдирать ошметки порванной рубахи было тяжело из-за дрожащих рук. Нет, столь глубокие раны ни за что не оставили бы в живых. А щуплого Хоррена тем более. По крайней мере, так начал убеждать себя Гравис, чтобы не чувствовать вину за свою медлительность.

Но не помогло.

Оттащив Хоррена под их дерево, он сам снял с себя окровавленную одежду и переоделся в то, что оставалось, а лоскуты сжег на костре, чтобы больше ни один хищник не застал их врасплох. Он оставил только рукавицы брата и его кинжал — подарок отца. Не смог от них избавиться. Ему казалось, что тепло Хоррена до сих пор его согревает.

У маленького ручейка он вымыл лицо и руки и начал думать, что делать дальше. Первой мыслью было остаться здесь, не возвращаться домой. Как он покажется дома? Что скажет отцу? Негойре? Новость о том, что леопард убил насмерть наследника, разлетится по всему Рудию несчастливым предзнаменованием. А ведь все так на них надеялись и он их подвел. Хоррена они почтят, но его, беспомощного, изгонят, это точно. А если не изгонят, то больше не будут считать своим герцогом. А это пятно на всю жизнь.

И леопард как назло забрал с собой волчью тушу, иначе он взял хотя бы ее и сочинил басню, что Хоррен умер от его лап.

Гравис стыдился себя. Ему было ненавистно собственное отражение. Он встряхнул руки от капель и зашагал к дереву. На снегу осталась кровавая лужа, бегущая ручейком за кошачьими следами глубже в лес. Наметанный глаз сообразил, что чем дальше шли следы, тем тяжелее был примят снег, и он вспомнил, что леопард сбегал с глубокими ранами. И если смилостивится Единый, то он обнаружит его мертвым. А если нет, ему не составит труда его добить.

Вот что он принесет домой. Трофей, которого так жаждал Хоррен.

Пол дня ушло на то, чтобы собрать или нарубить крепкие ветки, которые он связал меж собой найденной веревкой, чтобы получился небольшой плот. Отец учил их обращаться с морскими узлами во время починки торговых суден — это не боевые корабли, но все же лучше, чем ничего. На готовый плот он водрузил брата, сложил мешки и потянул за собой, как детские салазки, по следам добычи.

Он не чувствовал ни голода, ни усталости. Наверное, так и ощущают себя люди, когда начинают жить ради отмщения. Но на что Гравис злился больше: на зверские традиции его народа, заставлявшие умирать детей, беспечность брата или на леопарда, который защищал себя? На все разом. Но если он мог найти оправдание первым двум причинам, то на третью — не смог. Не захотел. Не зря рудийцы убивают их, испокон веку эти звери приносили только горечь их семьям!

Под конец дня у него отвалились руки и одеревенели пальцы от жесткой веревки, но он упрямился и продолжал идти, пока мог видеть пятна крови на белой простыне. И даже когда луна ласково прокладывала ему путь, он не остановился, пока не достиг цели.

Да, как он и думал, леопард принес тушу в свое логово, устроенное под корнями огромного бука. Там была выкопана небольшая яма, и до ушей Грависа долетали слабые голоса.

Оставив неподалеку сани, он вооружился кинжалом и медленно спустился к дереву. Волк был почти обглодан, а то, что осталось, клевали вороны. Еще свежие пятна крови теплились на притоптанном снеге, а это значило, что леопард был внутри. Гравис кинул внутрь хворостину, чтобы выманить его наружу, но реакции не последовало. Тогда он нагнулся и сощурил глаза, чтобы хоть что-то высмотреть в кромешной тьме. Наверное, для пущей безопасности надо было зажечь костер и взять горящую палку, но он не думал о таких деталях.

Писк усилился, но ни одного намека на рык или шипение не было. Тогда-то Гравис осмелел, придвинулся и увидел мертвое тело самки, покрытое ранами, а у ее живота — тыкающихся троих котят. Вернее, уже двоих: самый крайний и маленький тоже лежал неподвижно. Либо замерз, либо скончался от голода.

Что ж, Единый действительно мог внимать к мольбам своих верных последователей.

Гравис убрал кинжал и потащил тушу за хвост. Уставшие пальцы ныли, но он затолкал подальше свою боль и усталость. Ему еще тащиться обратно.

Поднять тушу на плот было не трудно, труднее было уходить. Котеночий писк неумолимо теребил его за отголоски совести и жалости. И ненависти. Гравис вытащил небольшой нож, нагнулся к корням и достал звереныша. Тот был еще совсем маленьким, щуплым и таким же пушистым, как мать. Ярко-синие глаза смотрели на него совершенно невинно, а розовый маленький ротик издавал пронзительное, голодное мяуканье. Он больше не чувствовал тепло матери и ее молока и плакал от одиночества.

Гравис занес кинжал. Наверное, так будет лучше для самого котенка. Он не будет мучиться от холода и это всяко лучше, чем если другой хищник решит полакомиться беззащитной добычей. Те же вороны, клюющие волка, не откажутся от такого редкого ужина.

Но он почему-то не смог. Рука невольно опустилась и выронила лезвие. Его учили убивать из ненависти, а не из жалости. Это существо ничего ему не сделало и, возможно, больше не сделает — холод довершит свое. Они не переживут зиму без матери. А если переживут и они столкнутся — тогда бой будет на равных.

Он положил его на место и вернулся к плоту, заглушая уши руками, чтобы не слышать умоляющий писк глубоко под деревом. Пройдя пару футов он все же свалился и от голода, и от усталости. Чтобы не замерзнуть, но и не зажигать костер, который обязательно привлечет внимание хищников, он пристроился под пушистым боком леопарда и заснул.

А утром продолжил свой путь. И день за днем, ночь за ночью неустанно продвигался до дома по карте Хоррена. И только вернувшись под знакомые шапки елей и сосен родного Бурого леса, он понял, что должен совершить последнее препятствие — добраться до дома, пока не минул рассвет двадцать первого дня. Иначе все будет напрасно.

Теперь ориентироваться стало проще, но из-за недавней бури, вновь поднявшейся два дня назад, тропы замело еще одним толстым слоем. Везти ношу вверх по горе было невыносимо, пот лился по лицу Грависа рекой и забегал за шиворот. Когда задувал ветер, становилось холодно и тоскливо на душе.

— Еще чуть-чуть и мы будем на месте, — обещал Гравис, заглядывая через плечо, чтобы посмотреть на серого бездыханного Хоррена.

У него вошло в привычку разговаривать с ним, будто его душа еще теплилась рядом. Так он хотя бы не чувствовал себя одиноким.

Они продвигались очень, очень медленно. Время поджимало, Гравис это чувствовал всем нутром. Не тратя времени на привалы и тем более на охоту, он доедал последние запасы и бросал все силы на последний бросок. Пальцы, истекавшие кровью даже сквозь перчатки, нисколько не волновали его, хоть и заставляли мучиться от боли, когда плот застревал в корнях дерева или между кустов, и Гравису приходилось толкать. Толкать и тянуть. Толкать и тянуть — вот и все, что составляло его последние дни испытания. Пока солнце двадцать первого дня не начало брезжить на горизонте.

Вот показалась пещера, в которой укрывались мальчики в свой первый день, а рядом с ним и дорожка — свежепротоптанная, чистая. Видимо кто-то из остальных участвующих проходил по ней недавно. А дальше путь шел вниз, к городу.

Гравис вдохнул родной морской воздух во всю грудь, и впервые он почувствовал, как трещат кандалы его одиночества. Но тут же вернулся и страх, его верный друг последних мучений. Нервно кусая губы, он сел на перекосившийся от длинной дороги плот, оттолкнулся и съехал вниз, к подлеску.

Каждый день на стенах города караулили люди, проверяя возвратившихся и считая убитых. И сейчас там стояла толпа любопытных, высматривая герцогов — последних, кто не вернулся с испытания до срока. Увидев рыжие кудри Грависа, а вместо брата — груду веток с окровавленной добычей, мужи открыли ворота и побежали навстречу.

Люди слагали много рассказов и песен про тот день, и каждая была на свой лад. Кто-то говорил, что это герцог Гравис вернулся израненный когтями, а не его брат, кто-то — что Хоррен взял леопарда на поводок, привел в город и схлестнулся с ним в жестоком бою, отчего и погиб. Но одно было неизменно — один из сыновей Фригора Конгелата прошел испытание. Он отомстил за убитого брата и вернул их семье былое величие.

Теперь Гравис был мужчиной.

Глава 4. Открытые и неразгаданные тайны

На этот раз Дия была осторожней. Ей пришлось покорно вынести причитания Берели насчет непослушных волос, которые все не хотели заплетаться в косы, надеть то, что та приготовила, и только потом, после завтрака, она смогла наведаться к Аметрину. Отец уже неделю был занят в лесу, поэтому брат, освободившийся от тягот, либо безвылазно сидел за книгами, либо пропадал с Дией в их тайной комнате. Оттуда они наблюдали за садом, куда поместили просторную клетку с леопардом.

Сейчас звереныш прогуливался из одного угла в другой, раздраженно размахивая длинным хвостом.

За это время он, очевидно, не прижился, но перестал сторониться кормящих его рук. По словам ловчего — личного человека Делицеев, прежде занимающегося разведением леопардов в неволе, а теперь всего лишь изредка вылечивавшего их от ран, как сейчас, — зверенышу было не больше полутора лет. Это была маленькая голодная самка, пришедшая близ человеческих селений из-за недостатка лесного пропитания. Нынче зима была очень суровой, и это повлияло на дикую природу.

Раненую лапу удалось вылечить и вовремя прекратить нагноение, только процесс заживления проходил медленно из-за постоянной подвижности. Леопард беспокоился из-за железных прутьев и никогда не сидел на одном месте. Благо клеть, которая все эти годы ждала в подвалах замка для таких случаев, была просторной.

— Мама говорила, что последний раз, когда нашли раненого леопарда, был почти двадцать лет назад, — задумчиво сказала Дия, положив голову на подбородок. Легкий летний ветер ласкал ее через приоткрытое окошко и доносил до нее заунывные рычания.

— Она мне то же самое сказала, но не вдавалась в подробности, — кивнул Аметрин, — а у отца я даже не спрашивал — раз она не сказала, то и он подавно.

Братец снова завел свою музыкальную шкатулку про какие-то семейные тайны, в которые его не хотели посвящать, а Дия мечтательно глядела на зеленый сад, раскинувший свои пушистые ветви и благоухающие кусты на добрую половину замка, будто маленький лес. Солнце припекало полянку, на которой поместили клетку, и леопард спасался под тенью раскидистого столетнего дуба, раздраженно размахивая хвостом.

— А ведь раньше наши предки жили бок о бок с ними, почему все изменилось? Был бы и у меня сейчас ручной леопард — мечтательно протянула Дия.

Сотни лет назад (а если древние летописи правдивы, то пять сотен) первые Делицеи, находившиеся на самой ранней ступени их богатства и славы, разводили леопардов в стенах замка. Животное выбирало себе хозяина, как когда-то говорила матушка, исходя из его внутренних качеств, и было ему предано до конца жизни. Нерушимая связь не объяснена учеными умами из Леменса и вряд ли когда-то будет, потому что Трехглавая война, продлившаяся десятки лет, положила начало и конец расцвету Делицеев.

Так думала Дия, потому что с тех пор никто из их семьи не пробовал вернуть эти традиции. А что если

— Аметрин, когда вчера приходил ловчий, чтобы ее покормить?

Брат замялся и призадумался.

— К обеду. Уже скоро.

— Отлично, это мне и было нужно. За мной!

Она спрыгнула со скамьи на пол, подобрала юбки и ринулась на кухню. Аметрину ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. На всякий случай, а то вдруг опять начудит.

Кухня была самым уютным местом после комнаты Церанисы. Дия любила приходить сюда ночью, когда никого нет, брать молоко и печенье и слушать, как кипит вода в котлах, а в печи медленно румянятся сливочные булочки к завтраку. Посреди дня же тут было много народу, под потолком клубился пар, а на полу доедали объедки толстые здоровые коты.

Детей в этой суматохе не заметили, зато она увидела Шая и Тая. Беловолосые кудрявые шевелюры суетились у жаркого камина, что-то подбрасывая в котелок.

— Эй, близнецы! — шикнула она так, чтобы ее услышали только они.

Мальчишки синхронно обернулись к ней и застыли с очищенными кусками картофеля. Дия поманила их рукой в уголок кухни.

— У вас не найдется сырое мясо? — быстро спросила она.

— Найдется. Только ты не очень-то выглядишь голодной, — усмехнулся Шай.

Аметрин демонстративно крякнул, и тот сразу стушевался. Брат не приветствовал дружбу, которую та вела с прислугой, тем более мальчишками, и считал это не их уровнем. На его замашки Дия не обращала внимание и сейчас тоже пропустила мимо ушей.

— Мне для зверя.

Близнецы переглянулись с друг другом и неуверенно протянули:

— Но ведь ловчий кормит его.

— Мне и надо ему принести, он попросил.

Дия соврала, даже не помучившись от совести. Ничего, когда-нибудь она извинится перед Единым за свою ложь во благо. Когда-нибудь в другой раз.

Мальчики хотели было спросить подробности, но строгий взор Аметрина завязал им языки и отправил в погреб. Оттуда они вынесли ведро с добрыми кусками говядины и передали герцогу. Для близнецов это была привычная ноша, зато для Аметрина — слегка тяжеловатая. Он не подал вида, но заметно покраснел от натуги. Дия вздохнула и повела его из кухни наружу, в сад, чтобы он ненароком не опозорился на глазах челяди, чего так боялся.

Глоток свежего воздуха был спасительным после духоты кухни.

— Так что ты задумала? — только сейчас брат сообразил спросить.

— Хочу приручить леопарда.

Он чуть не выронил ведро, если бы Дия вовремя не подхватила его и не зыркнула злыми глазами. Аметрин промолчал. В такие моменты он не имел желания с ней спорить. Переспорить можно было кого угодно, но только не ее.

После завтрака и до обеда замок всегда был тихим. Слуги занимались работой, отец обычно пропадал либо на шахтах, либо у себя в мастерской, а матушка развлекала гостей. Селения, скорее всего, была с ней, поэтому им никто не должен был помешать. Если не сейчас, то когда?

Они поставили ношу на траву возле клетки. От знакомого грохота леопард встрепенулся; вид незнакомых людей и запахов встревожил его. Угрожающе вздыбив загривок, зверь припал к земле и не сводил взгляд с незваных гостей.

Дия невольно потеряла дар речи при виде него: настолько близко он оказался рядом с ней, но возбужденный азарт не позволил ей забыть о затее.

— Я не уверен, что это хорошая идея, — сглотнул Аметрин, — он же совсем дикий, и у нас с собой нет никакой защиты.

— Так и скажи, что ты просто струсил, — хмыкнула Дия, обойдя клетку в поисках ключей.

Она знала, что ее слова глубоко заденут самолюбие брата. Он еще не забыл свой испуг в ту ночь, когда они возвращались с шахты.

— Не струсил, — процедил он сквозь зубы и ушел.

Дия проследила за ним. Он скрылся на кухне. По ощущениям, его не было целую вечность, и она уже подумала, что он оставил ее одну. Но вот он вышел и победоносно вручил ей стопку ключей.

— Встретил ловчего по пути в погреб. Сказал ему, что его желает видеть матушка. Уж не знаю сколько у нас времени, но поторопись, пока не слетелся весь замок.

— Ты лучший старший брат!

Она принялась пробовать все ключи, и один наконец-то подошел идеально. Леопард попятился назад, когда Дия вошла к нему в клетку. Полная жгучим желанием и трепетом доказать себе, что достойна этого могучего зверя, она взяла в руки целый кусок мяса и даже не моргнула от отвращения.

Солнце поднялось прямо над ними и успело нагреть ведерко. Тошнотворный запах сырого мяса распространился на всю округу и, казалось, впитался под самую кожу. Храбро отмахиваясь от жужжащих мух, она преодолела парочку шагов на деревянных ногах и кинула кусок зверю.

— Я тебе не враг, — протянула она спокойно, хоть голос и норовился задрожать, — видишь, я принесла тебе поесть.

Она говорила так, будто леопард понимал ее слова. Наверное, в глубине души Дия надеялась на подобное волшебство. Но сам леопард так не считал. Он настороженно обнюхал мясо, лизнул его шершавым языком и снова отступил назад, только теперь не припал к земле от страха, а напружинил лапы.

— Как минимум, она теперь не рычит, — с облегчением выдохнул Аметрин.

Дия сделала пару шагов навстречу зверю. Тот все еще сидел, не шелохнувшись. Тогда она вытянула ладонь, чтобы он увидел, что она не хочет причинить ему зла, и вот тут-то он обнажил клыки. Дия от страха отшатнулась назад и споткнулась о лежащий кусок, больно приземлившись копчиком на землю. Нежные ладошки разодрались в кровь.

— О, Единый! — испугался Аметрин, метнувшись к клетке и обратно к ведру. — Что мне сделать? Может еще бросить мяса? Давай я позову на помощь! Плохая была идея, очень плохая

— Даже не смей! — возмущенно прикрикнула на него сестра, поднявшись на ноги. — Весь замок сюда зазовешь! Я сама!

Но в этом она уже была не так уверена. Леопард хоть и был еще годовалым малышом, но вымахал прилично. Да, лапа еще беспокоила, судя по хромоте, но если будет нужда, он без промедления прыгнет и загрызет ее прямо тут. А она даже до клетки добежать не успеет.

Не уйдет же она, даже не попытавшись? Как там говорила мама зверь выбирает себе хозяина по его внутренним качествам. Он должен увидеть в ней храбрость и силу, чтобы склонить перед ней голову. Значит, надо было доказать, что они у нее есть.

Вместо того, чтобы поступить умно и удрать, она шагнула к леопарду еще на один шаг и остановилась, глядя прямо в его злые напуганные глаза.

— Я тебя не боюсь! — заявила она. — Я могу доказать, что достойна тебя!

Он осклабился и громко зарычал. Их разделяло пару футов, но даже они не скрыли запах ярости, исходившей из его пасти. Белый кончик хвоста угрожающе задрожал, а уши прижались к затылку. И как бы Дия не хохорилась, в этот момент ей стало по-настоящему страшно.

— Дия!

То ли ноги застыли от отхлынувшей крови, то ли время, но она пропустила мимо ушей зов брата и не пошевелилась даже тогда, когда зверь вскинул лапы, готовясь преодолеть разделяющее их расстояние одним прыжком. Она только закрыла лицо руками и успела отвернуться.

— Прочь! — рядом раздался гневный крик.

Тишина. Готовившаяся к удару Дия медленно приоткрыла глаза, когда его не последовало. И искренне удивилась, увидев перед собой ровную спину Селении. Она загородила сестру, встав между ней и зверем. И тот, на удивление всех, повиновался ей, отступив в угол клетки. Леопард все еще рычал, но уже без ярости и испуга.

Удивленный вздох послышался сзади сестер. Дия обернулась, увидев отца с застывшим в воздухе арбалетом и брата с открытым ртом. Возле брошенной связки ключей неловко топтался ловчий, будто пришел в неподходящий момент.

— Что это было? — недоуменно спросила Дия. В ней начала медленно закипать ярость от того, что ей помешали. И не абы кто, а сама Сел. — Зачем ты влезла?

— Ты должна сказать мне спасибо, что тебя не загрызли, — все еще пребывая в таком же удивлении, грубо ответила та.

Тогда Дия оглянулась на Аметрина, но он помотал головой и указал в сторону ловчего. Мол, они сами пришли, он никого не звал. За это он получил оплеуху от отца. Никомар опустил арбалет, и Дия на миг заметила, что руки у него дрожали. И сколько же времени он тут провел? Видел ли всю картину, или пришел вслед за ловчим? И откуда у него арбалет

Он хотел убить его, убить зверя. И не смог.

А если бы леопард был быстрее?

— А теперь медленно вылезайте оттуда, — из отцовских уст это звучало еще страшнее, если бы Дию оставили в клетке. Пусть лучше ее загрызет зверь, чем отец.

Ловчий зашел в клетку с ведром мяса, и пока он раскидывал лакомства по земле, девочки выбежали наружу. Одна — измазанная грязью и кровью с порванным платьем, вторая — тихая и кроткая как лань.

— Ни слова, — Никомар остановил Аметрина, открывшего было рот, чтобы все объяснить. — За мной.

Дия знала, что будет дальше, но ее голову занимало только одно — как Сел умудрилась остановить леопарда. Неужели тот послушался ее, потому что

Она исподлобья взглянула на сестру, молча идущую рядом. На ее прекрасном личике было только смирение. Она никогда не дралась и не ввязывалась в детские потасовки, молча выполняла все, что ей скажут.

Да не может такого быть, чтобы леопард нашел у нее такую силу, чтобы подчиниться. Это она, Дия, храбро вошла в клетку и не побоялась, это ее он должен был послушаться.

И все же, почему перед Сел он склонил голову, а перед ней нет?

***

Царапины на ладонях больно щипались.

Пока Дия смирно сидела и ждала, когда лекарь обработает ее раны, отец молча стоял у окна и позволял Церанисе изливать на детей свой страх вперемешку со злостью:

— Ну разве непонятно что зверь дикий, и какими бы храбрыми вы ни были, ничто не поможет вам в случае нападения? О чем вы только думали? Возомнили себя воинами?

Матушка злилась нечасто, предпочитая яркой вспышке эмоций молчаливое осуждение. Одного ее спокойного тона и тихих слов становилось достаточно, чтобы усмирить непокорный ум младшего ребенка, не говоря уже о двух других. Сейчас же она изливала возмущение на саму себя, потому что не предугадала очевидного, не оказалась рядом, чтобы спасти и уберечь.

Дии стало стыдно, хотя в глубине души все равно считала, что смогла бы приручить леопарда, если бы ей дали шанс. Только подобное она точно не будет озвучивать, чтобы не получить еще больше ласковых слов.

Аметрин возле нее чуть ли не пускал слезы и сопли и сидел, низко понурив голову. В отличие от него, Дии если и хотелось плакать, то она умело скрывала свое состояние всем назло. Зато Селения, обычно глубоко совестливая, спокойно смотрела, как Цераниса нервно ходит по главному залу, и не испытывала ни ужаса перед ее гневом, ни раскаяния. Взор ее спокойных зеленых глаз Дии хотелось стереть со всем желанием, кипящим в груди.

Когда лекарь закончил наносить припарки, Никомар, не отворачивая голову от окна, кивком приказал ему удалиться. Когда двери с громким стуком закрылись, он завел руки за спину и отвлекся от созерцания сада.

— Чья это была идея?

В зале было жарко из-за накаленного до предела воздуха, но Дию тут же пронзили зимним холодом его острых слов. Она поспешно спрятала глаза и не проронила ни слова.

— Хотя чего я спрашиваю — Никомар подошел ближе. — Дионисия, встань.

Она нехотя поднялась с кресла, обитого меховой шкуркой. Ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать, как отец будет ее отчитывать. Конечно же он не поймет ее намерения — он никогда не хочет понимать то, что расходится с его убеждениями. Но еще омерзительней было то, что это будет слушать Селения — примерная дочка, образец для подражания. Сколько потом усмешек придется от нее выслушать! И все потому, что она «спасла» недотепу-сестру, когда ее никто об этом не просил.

— Когда ты стояла перед леопардом, то не опускала голову вниз, — продолжил герцог, — почему боишься сейчас?

Значит он видел ее до того, как прибежала Сел. Почему же не остановил?

— Никомар, не стоит — Цераниса загородила дочь, прильнув к нему, чтобы успокоить. До Дии донеслись ее тихие слова: — Дай им успокоиться, а после я поговорю с ними.

— Нет, они должны усвоить этот урок раз и навсегда, — он мягко оттолкнул ее и даже не скрыл от детских ушей всю строгость своего тона. — Леопард — это не игрушка, не домашний питомец, которого можно приручить и посадить на поводок. Это зверь, способный убить. Какие бы вы не читали сказки про Делицеев, приручивших леопардов сотни лет назад, воевавших с ними бок о бок, — все это легенды, которые придумали летописцы для устрашения одних и возвышения других. Что вы хотели доказать? Что зверь, рожденный в дикой природе и внезапно очутившийся в клетке после пережитого страха, сразу же склонит перед вами голову?

Ответом ему послужила пронзительная тишина. Все, что говорилось в этом мраморном зале, отскакивало от золоченых ваз, книжных шкафов и широких окон в резных рамах и впивалось в уши с двойной силой.

— Я жду ответ! — рявкнул отец, заставив всех вздрогнуть.

— Но ведь перед Сел он склонился — буркнула Дия.

Никомар подошел ближе, хоть Цераниса и попыталась остановить его распалившуюся злость движением руки.

— Повтори, — приказал он.

Повелительный тон глубоко задел Дию, но не смог унять дрожь возмущения, охватившую ее с головы до ног. Она повторила, но уже громче:

— Перед Сел он склонил голову, ты разве не видел? Он послушал ее.

Никомар посмотрел на Селению и снова перевел взгляд на Дию. Аметрин чуть осмелел после ответа сестры, и пока отец раздумывал, быстро выпалил:

— Да, я видел своими глазами!

— Молчать!

Под гневным взором брат снова вжал голову в плечи и больше ничего не говорил.

В такие моменты Дия боялась отца, но еще больше она боялась самого страха. Она не страшилась в клетке и сейчас не станет. Вместо этого в горле заклокотала искренняя злоба и обида. Взгляд матери умолял ее промолчать, но Дия никогда не славилась покорным языком.

— Ты всегда так! — крикнула она, наконец подняв голову. — Никогда не смотришь правде в глаза! Ты был там и видел, что сделала Сел, а сейчас стоишь и говоришь про какие-то сказки? Почему тогда меня спасла она, а не ты?

Вот она — смертоносная стрела слова. Пустишь, и вернешь обратно только окровавленное сердце.

Но Никомар сердцем, порой, не обладал.

Он промолчал при всем своем желании приструнить непослушных детей. Дия видела, как от стиснутых челюстей на его худощавом лице забегали желваки. Да и если бы ответил, она бы уже не услышала. Девочка гордо развернулась и выбежала из зала, и только в своей комнате позволила себе заплакать — от несправедливости и жалости к себе.

Только вечером, когда над Перетисом сгустились сумерки, к ней вошли Цераниса и Берели с подносом в руках. Дия отвернулась к окну, сложив голову на мокрые руки. Раны от соленых слез больно щипались, но она не обращала на это внимание.

Берели поставила ужин на подоконник, прямо перед носом герцогини, чтобы окинуть ее теплым, поддерживающим взглядом мутных глаз, и оставила обеих. Цераниса села рядом на пушистые подушки, разбросанные по всему полу. Дия упрямо не отрывала глаз от неба: у нее не было никакого желания начинать разговор заново.

— Я понимаю твою боль, малыш, — проворковала матушка, повторив позу дочери. Теперь они обе смотрели на далекие звезды и вдыхали сладкий аромат ужина.

— Сомневаюсь, — пробурчала Дия.

— Тебе обидно не за слова отца, а за его поступок.

Дия нехотя оторвалась от окна, только теперь зрительный контакт избегала Цераниса. Она продолжила:

— Когда-то давно, когда герцогом Рабелиса был твой дед, Никомар был таким же как ты. Он уговорил отца переехать весной в наше поместье у Длинных гор, — вы там еще не бывали, — чтобы увидеть леопардов. Там их водилось больше, чем здесь. В один день они поехали проверить шахту в тех землях, а на обратном пути столкнулись с крупным матерым самцом, кем-то раненым. Его хотели связать и забрать в крепость чтобы вылечить, но он оказался слишком напуганным. Твой дед хотел усмирить его. Отряд был хорошо вооружен, но никто не смог пошевелиться, когда зверь напал на него и растерзал на их глазах. Твой отец все видел.

Дия никогда не слышала эту историю. В замке поговаривали про несчастный случай, что немолодой герцог поранился на охоте и умер от смертельных ран, но никто и никогда не намекал на столь страшную смерть.

— Но почему же никто не остановил его? Не спас? — возмутилась она. — Все просто стояли и смотрели, как он умирает?

— Леопарды — наш символ, гордость и редкая драгоценность. Даже если встанет выбор между семьей и долгом — каждый выберет долг. Таков наш непреложный закон. Нарушивший его строго карается богом: всю оставшуюся жизнь его будут преследовать несчастья, а после упокоения его душа не найдет место в ином мире. Убийство леопарда — грех.

— А если случится так, что какой-то случайный деревенщина окажется рядом со зверем и станет его жертвой? Неужели он не попытается себя защитить только из страха перед Единым? А его семья? Неужели она просто так примет его смерть?

— Чтобы такого не произошло, в каждом городе, деревне и селе есть свои люди, которые отчитываются нам об их перемещении, следят за новыми выводками и предупреждают жителей об угрозе. Конечно, сейчас такие случаи стали редкостью, но прецеденты были. Увы, мы могли только расплатиться с теми, кто потерял родных из-за нашей же невнимательности. Леопарды наша ответственность, и мы должны ее нести также гордо, как свои титулы.

Цераниса задумчиво помешала ложечкой остывший чай и негромко добавила:

— Леопарды никогда не нападают первыми, если к этому их не вынуждают. Делицеи испокон веку жили с ними бок о бок, это нерушимая и особенная связь, пусть твой отец это и отрицает. Его боль можно понять, но история есть история. Нашаистория. Я принимаю смерть от их лап как знак. Тот год, когда умер герцог, был сложный для всего Рабелиса, но необходимый. Столь неожиданная смерть дала Никомару показать себя и завоевать доверие тех графов, какое было утеряно при его отце.

Что-то в голосе Церанисы подсказало Дии, что она лично принимала участие в этих событиях. Ну конечно, всем было известно, что Никомар женился сразу же, вступив на пост герцога Рабелиса. Наверняка ей тоже пришлось знатно потрудиться, чтобы помочь супругу усмирить своих подданных и не потерять власть. Словно в подтверждении ее мыслей нежная улыбка тут же сползла с лица матери. Дия не могла утихомирить материнскую боль, но попыталась замолчать свою. И не смогла.

— Если бы я сегодня умерла, это тоже был знак?

— Этого бы не произошло, — уверенно отсекла Цераниса.

Дия вновь вспомнила отца с арбалетом. Как же ему, наверное, было страшно вновь увидеть такую же картину, как много лет назад.

— То есть если бы меня бы там то он бы он взял арбалет

Герцогиня крепко обняла дочь, зарыдавшую еще сильнее — то ли от осознания, что она могла сегодня умереть, то ли из-за того, что Никомар готов был подставить себя и нарушить все предписанные законы, лишь бы ее спасти. И не поступить так, как сам поступил с отцом.

Когда Дия успокоилась, то отстранилась, чтобы утереть мокрый нос:

— Почему же вы раньше об этом не рассказали?

— Отец не хотел, чтобы об этом кто-то знал. На нашем знамени красуются леопарды, они прочно вплетены в нашу историю и навсегда останутся нашим символом. Представь что будет, если наши недруги узнают, что Делицей умер от лап собственного зверя? Наш народ потеряет в нас веру. Ты дочь герцога и должна нести любое бремя ради сохранения нашей семьи. В эту тайну посвящены несколько людей, а теперь и ты. Храни ее бережно.

Дия невольно зарделась от осознания, что никто об этом не знает кроме нее. Даже Селения! К слову, о ней

— Папа говорил, что прирученные леопарды это сказки. А как же Сел? Она приручила его, я сама видела!

— Возможно, он испугался пришедшего ловчего. Этого мы уже никогда не узнаем. И думать забудь попытаться испытать удачу снова, поняла меня? Иначе я прикажу вывезти зверя в другое место, и вы его больше не увидите.

В голосе Церанисы послышались стальные нотки: она не шутила и могла с легкостью исполнить угрозу. Дия послушно кивнула, согласившись на ее условия. Все-таки пусть леопард будет тут, рядом, чтобы она могла тихонько наблюдать за ним. Это лучше, чем ничего.

Цераниса пододвинула поднос с остывшим ужином и загадочно улыбнулась. Когда она так делала, то ее зеленые глаза-звездочки сверкали ярче тех, что на небе, а на щеках появлялись милые ямочки.

— Но все-таки придется расстаться с ним на какое-то время. Вы поедете в столицу.

Как после поняла Дия, отец в тот день выяснил, кто стоял за незаконной охотой. В замок привели пятерых людей, и хоть она не видела их своими глазами, но слышала, о чем шепчутся при дворе. И все из этих слухов подтверждали догадки о рудийцах, проникнувших в Рабелис за богатой добычей. Их поместили в темницы до совершения королевского суда.

Как бы Никомар не хотел совершить правосудие сам, против закона он пойти не мог. Когда виновники были в подчинении у иного герцога и совершили преступление не на своей земле, этот инцидент решал король. Теперь у него появился повод приехать в столицу, а у детей — возможность впервые посетить королевский двор и предстать перед королем.

Поначалу Никомар не хотел никого брать, еще разозленный выходкой Дии, но Цераниса как всегда смягчила его нрав и уговорила. Когда еще дети повидают мир за пределами дома?

Для Селении это поездка была особенной. Она впервые увидит жениха, с которым их помолвили еще во младенчестве. Дия исподтишка наблюдала за ее радостными приготовлениями, мечтательными вздохами и прогулками в сад. Последнее младшая сестрица особенно не пропускала. Забиравшись в тайную комнату, она открывала окно и следила, что делала Сел у клетки.

Отец мог говорить что угодно, лишь бы отринуть близость Делицеев и леопардов, но Дия видела все своими глазами: этот звереныш безропотно слушался Сел. Пусть это не выражалось ярко, но каждый раз, когда та подходила к нему, он робел и склонял голову. Что это, если не трепетная связь, которую хотела иметь Дия? Злоба и зависть душили ее каждый день, не давали заснуть, мучили ее каждый день. Почему Сел, а не она? Что в ней такого?

Дии было впору своих лет вести себя как подобает ребенку, не получившему заветную игрушку на свои именины. Поэтому на ее возгласы и обиды никто не обращал внимание. Аметрин хоть и поддерживал ее, но после всей ситуации ему пришлось долго и тяжело замаливать грехи перед отцом, поэтому чаще всего Дия слышала его упреки, нежели понимание.

Первые дни лета были объявлены самыми жаркими. Солнце немилосердно светило в глаза лошадям и всадникам; тем, кто сидел в карете, повезло не меньше: духота стояла невыносимая.

Мраморный замок остался далеко позади, а вместе с ним и матушка — единственная хранительница дома в отсутствии герцога. Из-за этого Дия ощущала сильное одиночество: она осталась один на один с отцом, которого избегала всеми силами.

Вокруг были только зеленые поля и леса да клубы пыли, поднимаемые от копыт их большого отряда. Впереди ехал Никомар на вороном жеребце, рядом пару его людей и Аметрин, хотевший во что бы то ни стало обратно завоевать отцовское доверие. Карета с Дией и Сел тряслась следом, а позади ехала повозка со всей поклажей. Замыкала цепочку крытая холщовой простыней клетка с заключенными, окруженная вооруженными солдатами и вереницей собак.

Дия выглядывала в окошко, ставшее ей единственным развлечением в долгом пути. Она разглядывала деревни, расстилавшиеся по холмам маленькими деревянными коробами, реки, журчащие в низинах дорог. Изредка она играла с собаками, бросая им безделушки из своего сундучка, чтобы они ловили и приносили обратно. Но ни разу за все эти дни она не заговорила с сестрой и делала вид, что ее не существует.

Так они провели пару знойных дней.

Вечером отец объявил привал в небольшом овражке. Они прибыли в графство Ирмейц, но дорога до самого ближнего города или деревни занимала полдня, а их лошадям нужно было передохнуть. Никомар отправил разведчиков, выстроил часовых по всему лагерю и только потом позволил раскинуть шатры и начать готовить ужин. Дия наблюдала за всем этим со скукой, сидя в карете и слушая стрекот сверчков. Они были одни на этих пустынных землях, только леса и ночное небо составляли компанию, да и те безмолвствовали. Хотела бы она сейчас оказаться у клетки и вновь почувствовать дрожь при виде

— и какой в этом смысл? Тут нет для него выгоды, да он бы никогда!..

Дия насторожилась, когда услышала тихое удивление кого-то из солдат. Она вытянула шею, чтобы выглянуть из кареты, и увидела небольшую кучку сидящих охранников заключенных, точивших свои кинжалы у костра. Благо Сел рядом не было, и Дия могла свободно раскинуться в карете, чтобы лучше услышать любопытный разговор.

— А я говорю, что это правда. Герцог получил письмо от короля, — сказал другой. — Граф оказался не таким уж преданным Хранителем Печати.

— Про какого графа ты говоришь? — раздался хриплый голос из накрытой повозки. У Дии пробежали мурашки по спине.

Один из солдат, самый младший, судя по тонкому голосу, подошел к клети и постучал по решеткам:

— Молчать, ублюдки! Иначе сегодня вместо похлебки будете есть отбросы собак.

— Про какого графа вы говорили? — вновь повторил голос.

— Про Миренда Сапраса, — сказал третий, только чтобы тот отстал. — У нас нынче несколько Хранителей Печати?

По повозке снова постучали, громко заворчали стражники, чем перебудили собак, и те с яростью начали лаять на пленников. Хоть они и были накрыты тканью, Дия увидела грязные босые ноги и скованные руки в цепях. Руки убийц.

Она так и не поняла, о чем шел разговор. На следующий день она попыталась узнать детали у Аметрина, но тот был не в курсе — письмо отец ему не показывал. От этого он еще больше расстроился и уехал вперед. А Селении она даже не хотела рассказывать.

В жаркие ночи их отряд останавливался на опушках лесов, иногда принимая приглашения местных графов в их замки, но чем ближе они подъезжали к Имитии, тем прохладнее становилось. И дело было не только в погоде.

Местные графы знали причину визита герцога к королю, и каждый прием при их дворе сопровождался любопытством, заискиваниями и плебейством. Никомар никогда не задерживался у них надолго, всего лишь на ночь — и то для поддержания связей и представления Селении, их будущей королевы. Пока для первой сестры это был звездный час показать всю свою воспитанность и острый ум, для Дии это было время изучения.

Здесь многое отличалось от их родного дома. В Имитии не было огромных пустынных полей — деревни и города строились практически рядом. На пути встречалось много болот и озер, а мелкие речушки протекали вдоль дорог и превращались в сырые канавы. Зато тракты были каменными, и карета уже не тряслась по ухабам и ямам, как это было дома.

И люди здесь были другими, неискренними. Ей уделяли мало внимания как самой младшей, но то, которое ей доставалось, было липким и противным, как если бы она окунулась по локти в вязкую грязь. Улыбки — натянутые, глаза — внимательные, как у ястребов. Приемы, которые проводила матушка, отличались от имитийских особенной изысканностью и тонким вкусом, здесь же вся роскошь выставлялась напоказ, и для Дии это было странно: в чем богатство этих чванливых графов, если, как много раз говорил папа, «экономику государства держали его шахты»? В одном у них была схожесть — ненависть к рудийцам.

Когда далеко-далеко впереди показалась огромная скала, Никомар объявил, что столица уже рядом. И чем ближе они подъезжали, тем больше и шире становилась эта скала, и тем громче становился шум водопада. Преодолев последнее препятствие в виде ворот в город, они, наконец, достигли своей цели.

Леменс, столица ученых умов и самое сердце всего государства, раскинулся по берегам озера. Вода голубым каскадом стекала по высокой скале и с оглушительным шумом приземлялась о камни, чтобы потом утечь вниз по длинному водостоку.

Их встречали сотни любопытных горожан. Улицы, мощеные самым обычным камнем, вились вдоль берега реки и уходили глубоко в город. Мостовые и рыночные площади набивались людьми. Кто-то приветствовал гостей, а кто-то возмущался на повозку с безымянными пленниками. Но больше всего глаз было направлено на карету. Все ожидали увидеть свою будущую королеву.

Дия искоса наблюдала за Сел, которая сминала хрустящую юбку своего беленького платьица при виде устремленных в ее окошко взглядов. Отец строго наказал им не высовываться, и она послушно вжалась в подушки, но сердце! Сердце стремилось поближе познакомиться с ее будущим народом, который она уже полюбила всем своим нежным умом.

Как хорошо, что ее, Дионисию, эта участь не ждала. Она бы не вынесла с глубоким участием вникать в проблемы людей и решать их, да еще раздавать свою любовь кому попало, только чтобы ее любили в ответ. Пусть уж лучше ее будут ненавидеть, чем она — любить.

Карета остановилась у самого берега озера. Девочки вышли, а все остальные спешились.

Дия вскинула голову, чтобы полностью узреть всю мощь Плачущего Утеса. Это была не просто скала, как ей казалось издали, а целая крепость, защищенная снаружи прочным камнем, отвесными утесами и мощным потоком воды. Все это казалось ей сказкой, ненастоящим. Учитель Венс обучал их географии, но Дия честно прослушивала половину его уроков.

— Вся здешняя вода — морская, — сказал Аметрин, тоже восхитившийся этим чудом природы, — в Имитии это самая длинная река, она проходит от берегов Квиетского моря до Леменса и дальше. Это море самое холодное и бурное, поэтому здесь сыро летом и морозно зимой. Можно сказать, они оказались почти у себя дома.

Он кивнул в сторону заключенных, которых грубо вели к лодке.

Никомар тем временем беседовал с каким-то человеком — наверное, королевским проводником. Он был высоким, виски уже тронула седина, но стоял он бодро. Он приказал причалить ладьи и помог процессии на них водрузиться. Под журчание воды и бурного шума они поплыли к скале.

Дия потуже запахнулась в плащ; от воды исходило по-настоящему зимнее дыхание.

— Мы что, плывем прямо к водопаду? Мы не утонем? — зябко поинтересовалась она у брата.

Ее услышал высокий незнакомец, который, казалось, морского холода вообще не ощущал — распахнув плащ, он управлял ладьей, стоя на самом краю кормы. Его волосы прилипли к лицу из-за брызжущих о камни капель, но он их быстро откинул и громко крикнул, чтобы его услышали:

— Даже если и утонете, то вас быстро унесет к берегу города. Но не бойтесь, герцогиня, вас эта участь не ждет — только придется чуть-чуть намочить волосы.

С улыбкой или без, но предупреждение все равно прозвучало жутко. Дии пришлось смолкнуть, получив грозный взгляд отца, заставляющий в тот час замолчать, и трепетать перед угрозой одной.

Имитийцы ловко выруливали ладьи к водопаду, а если быть точнее — к щели между водой и просторной пещерой. Все-таки высокий мужчина был прав — все оказалось намного проще и обошлось только мокрым лицом.

Вода занавесила весь дневной свет, но его заменили десятки факелов. Пока слуги предлагали им сухие накидки, Дия вовсю рассматривала пещеру с открытым ртом. Здесь были высокие каменные колонны и композиции, вытесанные прямо в стенах. На высоком потолке приделали тяжело свисающие люстры, усеянные канделябрами, и в каждом углу, куда мог упасть свет, гордо свисали гербы королевской семьи — черное и белое перо, скрещенные позади меча на коричневом поле.

Стража взяла под надзор рудийцев, а пажи понесли всю их поклажу. Проводник повел их вглубь пещеры. Там они перешли через приподнятые чугунные решетки, которые после опустились с оглушительным стуком, что, казалось, дрогнули сами стены.

Путь наверх, по ощущениям Дии, занял чуть ли не вечность. И как королевский двор здесь уживается? Это же настоящий склеп, без свежего воздуха и просторных коридоров. Пока они поднимались на первые этажи, которые занимали преимущественно казармы и стражники, отвечающие за «пещерные ворота» (как их обозвала сама Дия), у нее так громко заурчал живот, что из-за эха его стало слышно на много шагов вперед. Она стыдливо заумоляла его умолкнуть, когда в самый последний момент над головой появилось небо.

Точнее, всего лишь его клочок, потому что они поднялись только на средние этажи для слуг и им пришлось подниматься еще, но уже по коридорам и балконам огромной крепости, а не под землей.

Тут же Дия оценила серость замка и каменные леса вместо настоящих: деревья здесь были редкие и скрюченные от ветров, кусты и зелень пожухлая и тоненькая, — больше всего здесь было плюща и мхов, — а вместо привычных ей кошек здесь летали чайки и соколы вдали. И вот на этоона променяла свой родной дом на пару недель?

— Я приказал разместить вас в этом крыле — тут вы ближе к королевским покоям и дальше от шума водопада, — участливо сказал высокий мужчина Никомару, остановившись у массивных дверей. — Сейчас я доложу его величеству о вашем приезде. Чуть позже соберется весь двор. Заключенных уже доставили в наши тюрьмы.

— Благодарю, граф Пьюнс, но я бы хотел поговорить с королем прямо сейчас. Думаю, что Гетиберт не откажет мне в долгожданном дружеском приеме.

— О, без сомнений, я сейчас же

— Его величество сейчас отсутствует.

Стальной женский голос перебил Пьюнса и заставил обратить на себя внимание всех присутствующих. Дия тут же повернула голову. Перед ней стояла женщина с элегантно убранными на затылке темными косами и сцепленными впереди руками. Платье у нее было из толстой парчи, а массивные кольца говорили о тяжком бремени, нежели о богатстве. Одно кольцо выделялось среди других массивным сапфиром в серебряной огранке.

И у нее были очень холодные глаза. Вкупе с поджатыми тонкими губами они морозили всех даже сквозь одежду. Если мама рассказывала правильно, то перед ними стояла

— Королева Ливигонда, благодарю вас за гостеприимство, — Никомар низко поклонился и убрал руки за спину; дети спешно повторили за ним. — И примите мои соболезнования. Миренд Сапрас был лучшем в своем деле; его погубили лишь злые языки.

Королева не ответила, только сощурилась. Граф Пьюнс тут же ретировался, предоставив им самим решать беспокоить ли короля их вопросами или же нет.

— Его погубило предательство, — сказала она, шагнув ближе. — Любопытно, что вы сожалеете об его отставке и изгнании из государства, тогда как именно он занимался поставкой леопардовых шкур в Рудий. Почему-то другие ваши жертвы не могут удостоиться такой же чести. Не находите это несправедливым?

Никомар склонил голову, принимая ее замечания, и с таким же видом, полным преданности и трепетом, ему несвойственным, ответил:

— Я склонен думать, что его подставили, а поспешность суда без моего присутствия и его возможных союзников только подтверждает мои мысли. Однако я не собираюсь лезть в дворцовые склоки и прибыл сюда, чтобы его величество совершило правосудие, о котором я имею право требовать.

Ливигонда не ответила. Вместо этого она перевела взгляд на детей и остановилась на Селении. Та расправила плечи и зарделась розовым румянцем, с восхищением опустившись перед ней в реверансе:

— Ваше величество, для меня большая честь быть здесь.

В миг губы Ливигонды превратились в одну тонкую линию — еще чуть-чуть, и она была готова выпустить когти. Бедная девочка испугалась и спрятала глаза от страха.

— И их ты тоже привез ради правосудия? — с вызовом спросила она. В ее тоне сквозило откровенное отвращение.

Никомар опустил руку на плечо дочери и ободряюще погладил по спине. Даже Дии на миг стало ее жаль — встретить мать своего будущего супруга, да еще понять, что она тебя ненавидит — это страшно неприятно. Была бы здесь Цераниса, она бы поставила эту холодную королеву на место, но здесь был отец. Правда, вся его власть вдребезги разбивалась перед лицом выше него.

К несчастью или к сожалению, в то время власть королев тоже разбивалась перед лицом, стоящим выше них.

— Нет, — ответил Никомар, — для короля.

— Ливигонда, что же ты не сказала, что наши гости уже прибыли? — громогласный басовитый голос ворвался сюда также стремительно, как массивное тело, из которого он раздавался.

К усмешке Дии, сама королева не ожидала увидеть супруга, потому что вздрогнула и отступила, чуть склонив голову.

Мужчина с густой бородой и кустистыми бровями раскинул руки, приветствуя лучшего друга крепкими объятьями. По сравнению с королем, Никомар выглядел как сухая тростиночка в заляпанном пылью плаще.

— Давно мы не виделись, а, братец? — взревел Гетиберт; даже улыбка у него была грозной, нежели приветливой. — Прошу прощения, были неотложные дела. Как только стража доложила мне о прибытии, я тут же помчался встречать. По пути увидел простака Пьюнса, так и сразу понял, где тебя искать. Ну, и кого же ты с собой привез?

Он глянул на детей грозными выпученными глазами, и те тут же опустились в поклоне. Конечно же первым делом он заметил Селению и довольный, как сытый фазан, протянул ей руку. Она стеснительно шагнула к нему, опустив голову в пол, все еще не отойдя от слов Ливигонды.

— Просто красавица! Ну какая грация! — воскликнул король — так просто и непринужденно, без формальностей и обременительных слов. Конечно же для Сел получить такую похвалу было важнее всего остального. — Сколько тебе лет, нежная лань?

— Тринадцать, ваше величество, — дрожащим голосом сказала она.

— Уже тринадцать! Боги, как быстро летит время. Берт, подойди сюда, живее!

Дия только сейчас заметила, что все это время поодаль от них стояли двое мальчишек. Первый из них, высокий, с вьющимися темными волосами, шагнул к отцу. У него было «правильное лицо», как сказала бы Берели, которая любила разглядывать приезжих графских мальчиков и строить ее любимым девочкам идеальные партии в ее мечтах. Правильное наверное потому, что у него был мощный подбородок, бледное лицо, которое в будущем утратит детскую прелесть и откроет вид на острые скулы, и большие карие глаза с пышными ресницами.

Гетиберт взял сыновнюю руку, руку будущей невестки и скрепил их в крепкий замок.

— Смотри! Вот эту прелесть ты получишь через пару лет, сын мой! Эта сделка стоила того, Никомар, я чувствую, что это будет крепкий союз до самой смерти.

Селения не могла поднять головы от пола и скукожилась, когда Бертгонд что-то шепнул ей на ухо. Потом он улыбнулся ей пухлыми чувственными губами, поцеловал ее руку и чуть отступил, чтобы дать ей воздуха. Тогда она осмелилась посмотреть на него, но зарделась пуще прежнего.

— Ну, не нагнетайте, ваше величество, — посмеялся Никомар, — они еще молоды и друг друга совершенно не знают.

— Поэтому ты поступил верно, привезя ее сюда. Они должны знать, какая судьба их будет ожидать в будущем. Не теряйте время, дети мои, идите-идите! А ты, Альб, чего там встал? Иди, поприветствуй гостей! Совсем разум потерял в своих книжках.

Второй мальчик нехотя подошел к отцу. Дии он показался очень грустным и каким-то жеманным: смотрел он на всех волком, а держался сдержанно, не останавливаясь ни на ком дольше секунды.

— «Делает вид, что ему тут скучно. Ну да, конечно, им во дворец много кто приезжает каждый день. Подумаешь! Всего лишь герцог Рабелиса пожаловал в гости», — проворчала Дия у себя в мыслях.

— А это твой сын? — Гетиберт обратил внимание и на остальных детей. — Аметрин и, кажется

— Дионисия, — она смело посмотрела ему в лицо и поклонилась, — ваше величество.

Гетиберт улыбнулся уголками губ; из-за этого у глаз залегли глубокие морщинки, хотя, казалось бы, он был почти ровесником отца. Что же его так состарило?

— Бойкая девочка, смелая, — наверное, в его голосе промелькнуло одобрение, но король тут же переключился на Аметрина. — Мальчик, что ты такой щуплый? Неужели у вас совершенно не водится настоящее жирное мясо? Ну ничего, за ужином увидишь правильно накрытый стол. Знаю я вас, рабелийцев, вы слишком изнежены, чтобы есть нашу еду. Впрочем, Никомар, помнишь того фазана, которого мы отловили?..

Он взял герцога под руку и повел дальше по коридору. Ливигонды уже не было. Так дети остались одни. Аметрин, испытывающий неловкость от замечания короля, поспешил показать себя с лучшей стороны и подошел к старшему принцу познакомиться. Селения рядом с ним уже не боялась и могла свободно улыбаться и украдкой глазеть на жениха.

— Вы наверняка устали с дороги. Не хотите перекусить и отдохнуть у меня в комнатах? — вежливо предложил Берт.

Аметрин мотнул головой, взяв смелость говорить за сестру:

— Нет, мы совсем не устали. Я видел, у вас есть длинная смотровая площадка, выходящая на город. Можно нам увидеть ее?

— Конечно, ты еще спрашиваешь! Пойдем.

Он повел их вверх, к лестнице, и Дия ринулась следом за ними, но ребята так быстро ушли, что ей было их не догнать. Тогда она зло топнула ногой. Может, тогда пойти к отцу? Нет, он тоже ее выгонит, скажет, что они не обсуждают детские игры.

В этот момент она почувствовала себя глубоко одинокой и потерянной. Очень не хватало мамы

— Эй — до нее легонько дотронулся тот самый молчаливый мальчик. — Если хочешь, я могу показать тебе замок. Или проводить до твоих покоев.

Он говорил тихо и неуверенно, будто опасался, что она откажет ему. По правде сказать, Дия так и хотела сделать. Ей совершенно не хотелось возиться с принцем, который считал себя лучше нее и лишь из одолжения и жалости предложил ее занять. Но любопытство пересилило.

— Ты же Альберик, верно? — важно поинтересовалась она без прелюдий.

— Да, — он стушевался под ее тоном. — Можно просто Альб. Все меня так здесь называют.

— Почему ты не пошел с ними?

Он посмотрел наверх, куда ушел его брат с гостями, и скривил губы. На его вытянутом лице с нежным, кротким взглядом это выглядело весьма смешно.

— Я уверен, Берт сейчас кичится своими достижениями перед невестой и рассказывает, какой он умелый принц. Я не хочу слышать его восхваления сотый раз подряд, это невыносимо.

— О, Сел такая же, если ее разговорить, — Дия хохотнула, позабыв о светской сдержанности в компании самодовольного мальчишки. — Она вечно стыдит меня за кривые стежки, когда мы вышиваем, и жалуется маме, если я случайно оброню ругательное слово, которое не должна знать девочка.

Альб так на нее посмотрел, словно увидел перед собой чудище. Дию бы это задело, если бы он тут же не спохватился:

— Ой, извини, я просто редко встречаю девочек, которые могут ругаться. Я бы даже не подумал, что ты так умеешь — и чуть погодя добавил: — Ты же дочь самого Никомара Делицея.

Пауза в его фразе не осталась незамеченной. Дия вновь нахохлилась, очевидно полагая, что у отца в самой столице — в сердце государства! — такая важная репутация.

— Ну и что же? — спросила она самодовольно.

— В наших кругах он известен как весьма строгий правитель, — Альберик посерьезнел, оглянулся по сторонам и понизил голос. — Про него пишут в книгах, что именно он во время последней войны после поражения принца Майтуса не дал разрастись новому восстанию

— А почему мы шепчемся?

— Об этом не принято здесь говорить. Вернее, я, наверное, не должен

— Нет уж, если начал, то выкладывай!

Альб опустил глаза в пол. Каштановая прядка волос, упавшая ему на лоб, скрыла от Дии боязливый взгляд. Но что-то в мальчике переменилось, и он выпрямился, оказавшись на целую голову выше маленькой герцогини. Она отметила, что он совершенно не походил на своего кудрявого коренастого отца со стальной хваткой. Если тот был филином, то Альб — взъерошенным воробушком.

— Почему я вообще с тобой разговариваю? — возмутился он.

Тут же вспылившая Дия не преминула едко ответить:

— Наверное, потому что все остальные ушли, даже не позвав нас?

Принц поразмыслил и остыл, вновь ссутулившись и потеряв свою юную красу. Пусть он и был почти ее возраста, но вел себя и выглядел совершенно на старец. Дия все больше и больше задавалась вопросами, что же с этими Салусами не так. Не таким она ожидала увидеть королевский двор.

— Извини, — тут же пролепетал он, — ты просто такая странная.

— Это я-то?

Но девочка и не думала возмущаться — скорее, его слова показались ей комплиментом. Своеобразным, но комплиментом. А тот скорее выпалил, чтобы она — не дай Единый! — вновь не вспылила:

— Ты разговариваешь со мной не так, как другие девочки. Обычно все пытаются быть вежливыми и найти мое расположение, а ты даже не пытаешься. И я сейчас не хочу показаться самодовольным болваном, говоря это; мне наоборот это нравится. И оттого мне интересно, почему у герцога Никомара две разных дочери.

Он дружелюбно улыбнулся, и Дия, так уж и быть, улыбнулась ему в ответ.

— Селения покорная и выполняет все отцовские прихоти. Я — нет, — это прозвучало несколько обиженно, и Альб тоже уловил перемену в ее голосе, но ничего не сказал.

Вместо этого он указал на лестницу, спускающуюся вниз, и предложил ей пройтись по замку. Пусть он не проведет ее по всем красотам Плачущего Утеса, как это сделал Берт, зато покажет жизнь людей в «каменном склепе», как Дия успела обозвать это место.

К концу вечера она уже так не считала и прониклась маленькой, еле заметной любовью к этому месту.

Пару дней король давал приемы приглашенным графам, а Никомар вел свои важные разборки касательно заключенных. Дии все это было неинтересно; мысли о маме и леопарде перестали занимать все ее внимание, хотя обида на Сел все еще оставалась. Вместо этого она встречалась с новоиспеченным другом и знакомилась со здешними обычаями. И хоть жирная, наваристая пища, сырая погода и вечный шум водопада не стали ей нравиться больше, к этому она скоро смогла привыкнуть. Будучи маленькой и неприметной, как и сам Альб, они убегали с каждого вечера, чтобы не слушать нудящих графов и светских графинь, кудахтавших о новых шелках и заманивающих в свои сети Сел. Находили развлечение везде, где только можно: на кухнях, в Каменной Аллее, в забытых подземельях. Альб показал ей свое тайное место, скрытое от лишних глаз: садик под окнами его покоев, маленький зеленый закуток, в котором он находит утешение и спокойствие.

Ненадолго, но Дия забыла о своей прежней жизни и уже не представляла прогулки без застенчивой улыбки Альба и его заумного вида. Пусть они были совершенно противоположны друг другу, но с ним ей было спокойно. В отличие от других людей при дворе короля он говорил правду и не таил от нее своих эмоций.

Однако в один день она нашла его весьма молчаливым и задумчивым. Нет, он всегда был таким, но именно сегодня он не разговаривал даже с ней.

— Да что с тобой? — она остановилась перед ним так резко, что он не заметил и врезался в нее.

Когда он поднял голову, то сердце ее невольно дрогнуло. В его карих глазах была такая безграничная печаль, что она была готова вот-вот вырваться из него целым шквалом.

— Ты не слышала? Сегодня прибыла делегация из Рудия, — сказал он тихо и побрел дальше.

Дия на это только фыркнула и зашагала рядом с ним.

— Ну и что же? Давно пора бы, а то они не спешили. Сами же послали своих браконьеров на наши земли, а отвечать за них не хотят. Неужели тебе их жалко?

— Это их не красит. Убивать столь священных для вас животных это неприемлемо, но — он покачал головой.

— Но? — Дия испытующе заглянула ему в лицо, намереваясь вытрясти из него все, что сможет.

— Мой друг был обвинен в измене, которую он не совершал, — Альб вздохнул и заломил свои длинные пальцы до красноты костяшек. — Ты, наверное, слышала про Миренда Сапраса?

Дия тут же вспомнила разговор солдат во время привала и колкие фразы королевы и отца. Альб, не дожидаясь ее ответа, продолжил:

— Миренд Сапрас был правой рукой моего отца, Хранителем Печати. Он самое доверенное лицо нашей семьи был. Для меня он как второй отец. Все так и оставалось, пока месяц назад из Рабелиса не пришло письмо.

— Отец писал королю о том, что нашел рудийцев на своей земле, — догадалась Дия.

— Не знаю каким образом, но Миренд оказался к этому причастен. Он был тем, кто направил туда группу браконьеров. Но я уверен, что он бы этого не сделал! Зачем ему оказались нужны леопардовые шкуры, зачем ему союз с Рудием? Его подставили! Он бы никогда

Альб судорожно вздохнул, готовый расплакаться прямо здесь. Он рассказывал про Миренда с такой горячей преданностью, что Дия невольно поверила всем его словам, хотя даже не знала, кто такой Сапрас. Она еле коснулась рукой его плеча в знак поддержки, потому что не знала, что ей сделать еще.

— И что же с ним стало? — тихо спросила она.

— Его изгнали из Адантии. Навсегда. Отец постоянно поступает неразумно, но это

— Папы всегдапоступают неразумно, — хмыкнула она, тут же обжегшись о свои слова. — Мой, например, чуть не убил меня. Или чуть не спас.

Тот недоуменно нахмурился, и Дия рассказала ему все, что произошло дома — без утайки и увиливаний. Она знала, что может ему доверять, что он не осудит ее и поймет. Как будто она знала его вечность.

И Альб действительно не сказал ничего лишнего.

— Мы вырастем и не будем такими, как наши отцы, — пообещал он скорее самому себе. — Я никогда не предам своего друга, что бы он не сделал.

Они молча посидели на каменной лавочке, пока не увидели вдали непринужденно прогуливавшихся Берта и Сел. За ними следовала вереница слуг, но те, казалось, их совершенно не замечали и о чем-то смеялись.

— Кажется, они друг другу понравились, — заметил Альб.

— Пф, моя пустоголовая сестра ждала встречи с ним всю дорогу. Конечно он ей понравится.

— Не поверишь, но Берт тоже не всегда был таким галантным. Это он только сейчас делает умный вид, а так я всегда решаю за него домашнее задание и отвечаю на уроках.

Они оба прыснули, пока Альб внезапно не вскочил с места:

— Точно! Как я мог забыть! Сейчас же приехала делегация из Рудия, верно?

— Да, ты же сам это сказал, забыл?

— Скорее всего их принимают в Тихом зале, — Альб задумчиво прошелся с одного кустика утесника до другого, — потому что это самое далекое от водопада место и отец приглашает туда всех важных гостей. А значит, мы можем их подслушать! И узнать, что они скажут по поводу Миренда. Они должны подтвердить его непричастность! И мне надо это выяснить. Тогда, быть может, отец смилостивится и вернет его обратно.

Дия тут же загорелась его идеей. На Миренда ей было ровным счетом все равно, но она бы не отказалась своими глазами подглядеть, как пройдет разговор с враждебной компанией северян, чтобы потом довести Аметрина до жгучей зависти: наверняка отец еще не простил его, поэтому вряд ли взял с собой.

Но она тут же скептически подняла бровь:

— Но как мы подслушаем? Нас туда не пустят.

— Я знаю один способ. Иронично, но его подсказал мне Миренд, чтобы я тайком пролезал и подслушивал важные переговоры. Отец постоянно берет Берта на такие задания, а про меня забывает. Я и не хотел, но Миренд говорил, что мне тоже важно учиться политике.

— Ты? И политика?

Альб не воспринял усмешку Дии на свой счет и смущенно улыбнулся, полностью с ней соглашаясь.

Дети вышли из сада. Плачущий Утес ненамного превышал габариты Мраморного замка. Дия привыкла пересекать расстояния из одного крыла в другое через витиеватые лестницы, светлые коридоры с огромными витражными окнами, по пути сбивать слуг, несущихся на кухню или в прачечную. Под ногами был всегда до блеска начищенный пол, что можно было смотреть в них как в огромные позолоченные зеркала, а над головой — массивные люстры с разноцветными каменными подвесками, которые бренчали под ласковым дуновением сквозняка.

Тут же им пришлось перебегать множество арок, ведущих то глубже в замок, то вниз, в подземелья, прыгать через сырые лужи и постоянно встречать народ, возвращающийся из города. Чем дальше они шли, тем тише становился гул водопада, и вот они пробрались по еле освещенным коридорам, пахнущим затхлостью, к плотно закрытым дверям. Чтобы не показываться перед стражниками, они притаились за углом и прислушались. Поблизости никого не было. Тогда Альб подошел к старому гобелену, потерявшему все краски жизни, вытащил из-за вазы со скрюченным деревом молоток и его задней частью начал вынимать гвозди, приковывающие гобелен к стене. Пару усилий, и его маленькая часть была открыта. Альб спрятал молоток и гвозди в проходе, открывшемся перед ними, взял подсвечник и повел за собой Дию, предварительно осмотрев тайный коридор.

Это был узкий невысокий проход, куда мог протиснуться ребенок или невысокий человек. Под ногами скрипел гнилой пол, поэтому приходилось тщательно продумывать каждый шаг.

— Кто построил эти проходы? Они ужасные, — с отвращением прошипела Дия, стряхивая с волос прилипшую паутину. Ей хотелось кричать от страха, но она смело держалась.

— Не знаю, но Миренд сказал, что они здесь уже много лет. Замок сплошь каменный, поэтому кто-то специально тщательно продумывал пристройку этих деревянных коридорчиков, связывающих целый ряд здешних комнат. Гляди.

Он указал на маленькие дырочки, из которых излучались тоненькие струйки света. Этих дырочек было много — весь длинный коридор был усеян только ими.

— Вот это, кажется, Тихий зал.

Альб поставил подсвечник и заглянул в отверстие. Дия тут же пристроилась рядом около другого. Она увидела просторную обитель, ничем не отличавшуюся от остальной части замка: такое же холодное мрачное убранство, только мебель была побогаче — лакированная и обитая кожей. Вместо окон здесь был один длинный балкон, чьи створки были нараспашку открыты и впускали свежий морской воздух.

— А здесь и правда тихо, — шепнула Дия. — О, смотри, твой папа!

Король Гетиберт восседал за столом, попивая вино. Детям его было хорошо видно, потому что он сидел в пол оборота. Рядом с ним пристроился Никомар. Дия сразу же заметила его привычный презрительный прищур и поджатые губы.

— Фригор не пожаловал, — последнее, что донеслось до любопытных детских ушей.

Дия перевела взгляд на другую сторону. Несколько человек в походных грязных плащах с обветренными непроницаемыми лицами смело смотрели королю в лицо. Они были похожи на дикарей, чем на обычных людей: глядели волком, от предложенного вина отказались, и сидели гордо, скрестив руки на груди. А еще у них были густые бороды. У короля и здешних графов она тоже была, но в качестве гордой кичливости, а не внешнего превосходства.

Один из них, крутивший шляпу в руках, подал голос. Он был такой же грубый и неотесанный, как у того заключенного, которого подслушала Дия в пути:

— Герцог плохо себя чувствует. Он не так давно лишился сына и до сих пор пребывает в трауре.

— Да, я слышал об этом несчастном случае. Очень жаль, — протянул Гетиберт, тяжело вздохнув. Но от Дии не укрылось, как он пренебрежительно поднял верхнюю губу прежде чем скрыть это от послов. — Но ведь когда король совершает правосудие над его же людьми, я думаю, можно было выкроить время в своей печали. Какая разница, где горевать — дома по сыну или тут по его подданным.

От его беспечности — или, скорее, намеренного провоцирования конфликта, — рудийцы стиснули челюсти и заскрежетали зубами.

Тут вмешался Никомар.

— Из года в год мои люди находят следы ваших охотников на моих землях. Какую цену вы назначаете леопардовым шкурам?

Рудийцы промолчали, недовольно переглядываясь друг с другом. Было видно, что вся эта беседа сидела у них комком в горле, который они все не могут проглотить.

— Отвечайте! — рявкнул Гетиберт.

— Десятки салсов, — нехотя ответил тот мужчина, который говорил за всех, — иногда сотни, если шкура целая и все остальное на месте.

Никомар молча достал из кармана увесистый мешок и кинул на стол. Монеты больно звякнули друг о друга.

— Я предлагаю вам тысячу салсов. И никакой охоты. Как мне известно, такую сумму получает многоуважаемый герцог Конгелат за троих китов, которые достаются ему огромными усилиями. Если этого недостаточно, я добавлю еще.

Рудийцы, похоже, возмутились его предложению, потому что один из них резко поднялся с места, не заботясь о нарушенном этикете, а другие начали судорожно шептаться. Кто-то из них сохранил самообладание, приглушил звериный рык, готовый вырваться из горла, и ответил:

— Мы не возьмем ваши деньги, герцог.

— Отчего же? — непринужденно удивился тот. — Вы пересекаете границы моих владений, преодолеваете такие расстояния, заготавливаете ловушки чтобы поймать каких-то редких зверей. И для чего? Только не говорите, что не ради денег. Я откупаюсь. И предлагаю вам хорошую сделку — деньги, которые вы тратите на поимку одного леопарда — и то не факт, что вы его поймаете, — без особых усилий.

У Дии от волнения вспотели ладошки. Она оглянулась на Альберика — тот тоже был озадачен и прислушивался с диалогу со всем вниманием.

— Мы не возьмем ваши деньги, — с нажимом повторил рудиец. — От лица герцога Фригора Конгелата мы даем слово, что больше ни один из нас не появится в Рабелисе с целью убить леопарда. Но не ожидайте, что все будут следовать нашему примеру. Помимо рудийцев есть много других браконьеров, которые хотят наживиться за счет нашего положения.

Похоже, это был камень в огород самого короля. И Гетиберт не стушевался:

— Граф Сапрас был наказан за свою жадность и сговор. Ваши соратники последуют его примеру.

— Вы тоже изгоните их из Адантии? — смело спросил посол.

— Нет. Казню.

Наступила пронзительная тишина. Дии даже показалось, что далекий водопад слышно лучше, чем дыхание собравшихся.

Рудийцы встали поочередно: напряженные, как натянутые струны, и бледные — бледнее чем их белоснежная кожа.

— Если такова воля короля, то так тому и быть, — поклонился посол. — Ваше величество, позволите попрощаться с нашими соотечественниками?

— Нет, но тела вы сможете увезти.

Тот сдержанно кивнул. Гетиберт махнул рукой, позволив им удалиться, и те поспешили вон. Больше дети ничего интересного не услышали.

Они побрели обратно, каждый в своих мыслях. Дия думала о том, какие же рудийцы все-таки глупые, раз отказались от денег. Это бы решило все их проблемы! Для чего им еще охотиться за леопардами, кроме как не из-за золота? Что же им надо, чтобы они окончательно поняли, что поступают плохо? Ее взяла такая злость, что слова короля и его решение показались ей мягкими по сравнению с тем, что хотела сделать она. Хорошо что королева не она, иначе бы рудийцам пришлось очень-очень плохо.

— Нет, я все еще не верю, что Миренд действительно мог с ними сговориться, — продолжал бормотать Альб, когда они заколотили полотно обратно и побрели прочь. — Неужели из-за денег? Он получал такое низкое жалование?

— Мы уже никогда этого не узнаем. А может дело вообще не в деньгах. Может рудийцы заключили с ним сделку, чтобы иметь своего шпиона в королевском дворце. Я читала такое в книжке моего учителя.

— Не говори глупости. Не может такого быть.

— Чего не может быть?

Дети вздрогнули и встали вступор. Голос королевы она не спутает ни с чем — все такой же ледяной и пронзительный, как в первую встречу.

Ливигонда, спрятав руки в объемных рукавах платья, плавно приблизилась. Она с прищуром взглянула на сына, потом на Дию, и в ее взгляде совершенно отсутствовала доброжелательность. Вот тут Дии стало страшно.

— Да так мы о своем болтали, — пролепетал Альб.

— Что вы делали в этой части замка? — продолжила она.

— Я показывал Дии нашу соколиную башню, — тут же нашелся принц. — Она не была на птичьей охоте, поэтому я предложил ей посмотреть

Поверила ли королева в его сказки или нет, но виду она не подала. Вместо этого она отвернулась от детей и пошла дальше, бросив через плечо:

— Альберик, я пригласила портного. Казнь состоится через пару дней, и ты должен выглядеть соответствующе.

— Да, мама, — уныло ответил тот.

Он одними глазами извинился перед Дией и побежал за королевой. Но та была слишком поглощена услышанным, чтобы обижаться на него или на его недовольную мать. Впрочем, от королевы все равно веяло таким неприятным холодком, что Дия рядом с ней чувствовала себя голой посреди зимы. Почему она такая неприятная? И почему так ненавидит отца?

Об этом она подумает потом. Надо поскорее сообщить брату об увиденном, пока об этом не стало известно всем. Вот он обзавидуется!

Глава 5. Еще не последняя казнь

Ссамого раннего утра Альберика мучили портные и швеи, доводящие его парадное одеяние до идеала. Выбранная матерью дорогая парча была искусно преобразована в дублет с золотыми застежками в виде клинков. Под ним на него надели легкую рубаху с пышными рукавами и кружевными манжетами. Альб кружева не любил — из-за них он очень чесался. А высокий ворот еще и душил.

Он молча боролся со сном, стоя у зеркала, и покорно отдавал себя на растерзание иголкам и гребням. Служанка матери пыталась уложить его волосы, но не могла понять — завязать их в хвост или оставить на плечах. Альб со всем равнодушием вперил взгляд в свое отражение: красные глаза в обрамлении длинных ресниц, высокий нос, выделяющийся на бледном овальном лице, искусанные от невыраженных слов губы. Он выглядел глубоко несчастным и чувствовал себя покинутым, брошенным. Пытаясь найти утешение во снах, он только больше сталкивался с отголосками кошмаров, а когда просыпался, боль стальной хваткой удерживала его в мире живых. И так длилось неделями с тех пор, как под стражу заключили Миренда Сапраса, а затем изгнали. Изгнали его самого близкого друга, чтобы оставить на растерзание мира.

Альб прикрыл глаза, чтобы унять надвигающееся жжение, и глубоко вздохнул. Что толку сейчас пускать слезы, все равно отцовское решение останется неизменным. Теперь Миренд был предоставлен самому себе, и только боги знали, какая участь ему уготована. Найдет ли он пристанище в Викурсии или станет бороздить моря, не останавливаясь в хижинах под названием «дом»?

Он унял трепещущее сердце и сосредоточился на братской болтовне, не умолкающей все утро. В отражении зеркала виднелся силуэт Берта в таком же изящно вышитом кафтане с шелковой рубашкой, только более статный и покладистый, нежели неотесанный и неловкий Альб.

— Она действительно невероятная, в ней все идеально, — говорил он, гордо поправляя брошь на груди. — Она скромная, тихая, в ее глазах я настоящий принц!

— Ты и есть принц, — заметил Альб не без смешка.

Берт не ответил на его комментарий и продолжил прихорашиваться, попутно добавляя парочку восклицаний о том, как нарядно выглядит его костюм, и что все в городе должны видеть, как он хорош, особенно Селения Делицей.

Приятно видеть брата занятым исключительно собой, а не его привычными шалостями. Еще бы он свою радость не пытался распространять на весь замок — и цены бы ему не было, а то у Альба завяли уши за это утро. Наверное, даже хорошо что завяли: этот день обещает быть очень и очень долгим, ведь сегодня состоится долгожданная для всех казнь рудийцев, на которую Альб не пошел, если бы у него был выбор.

А так как у него его не было, то он сидел здесь, в покоях матери, и готовился к церемонии как к какому-то празднику.

— а ее сестра? Ты что скажешь?

Альб нахмурился, но на самом деле под сведенными бровями он всего лишь пытался скрыть свое смущение.

— Обычная девчонка, — сказал он, радуясь, что нерасторопная служанка закрыла половину его лица, расчесывая локоны, — мы быстро нашли общий язык.

— И это все?

— Ну мы просто друзья.

— Берт, довольно, — мать холодно остановила сына и быстро попыталась скрыть вылетевшую грубость под милостью: — Нам скоро выезжать, не трать силы попусту.

Тот пожал плечами и продолжил наводить последние штрихи в и без того идеальном наряде, а Альб наконец-то смог освободиться из тисков служанки, получив на голове такое же гнездо, какое было до этого.

С тех пор как к ним приехали Делицеи, Ливигонда стала раздражительной и молчаливой. Альб не мог не заметить в ней эти перемены, потому что она никогда такой не была. С отцом она всегда вела себя сдержанно, а теперь к ней добавилась бессильная злость. И эта стычка с герцогом Никомаром в первый же день ей точно не нравилась эта семья, но почему — Альб не догадывался. Его это расстраивало, потому что Селения очень понравилась его брату, и если все сложится, то она когда-то станет их королевой. Может из-за этого матушка негодовала? Из-за ревности?

Впрочем, за последнее время воздух в замке стал плотным и густым, как будто перед бурей, и это началось с тех пор, как из Рабелиса пришло письмо с просьбой о совершении королевского правосудия.

И сегодня оно должно было состояться.

Ливигонда взглянула в зеркало, опустив руки на плечи Альба. С ней он казался маленьким и беззащитным. Как всегда на ней было платье с высоким воротником, закрывающим шею и руки, а на собранных сзади волосах блестела серебряная паутина сеточки с блестящими неограненными синими камнями. Служанка поднесла ей корону на велюровой подушечке, и та с легкостью водрузила ее на макушку.

— Пора, — сказала она, ласково дотронувшись до щеки сына.

Наверное она заметила его красные то ли от слез, то ли от отсутствия сна глаза. Они оба скорбели по своей общей потере. Как-никак, Миренд тоже был ей другом и верным соратником, соотечественником, ведь они оба выросли в одном герцогстве Сантилии, их отцы знали друг друга так же крепко, как единая семья. Была ли она согласна с решением короля или нет, верила она в то, что Миренд мог опуститься до браконьерства, имея высокий статус и множество привилегий, — Альбу было неизвестно. В тот день, день суда, он видел ее в такой же растерянности, как половину двора.

Он отмахнулся от воспоминаний и двинулся вслед за братом.

Вся дворцовая процессия спускалась вниз, в Подземные ворота за водопадом, чтобы сесть на лодки и двинуться в Леменс. Гетиберт решил провести казнь публично, пригласив не только ближних графов посмотреть на захватывающее зрелище, но и сделать своих подданных неотъемлемой частью выступления.

Сидя в карете, Альб тихо наблюдал за городом в тени и подмечал перемены в народе. Мощеные булыжником улицы, множество мостиков и рыночных ларьков набивались до отвала: все хотели посмотреть на кровавую расправу, всем не терпелось воздать по заслугам гнусным рудийцам. Альб сомневался, что они все знали истинную причину обвинения; всех обуяла слепая ненависть к народу, с которым когда-то все жили бок о бок. Всего лишь неподеленный между братьями престол стал точкой невозврата, расколов единое государство на две части — Имитию, Рабелис, Сантилию и Девитай против одного Рудия. И король этому с радостью потворствовал.

— Зачем устраивать этонапоказ? — не удержался он. — Он мог бы провести казнь в замке.

— Уверена, это Делицей настоял на публике, — фыркнула Ливигонда. — У него гораздо больше причин ненавидеть рудийцев.

— Альб, ты задаешь глупые вопросы, — Берт с заумным видом толкнул брата локтем и указал на окошко кареты. — Разве не видишь, что людям это нравится? Почему бы не удовлетворить их жажду и не наказать виновников? Может быть другие рудийцы окажутся умнее и наконец-то перестанут нарушать закон. Да и какая разница при всех или за стенами, если результат тот же.

На это младший принц промолчал: ему не нашлось что сказать. Чтобы избегнуть душевных терзаний, на которые у него не осталось сил, он поддался всеобщей волне и растворился в ней. Так он вымещал боль за потерю друга на настоящих виновников, размышляя, а не совершили ли они сами заговор против Миренда, чтобы его подставить.

Кареты остановились на просторной площади. С одной ее стороны блестели купола церкви — небольшого каменного здания с высокими колоннами и кучей прислужников в белых и черных рясах; с другой — крыши Большой Скриптории. Альб мечтал попасть туда с самых ранних лет. Леменс славился ученой славой, которую ему привнесли вышедшие из Скриптории великие умы. Именно туда съезжаются со всех уголков Адантии молодые люди, чтобы получить признание и славу на учебном поприще. Трактатам и истории Альб собирался посвятить всю свою жизнь.

На площади установили помост с висельными веревками. Напротив помоста, у круглого фонтана со скульптурой одного из короля Салуса, соорудили смотровую площадку для королевской четы и знати. Этот небольшой полукруг охраняла королевская гвардия, а улицы патрулировали городские стражники, охраняя покой города.

Гетиберт уже был тут, восседая в своем кресле. Подле него Альб увидел Делицеев, и Дию в том числе. Она помахала ему, и он помахал в ответ, чем вызвал недовольство матери. Альбу пришлось молча пристроиться в кресле рядом с ней, не смея подойти к новоиспеченной подруге, тогда как Берт открыто поприветствовал и герцога Никомара, и Селению.

Пока вокруг собирался народ, глазея на представление с крыш и окон домов, вытягивая шеи за плечами стражи и патрульных, на площадь привели заключенных. Альб наблюдал за тем, как их грубо выталкивали на помост и завязывали на шеях тугие веревки. Грязные, оборванные, тощие. Покинутые. Альб почти не видел рудийцев до этого, не считая тех, кого он подслушал вместе с Дией, но теперь знал, какими они могут быть высокими, поджарыми и яростными. Несмотря на железные цепи на ногах и руках, не глядя на изможденные лица можно было ощутить самую настоящую звериную злобу. Один из них, шатаясь на слабых ногах, бросил ледяной взгляд на Альба и оскалился, отчего по спине мальчика пробежал ворох мурашек.

Заключены они, а страшно было ему.

Отец встал, звонко хлопнув в ладоши. Протрубили трубы, извещая весь город о начале представления. Голоса замолкли, лишь шум водопада и фонтана доносился до них тихой трелью.

— Сегодня мы собрались здесь под чутким взором лика Единого, чтобы отправить эти грешные души лику Отвергнутого, — проговорил он и прижал к груди ладони, повернутые друг от друга.

Все вокруг повторили вслед за ним как общая человеческая плоть. Альб повторил тоже, невольно взглянув на купола церкви, возвышающиеся над городом безмолвной защитой. Даже отсюда он увидел висящие полотна со знаменами веры — два месяца, два лика одного бога, отвернувшиеся друг от друга. Лик Единого — добрый, любящий и благоденственный — никогда не забывался своим народом с начала времен. К нему обращались дети, требуя защиты, матери, прося о новой жизни, и старики, умоляющие о хорошем урожае. Зато лик Отвергнутого — греховный, злой, алчный — никогда не имел четких черт. Его лицо было замазанным и покрытым пылью времен. К нему не обращались — от него убегали. Его именем проклинали. Если душа была полна черноты, она отправлялась в его руки, чтобы мучиться всю оставшуюся жизнь.

Когда короли умирали, церковь решала, к какому лику его душа будет причислена. Если государь делал все для своего народа, то Единый принимал его к себе, а люди приходили и без страха молились ему. Если же он был несправедлив и бесчестен, то его имя забывалось, и единственный, кто его принимал, был Отверженный.

Простые люди не удостаивались такой чести. Их именам не молились, но зато они были спокойны за души покинутых, которые обретали мир под рукой Единого.

Возможно, кто-то из этих рудийцев тоже найдет упокоение у Единого. Этого Альб уже не узнает. Нынче они удостаиваются епископских проклятий и молитв к Отверженному после того, как был убит принц Майтус за попытку восстать против брата. Одного такого епископа Альб знал лично, и тот, если бы был здесь, поступил бы с рудийцами точно так же.

Перед Альбом предстал старик — Верховный епископ, который приехал сюда перед изгнанием Миренда прямиком из Сантилии. Это был старик в надушенной рясе из золота и парчи, у него было сморщенное лицо и кривые пальцы. И от него несло смертью. Или он нес смерть.

— Эти заключенные, эти эти рудийцы, — продолжал король, указывая на помост, — преступили негласный закон. Они отправились в Рабелис за леопардовыми шкурами. Испокон веку для их народа эти звери считаются расходным материалом, игрушкой, трофеем.

Альб опустил глаза: ему было неловко и страшно смотреть на заключенных. Вместо этого он понаблюдал за Дией, спрятавшейся за спинами сестры и брата. Она хмурилась, но держалась, в отличие от него, стойко и упрямо. Возможно это не самое подходящее место для леди, подумал Альб, только самый подходящий случай для нее, чтобы увидеть справедливое наказание.

Аметрин и Берт ее молчаливое наблюдение не разделяли: они ликующе сверкали глазами и о чем-то нетерпеливо перешептывались. Селения в их беседу тоже не вмешивалась и беспристрастно, совсем как герцог Никомар, уставилась вперед.

Растянутая за королевской семьей группка знати — приглашенные графы Имитии — не скупились на острые фразы и едкие смешки. Открытые или поданые под флером пафоса и самодовольства, они пронзали нависший купол тишины точно сотни мелких ножей. Одни из них врезались в уши Альба, но многие были направлены на участников преступления.

Теперь это была не церемония справедливого наказания, а обеденный зал, на котором голодно посмеивались и ждали накрытого стола для пирования. А вокруг него кружили вороны, дожидаясь своего лакомого куска.

Одни из них неподалеку перешептывались меж собой. До Альба донеслись обрывки их фраз, которые были громче самой речи отца:

— не пригласил на встречу. Они вдвоем все и решили. Герцогу любой выбор выгоден, ему что золотая ложка во рту, что в одном месте. А мы-то на что?

Альб чуть повернул голову, чтобы краем глаза понаблюдать за советниками отца, вхожих в Королевское собрание. Это были статные и влиятельные мужи, чьи слова ценились на вес золота. Они решают многие вопросы, которые не успевает рассмотреть король, и поддерживать мир в государстве. Одни занимались казной, вторые договорами, третьи дипломатией. Альб знал всех из них, чтобы понять, на что они злы и на кого держали обиду.

— Если бы спросили нас, мы бы не одобрили публичную казнь. Это же провоцирование! — судорожно шептал граф Несакс, королевский посланец, выполняющий роль умельца в торговых делах. — Наши отношения с Рудием и без того шаткие. Фригор Конгелат спит и видит, как насолить нам, а его величество

— Прекратите, мы сейчас все равно ничего не можем сделать, — осторожно шикнул на ворчащих Тимет Пьюнс, новый Хранитель Печати.

— Если бы вы, граф, знали, что на ваше место претендовал Никомар Делицей, то не стали бы так говорить.

Тимет Пьюнс благоразумно промолчал и вытянулся.

Альб сразу же невзлюбил этого долговязого прихлебателя как только его назначили на пост Миренда. До этого он занимал должность казначея, и Альб редко его видел в окружении отца, чтобы понять, что он из себя представляет. Тимет был бескостным и слишком услужливым, чтобы по-настоящему занимать пост второй руки. У Миренда была хватка, а этот вымаливал краюшки хлеба как собака под столом.

Больше никто эту тему не поднимал. Альб отвернулся и вздрогнул, встретившись взглядом с Никомаром Делицеем. Его серые глаза резали так же остро, как внезапный нож — мясо. Слышал ли он то, о чем говорили советники?

— им все равно на давние обычаи, все равно на правосудие, — тем временем продолжал король. — Ради почета в своих дикарских кругах они готовы сотни и сотни раз переступать черту. Но всему есть предел, и чертам свойственно со временем истончаться. Единый будет доволен совершившейся здесь казнью, потому что это наказание достойно их судеб.

Гетиберт отвернулся и посмотрел куда-то за спину Альба. Мальчик обернулся и вздрогнул, заметив послов из Рудия. Они стояли в отдалении, под тенью фонтана, облаченные в черное. Суровые лица вперились в короля; тихая ненависть залегла между их бровей, но Салуса, казалось, это совершенно не испугало. Он ухмыльнулся и сел в кресло, взмахнув рукой.

Палач опустил рычаг.

Альб зажмурился, но не успел прикрыть уши — громкий хруст позвонков заглушил все ликования вокруг, заставив его желудок скривиться от боли.

До него дотронулась рука матери. Только благодаря ей Альб удержался от того, чтобы не вывалить при всех свой завтрак и в очередной раз не опозорить отца. Но тот даже ухом не повел в его сторону и о чем-то горячо разговаривал с Никомаром.

— Ну что, теперь ты доволен? — спрашивал он.

— Более чем, ваше величество. Но казни в стенах замка мне бы хватило.

— Не прибедняйся. Фригор не захотел прибыть сам, чтобы держать ответ, так что пусть получит назад свои тела и любовь народа, которую он хотел завоевать.

Тела убитых складывали в повозку, которая отправится вместе с послами домой. Их Альб уже не видел и прекрасно понимал почему они столь быстро и незаметно скрылись с глаз. Никто из присутствующих не преминет задеть их за живое — справедливо или не совсем. Рудийцев здесь не любили и вряд ли когда-нибудь полюбят.

Ливигонда отошла занять графинь, пока подгоняли кареты и лошадей, и Альб воспользовался этим шансом, чтобы поболтать с Дией.

Та стояла в отдалении от своей кареты, вскинув голову, чтобы рассмотреть площадь Леменса со всех сторон. Она улыбнулась увидев друга и вскинула руки в стороны, будто обвивала всю мощь города.

— Столица и правда огромная, — в ее словах сквозило еле заметное неодобрение. — А людей еще больше. И как ты здесь вообще живешь? У меня дома не такой большой город, и такие огромные толпы собираются там только на ярмарки, а не на казни, — от последнего слова она поежилась.

— Здесь я бываю нечасто. Все нужное из города обычно покупается слугами, поэтому мне незачем сюда ходить. И я тоже не люблю толпы — он сделал паузу, неловко переступив с ноги на ногу. Вопрос, который он боялся задать, мог бы ее обидеть. — Ты как? Это ведь твоя первая церемония?

Его опасения оказались беспочвенными: Дия только вздохнула и повела носом, тут же сжав его от отвращения. Альб и не заметил, как сам привык к запаху крови, стекающей в лужи с помоста.

— Это было долго. И мне не понравилось. Отец не хотел, чтобы это выносилось за пределы замка — так он говорил все сегодняшнее утро.

— Да, я слышал, — Альб почувствовал вину, хоть это не он принимал такое решение. — Мой настоял на этом.

Ему не нравились убийства и кровавые расправы, но он не мог не заметить, что наказание было справедливым. Ему было жалко рудийцев только потому, что они не смогли попрощаться с родными. Но закон есть закон. И Дия, кажется, питала те же чувства.

— Я могла остаться в Плачущем Утесе, но пожелала увидеть все своими глазами. Знаешь, чтобы точно удостовериться, что они больше не вернутся в мой дом, — она посмотрела на него с искренней болью внутри, — что они больше не убьют никого. Одного мы спасли, а еще десятки оказались мертвы от их рук. Мама говорила, что раньше леопарды жили в лесах близ городов и деревень, но чем чаще на них велась охота, тем все дальше и дальше они уходили. Теперь их часто можно встретить у Длинных гор, но почти никогда во всех остальных местах. Отец говорил, что отдельный подвид — снежные леопарды — еще встречаются в Рудии, но и на них постоянно идет охота.

— Я бы сказал, что там идет охота на всех. Чтобы стать мужчинами мальчики должны убить леопарда, но только один из сотни выживает и приносит трофей домой. Те, кто не выжил, клеймят свои семьи позором.

— И это жестоко. Они же посылают своих детей на смерть!

— Так у них принято, — пожал плечами Альб. — Это почти то же, как совершать паломничества только в Сантилию, а за лучшими заморскими товарами ехать в Девитай, потому что там центр всей нашей торговли.

— Как и заказывать ювелирные изделия только у нас, — тут же горделиво вставила Дия и добавила: — Нет, я бы точно не смогла жить в Рудии. Там холодно, жестоко, и люди там живут убийствами. Нет ни одного места лучше Рабелиса.

Альб улыбнулся, но спорить не стал. Впрочем, с ее выводом он тоже был согласен. Он бы никогда не захотел жить в Рудии. И вряд ли бы вообще там выжил.

Никомар медленно натягивал на руки перчатки, пока шел к своей маленькой процессии, состоящей из одной кареты, двух жеребцов и пару человек личной стражи. Увидев юного принца он низко поклонился и посмотрел на него с легким прищуром:

— Надеюсь вы в здравии, ваша светлость? — поинтересовался он. — Я видел, что вам стало дурно.

— Да, все отлично, спасибо за беспокойство, — стушевался тот под его пристальным вниманием и поспешил ретироваться, напоследок попрощавшись с Дией: — Увидимся на ужине!

Он посеменил к своей карете в надежде, что мать не заметила его отсутствие. Ему не хотелось, чтобы она всю дорогу выпытывала у него все то, что он услышал.

***

К вечеру замок заполонили со всех сторон. С Большого Грота доносились звуки арф и голоса менестрелей, разносившиеся эхом по всей остальной обители. В такт им свистели тонкие флейты и глухие барабанные дроби. Под общий гул голосов и пьяных возгласов Альб вошел в зал, пытаясь привыкнуть к этой какофонии, какой не было уже очень давно. Отец не особо любил пировать, но ради своего друга и их общей победы пожелал устроить званый ужин и отметить. И показать свою невестку, конечно.

Большой Грот находился в самом центре Плачущего Утеса: стоит лишь подняться из подземелий, пройтись вдоль сада, пройти пару арок и вновь углубиться внутрь скалы. Долгий коридор приведет к двустворчатым дверям и откроет вид на огромную пещеру. На первый взгляд она может показаться простой неотесанной и доисторических времен: стены здесь были грубыми и острыми — такими их оставили работники очень много веков назад, когда прорубали в скале ходы и выходы. Другие короли не стали заморачиваться и оставили все как есть, только прикрыли некоторые углы и места полотнами и картинами. На высоком потолке каким-то чудом увесили массивную люстру, а напротив дверей, где расположились помосты для пирующих, длинные окна с массивными рамами пускали в зал свежий воздух, смешанный с каплями водопада. Но Большой Грот назывался так не просто из-за своей формы, но и из-за плотных стен, заглушающих рокот воды настолько, чтобы можно было спокойно слушать собеседника. Выйдя отсюда все звуки возвращались на свои места, и в смежных залах уже не было так тихо, как здесь.

Поэтому столь просторное и относительное комфортное место древние короли выбрали для приемов, пиров и танцев.

Альберик прищурился из-за тусклого желтого света и поскорее прошел к помосту, держась как можно дальше от центра пьяных танцев и пива, льющегося рекой. Он хотел было прошмыгнуть тихо как мышка, но перед ним внезапно вырос граф Тимет.

— Ваша светлость, скорее проходите на место, скоро его величество начнет свою речь, — Пьюнс чуть подтолкнул принца к столу, чем вызвал у него раздражение.

Да как он смеет к нему прикасаться и указывать что делать!

Альб был так зол на этого червяка, что не заметил, как прошел мимо отца. Но Гетиберт, казалось, вовсе забыл о своем младшем сыне и все внимание уделял не только Берту, но и Никомару, расположившемуся за соседним столом. Кажется, отец хвалил охотничьи навыки сына, а герцог рассказывал, как в старые времена охотился с королем, когда тот проходил обучение в Рабелисе.

Не оставалось сомнений, что Берта отправят именно туда. Это было очевидно так же, как солнечный день завтра. Гетиберт обожал Рабелис не только из-за воспоминаний своей юности, но и за вклад Никомара в случившуюся войну.

В книгах, которые читал Альб от современного летописца Глориса Цесия, было ярко и бурно описано то, что случилось в те годы. Даже слишком бурно. Но он был свидетелем того времени, и Альб ему верил.

У прошлого короля Гетороса, его деда, была неизвестная болезнь, которая снедала его в самом расцвете его сил. Когда он умер, на престол должен был взойти Гетиберт как его первенец. Ему было больше двадцати, но не было невесты, в то время как у его брата Майтуса уже был и брак, и сын.

Майтус всегда был шустрым и взбалмошным: в свои пятнадцать он уговорил отца отправить его в Рудий, который не был так обособлен как сейчас, но еще нуждался в торговой помощи. Салусы не интересовались благополучием самого холодного и сурового герцогства только потому, что не видели в нем перспектив, но благодаря умелой дипломатии принца герцог Конгелат заключил множество соглашений с девитайскими торговцами и даже наладил поставку шерсти и китового жира в Викурсий, в соседний континент.

И именно в Рудии Майтус решил жениться на дочери герцога, приобрел друга в лице наследника Фригора и после смерти отца, видя как ширилась и множилась его империя, решил заявить права на трон. Предлогом послужило отсутствие у Гетиберта мощного подспорья и наследников. Но Майтус ошибся — у его брата был Никомар. Не только родовая ненависть к рудийцам, но и политические убеждения заставили его вступиться за друга, собрать огромную армию и притянуть союзников из соседних герцогств.

Дальше все было проще — два года войны проходили перерывами, но битвы всегда были жестокими. Все знали, что кончиться должно смертью кого-то из претендентов. И Майтусу не повезло. Мощная поддержка рудийского флота не уберегла его от того, что произошло на Лунном поле.

Альб взглянул на Никомара. Всегда серьезное лицо герцога на этот раз скупо улыбалось. Собравшиеся морщины у уголков рта и глаз может и говорили о тяжкой ноше, но не обманывали наивный взгляд. Может он и не хотел казнить рудийцев при всех сегодня, но завтра, если ему это будет удобней, он передумает. Когда он хотел, то мог быть жестоким. Глорис Цесий об этом очень подробно поведал.

Он понял, что слишком пристально уставился на герцога, и отвернулся, пока стыдливая краска не залила ему щеки. Слуги уже наложили ему всякой всячины, но у него не было аппетита. Хруст костей на площади еще не выходил из его головы. Лицо одного из осужденного появилось на его тарелке, и Альбу стало вдвойне невыносимо.

А в чертоге всем было плевать. Приезжие на представление графы искали повод, чтобы обменяться новостями с остальными. Их жены молча оценивали друг друга и изредка бросали взгляд либо на королеву, ужинавшую в полном молчании и беспристрастии, либо на будущую королеву. Дети, а их было немало, кичились своими достижениями и хихикали, когда указывали на Альба. Или ему просто так казалось.

Невыносимо быть в собственном доме чужаком. В своей скорби он был одинок.

Гетиберт встал с места, и все менестрели разом замолкли. Он наполнил кубок отборным сантилийским вином и поднял его над собой, возвышаясь над всем залом не только в пору высоты помоста, но и величием, сквозившем в его грубом грудном голосе.

— Сегодня все были свидетелями совершившегося наказания. Пусть никто в моем королевстве не сомневается в моем правосудии и справедливости. Лик Единого дал мне власть для моего царствия, да и буду я в земном мире его дланью, чтобы нести свет, — и выпил.

Все повторили за ним.

— Я надеюсь, что мой сердечный друг полностью удовлетворен, — лукаво ухмыльнулся Гетиберт.

Никомар поднял уголки губ и бокал вина:

— Более чем, ваше величество. Я рад, что традиции моего дома так рьяно отстаиваются, а все ваши подданные могут на вас положиться..

— Жду с нетерпением, когда наши династии соединятся в одну, чтобы обратить в страх всех наших врагов, как это было много веков назад.

А вот про это Альб слышал впервые. И что же там было много веков назад? Учитель Ниакон не доставал ему настолько старые трактаты.

К несчастью для его любопытства обмен любезностями завершился и все продолжили пировать — объедать доверху набитые столы.

Посидев за столом столько, сколько требовали приличия, Берт пригласил Селению на танцы, а Альб и Дия остались сидеть над полными тарелками съестных деликатесов и скучающе наблюдать, как все упиваются праздником. Матушка не стала сидеть до ночи и ушла к себе в покои, зато отец наслаждался выпивкой. Одна из служанок принесла ему очередной кубок вина, и тот весело перехватил весь поднос, напоследок шлепнув девушку по ягодицам. Та стыдливо вжала голову в плечи и поскорее скрылась. Если Альбу не померещилось, то он уже где-то ее видел, только он не помнил, где.

Гул барабанов бездонным эхом отскакивал от стен Большого Грота, а флейты задевали нежные струны воздуха, вознося под потолок веселую песнь о коне и змее, которая вовсе не была веселой, но на каждом празднестве было принято петь именно ее. Второй круг танцоров вступил в центр зала, и под гремящие кружки и ложки начал выплясывать. Берт и Сел, уставшие и красные, разошлись каждый по своим кругам. Сел уже успела познакомиться с юными имитийскими графинями. Казалось, что вся дворцовая жизнь была создана только для нее. Одно ее жемчужное платье отливало всеми оттенками белого, став ярким пятном в этом подземном царстве. Альбу такие перемены были по душе. Она ему очень нравилась, что бы Дия там не говорила.

— Ты пробовал вино? — Дия подсела к нему за стол, чтобы он не выглядел так одиноко.

— Нет, не доводилось, хотя Берт пытался меня споить, — он смущенно пожал плечами.

Тогда она придвинула ему кубок и лукаво усмехнулась. Ее карие глаза горели огнем, от которого становилось не только жарко, но и невыносимо.

— А ты попробуй. Сантилийское черное — сладкое, а розовое — горьковатое, зато в нем пузырьки. Аметрин как-то раз попробовал розовое, так потом целую ночь не мог избавиться от икоты, вот смеху-то было!

— Неужели ты все из них пробовала?

— Конечно нет! Мама говорит, что я как леди должна знать каждое вино, но пробовать не дает.

Альб сомневался. Он видел, каким становился отец после выпитого — назойливым, шумным и грубым. Но Дия была такой настырной, а он — слишком расстроенным и любопытным, чтобы отказаться от шанса расслабиться. Придвинув к себе черное, он глотнул и распробовал его на вкус. Оно действительно было сладким и притупляло виноградную горьковатость, а еще отдаленно чувствовались ноты розмарина и специй. По горлу и груди сразу же разлилось приятное тепло, а голоса стали будто отдаленней.

— Ну как? — Дия внимательно прищурилась, оценивая в нем перемены.

— Мне понравилось, — на его лице растянулась блаженная улыбка. Хорошо что он не видел себя издали, а то подумал бы, что он стал слабоумным.

— Тогда я тоже попробую, — она выхватила бокал, глотнула и с причмокиванием выдала вердикт: — Фу, ну и гадость. Гранатовое и то вкуснее. А вообще я хотела предложить тебе одну игру.

Шум в ушах и правда стал как будто бы тише; голос Дии и вовсе шел как из-под воды. Музыкальный треск и топот ног перестали его раздражать, а долгожданный покой в горле настолько его расслабил, что он поначалу ничего не услышал.

— Что ты сказала?..

— Предлагаю тебе игру. Хочу преподать сестре небольшой урок. Если я попрошу тебя, ты поучаствуешь? Правила безобидные: ты уводишь брата из зала, а я предлагаю Сел пойти в сад.

— Зачем, если там никого нет?..

— А мы скажем, что ее ждет Берт.

— Мы устроим им свидание? — глупо улыбнулся он.

— Да нет же! Там будешь ты, а не твой брат.

— Зачем тогда нужна эта игра?

— Затем, потому что это забавно. Ты же поможешь мне? — она жалобно состроила глазки. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Тебе всего лишь надо увести его, пока я разговариваю с сестрой, а потом самому прийти в сад и устроить ей сюрприз. Вот она удивится!

Он согласился, хотя не понимал, почему Селению и Берта нужно развести, а не привести к друг другу. Но Дия сказала что будет забавно, а он ей верил. И вино внутри него уже вовсю разбрызгивало адреналин — ему хотелось действовать.

Дия повернула его в сторону брата, удостоверилась, что он в состоянии ходить, и растворилась в толпе у помоста. Альб для бодрости допил остатки вина и кинулся к Берту, которого окружили со всех сторон гости. А какие — Альбу было все равно. От них разило такой же выпивкой, все выглядели на одно лицо и как-то странно косились, когда он выхватил Берта под локоть и увел из зала.

— Эй, ты что, пьян? — Берт освободился из его хватки только тогда, когда они удалились на достаточное расстояние от Большого Грота. Сам он еле стоял на ногах и пытался хмуриться, но его потуги получались глупо и натянуто.

И Альб был не лучше: тупо смотрел на него, пока пытался сообразить, как быстро и безболезненно не дать брату вернуться обратно. Благо вино развязало ему язык, но не завязало обратно весь разум.

— Мама отправила меня на твои поиски, потому что в конюшне отвязали твою лошадь и дали ей отрубей с рыбой. Ты не думаешь, что у нее заболит желудок после такого ужина? Больше она не сможет надевать седло.

Берт уставился на него округлившимися глазами и проморгался: он искренне вдумывался в слова, чтобы понять смысл, которого не было.

— То есть как это

— Ну лошадь! — Альб нетерпеливо подталкивал того к лестнице, что у брата не было выбора кроме как начать спускаться к конюшням, которые находились далеко внизу, у выхода из замка. Если, конечно, он не забудет по пути, о чем говорил Альб.

От вкуса столь легкой победы у юного пьяницы закружилась голова и краска прилипла к лицу. Счастливый, что он выполнил поручение Дии, он кинулся в противоположную сторону и оказался в саду, на своей любимой каменной лавочке посреди редких зеленых кустов и кривых деревьев. Теперь он будет покорно ждать прихода Сел.

Но не прошло нескольких минут, как под чьими-то ногами зашелестел гравий, и из-за маленького фонтанчика показалась Сел, неловко осматривающая одинокий садик. Она теребила пальцы в перчатках — решение прийти сюда ночью и одной, без сопровождения, далось ей с трудом. Но увидев вместо Берта Альба она тут же насторожилась и тихо подошла. Только сейчас он заметил на ней шерстяную шаль и понял, как же на самом деле было холодно на улице.

Видимо он невольно улыбнулся своим мыслям, чем вызвал взрыв гнева у обманутой гостьи:

— Я так и думала, что это все подстроено! Маленькая противная нахалка! И ты туда же! — она топнула ногой, но не учла, что каблучок разметает по дороге мелкие камешки, а не угрожающе топнет. — Как тебе не стыдно, Альберик, играть в такие игры? Я думала ты умнее, чтобы не соглашаться на такие авантюры!

Впервые ее безмятежное лицо метало молнии, хоть и щеки залились стыдливым румянцем, и Альбу вдруг стало страшно. Мигом винные миазмы пропали из его головы и тела, отрезвившись холодным воздухом и искренним гневом. Чувство вины окатило его с ног до головы.

— Мне надо было предвидеть, что тайная встреча в саду ничем хорошим не кончится, — тем временем продолжала Сел, злостно сжимая пальцы рук. — Даже хорошо что здесь нет твоего брата, иначе я бы постыдилась за свое легкомыслие. Я очень, очень разочарована тобой, Альб. Тебе не стоило ее слушать. Она всегда делает пакости.

— Прости, — единственное, что вырвалось из его рта, потому что все остальные слова от стыда попрятались в закоулках его памяти.

Она ушла тем же путем, каким и пришла, бросив на него обиженный взгляд. Неподалеку раздались возмущенные голоса, но сразу же стихли. Пока Альб пристыжено сидел на лавочке, медленно осознавая что он сделал, рядом с ним тихо опустилась Дия — он понял это по ее тихим всхлипам, которые она пыталась сдержать.

Так они оба сидели в тишине сада, слушая гул водопада и журчание воды в фонтане за их спинами. Отдаленная музыка зала начала стихать, и только когда задул холодный летний ветер они прижались к друг дружке, чтобы согреться, и разорвали тишину.

— Как думаешь, я плохой человек? — спросила Дия, вытирая рукавом платья набегающие слезы и сопли.

Альб соображал все еще медленно и туго. Но на этот вопрос ответил сразу, не задумываясь:

— Нет, я так не считаю.

— Но я делаю плохие вещи и испытываю чувства, за которые Единый бы меня осудил. Мне впору быть плохой. Я причиняю людям только вред. Мне обидно, что Сел несправедливо забрала мой шанс на леопарда, выставила меня дурой, когда спасла из клетки, да еще получила в награду поездку сюда и все остальные прелести. А я чуть не заставила отца совершить тяжкий грех. Я хотела, чтобы хотя бы здесь она почувствовала мою боль. Но в итоге я испытываю ее сама.

Альб повернулся к ней. Она сидела, нахохлившись будто маленький воробушек, красная и заплаканная. Обиженная на весь мир. И не понимала, что такие же чувства испытывал и он, когда отец раз за разом выбирал брата, а не его. Когда все вокруг замечали только Берта, а не его никудышного младшего брата. Когда-то ему хотелось, чтобы и Берт испытал всю ту боль, что он вынес. Но брат не был в этом виноват. Ровно как и Сел. Но Дии он об этом не скажет. Когда-нибудь она сама это поймет.

Он только приобнял ее за плечи.

— Плохой человек не будет считать себя плохим, потому что думает, что совершает только благо. Ты уже не плохая.

— Она сказала, что лучше бы я умерла в тот день в клетке.

— Конечно она так скажет, ты же чуть не опозорила ее. Если бы ее увидели посторонние, то пошли бы слухи, о которых бы никто не хотел знать. Ей было так же обидно, как и тебе. Разве она не имеет на это право?

Дия промолчала, что-то обдумывая. Наверняка она даже не подозревала, чем могла обойтись ее безобидная, на первый взгляд, выходка.

— И нам тоже лучше здесь не задерживаться, — продолжил Альб. — Все уже разбредаются по покоям, твой отец будет тебя искать.

— А тебя?

Он проигнорировал вопрос и подал ей руку, чтобы та встала с пригретого места. Так они шли до крыла, ведущего как в ее комнаты, так и в его. Они остановились перед ее дверью, удостоверившись, что служанки еще не пришли после праздного ужина, и молча уставились друг на друга.

— Знаешь, ты совсем непохож на своего отца, — внезапно сказала она. Похоже, это был комплимент.

— А ты — на своего, — искренне ответил Альб.

— Ты так и не сказал тогда, что сделал мой папа во время войны.

— Да я уже и не помню что хотел сказать. Наверное, ничего важного. Да и что я мог рассказать? Ты и так все знаешь.

Он врал.

А Дия была слишком уставшей, чтобы придать этому значение. Она потянулась к дверной ручке, но тут же обернулась и обняла его:

— Ты самый лучший мой друг. Обещай, что мы вечно будем друзьями.

Он неловко и смущенно обнял ее в ответ, прикоснувшись щекой к ее макушке. Наверное этого не стоило делать в такой час.

— Обещаю. Мы будем друзьями вечно.

Тогда Дия быстро шмыгнула в покои, оставив его одного. Остатки вина полностью испарились в его голове, но оставили после себя неприятную боль и бессонницу. Он все пытался уснуть, ворочался с боку на бок, задергивал и снова открывал шторы. Ничего не помогало. Он сто раз пожалел о своем решении попробовать эту бурду — знал же, что ничем хорошим это не кончится!

Тогда он решил впустить в спальню свежий воздух и приоткрыл ставни. Глубокий вдох холодно наполнил его легкие.

Вид из окна выходил не только на краюшку сада — его отдаленную и укромную часть, скрытую за густыми ветвями буков, но и на коридоры и лестницы внизу. И поскольку это крыло было наполнено новыми поселившимися гостями, то он не удивился прошмыгнувшей к двери девушке. Только дверь-то вела в отцовские покои.

Альб протер глаза и внимательно прищурился. Проходили минуты, часы, луна уже медленно закатывалась за смотровые башни замка, а подозрительной девушки все не было. Тогда он решил, что ему показалось, если бы она наконец-то не вышла. И тут он ее узнал — это та самая служанка, с которой месяц назад разговаривала матушка и которая сопровождала отца на охоту. И именно она приносила сегодня поднос с вином.

Вот девушка, судорожно держа в руках изорванный подол платья, поднялась на этаж выше и постучалась в другие покои — королевы. Только вышла оттуда не задерживаясь, в накидке поверх испорченного наряда, и удалилась. Куда — Альб и сам не знал. Ровно как и то, что она делала у матери после посещения, — а он подозревал, какого характера, — отца.

С тех пор он осмотрел весь замок вдоль и поперек, но больше ее не видел.

Глава 6. Траур и величие

В главном чертоге Морской Твердыни было неспокойно.

Гравис сидел за столом, перебирая пальцами холщовую скатерть. Он косился на пустующее место рядом с ним и почти не слушал отца, громко возмущавшегося какой-то новости. Вокруг было не так много людей — какая-то челядь замка, подглядывающая из кухни, и несколько послов, не снявших дорожные плащи в пыли и грязи — настолько они торопились рассказать новость своему герцогу. Один из них, как заметил Гравис рассеянным взором, завязал на запястье ленту в знак скорби.

Теперь он вспомнил, что случилось.

— и он казнил их. При всем городе, — сказал посол.

Фригор от ярости кинул в стену кубок с элем, и тот с треском разлетелся на щепки, облив весь пол. Умарра и Негойра синхронно вздрогнули.

— Он сделал из этого праздник, больной ублюдок! — зарычал он в точности как медведь. — Его это забавляет!

— После этого он действительно устроил пир, — с тихой злостью и отчаянием добавил другой. — Пока они отмечали, мы быстро покинули столицу. У нас было подозрение, что он пошлет за нами погоню.

— Он бы не убил вас, — небрежно махнул рукой герцог и завалился на стул, сжимая и разжимая свои могучие кулаки, — иначе бы кто рассказал мне, что случилось. А Делицей?

— Краем уха мы услышали, что совет Гетиберта возмущен. Никомар сделал из них посмешища, когда вместе с королем принял нас и выдвинул свои условия. Он предлагал нам свои дерьмовые деньги, чтобы мы больше не совались в его владения.

— Как же это в его духе, — мрачно заметил Фригор, махнув рукой слуге, чтобы он принес ему новый кубок взамен разбившегося, — откупиться, тем самым решив все свои проблемы. Он недостаточно поубивал нас, чтобы наконец-то понять, что мы не нуждаемся в его подкупах. Но ничего, — он зло глотнул принесенный эль, — когда-нибудь у него все равно закончатся его золотые запасы и ничего не останется.

Гравису показалось, что под рукой отца кубок — на этот раз жестяной — снова затрещал. Его густая рыжая борода и щеки словно налились кровью. Упоминание Делицеев в их доме было как красная тряпка для быка. Даже королевская семья не вызывала у Фригора большее отвращение, чем Никомар. И дело было не только в прошедшей войне, где они оба были по разные стороны, но и в очень давней родовой вражде, корни которой уходили далеко вглубь истории. Гравис этим не интересовался.

Собственно, он больше ничем не интересовался за прошедшие полгода. В его жизни была только скорбь и боль потери. И рана еще кровоточила, не желая затягиваться.

Тот день, когда он привез Хоррена обратно в город, показался ему предательски длинным. Его подобрали изнеможенного и дрожащего у ворот, но он не захотел расставаться с братом и сам вез за собой разваливавшийся плот, который он смастерил. Улицы были полны народу, а он задыхался от грубой скорбной волны, которая сбивала его с ног их взглядами и стонами. Он сам вез свой груз, чувствуя всю вину случившегося. И этот груз до сих пор не спал с его плеч.

Когда он остановился за воротами замка, то не смог посмотреть в глаза Фригору и Негойре. Он не любил сварливую любовницу отца, но ее безумный крик боли пронзил его сердце насквозь. Она оттолкнула его, чтобы поднять из-под трупа леопарда тело Хоррена — замерзшее, серое, бездушное. Губы отца неумолимо сжались. Руки Умарры притянули Грависа к себе в тепло.

Янора прибежала как только затрубили трубы на воротах города. Ее крик боли смешался со словами Негойры и оставил в его сердце раны больнее, чем когти леопарда:

— Ты убил его! Это ты во всем виноват! Как ты мог позволить моему сыну умереть?!

Да. Он виноват. Он не остановил его, когда была возможность, даже не попытался. И даже не сам отомстил убийце — холод сделал это за него. И даже не добил котят — из жестокосердия или милосердия? — он и сам не знал.

Он братоубийца и не достоин находиться здесь. Лучше бы он умер вместо Хоррена. Лучше бы он лежал там, на плоту. Лучше бы он не видел слезы на щеках сестры.

— Я не хотел, — молвили его губы, потому что голос ему отказал.

Будет ли отец его ненавидеть за это? Он любил Хоррена и возлагал на него большие надежды, ведь он был его первым долгожданным сыном. Всю дорогу до дома Гравис не думал об этом, а теперь эти мысли бросили его в пот и страх. Если он примет решение его изгнать — он будет только рад. Пусть он возьмет на себя всю ответственность и сам будет нести ношу убийства, если всем от этого будет легче.

Но вместо этого Фригор положил могучую руку ему на плечо и при всех зычно объявил, чтобы его услышали как в замке, так и за его пределами:

— Мой сын прошел испытание и привез шкуру леопарда! Да благословит его Единый, теперь он настоящий мужчина и наследник нашего славного рода!

Его голосу вторили трубы. Люди, стоящие за открытыми воротами, радостно взревели. Теперь скорбь по убитому была всего лишь тенью, которая растворилась, как только взошло солнце — солнце его новой жизни. От этого Гравису стало не по себе. Он не считал это правильным. Они не должны были радоваться тому, что он вернулся, — так ему думалось.

Фригор подошел к Негойре, но та не подпустила его к сыну, с ненавистью прошипев ему что-то в лицо. Он ничего не сказал и равнодушно отпрянул от трупа, словно его никогда и не существовало. Конечно, ведь Хоррен не прошел испытание — не вернулся назад живым и с трофеем. А для Конгелатов это был позор.

Гравис возненавидел традиции своего народа, которые позволяли думать, что убитые мальчики, не справившиеся с жестокими морозами и всеми опасностями лесов, всего лишь слабаки, недостойные жить.

Вспоминая тот день, к нему раз за разом возвращались ярость и отвращение. Он винил не только себя, но и леопарда, из-за которого его брат пожертвовал жизнью.

— Сколько убитых? — спросил он внезапно; ему показалось, что он зарычал.

Все удивленно повернули к нему головы.

— Пятеро, — ответил посланник. — Одного из них я знаю — Храмн Острый Серп. Он часто охотился в Рабелисе на леопардов. В этот раз ему не повезло

Гравис навострил уши. Тот самый Храмн, который отдал карту брату? И он тоже мертв Его охватили злость и отчаяние. Да разве человеческая жизнь и жизнь зверя равноценны, чтобы за убийства первых убивать вторых? Это же просто зверье, животное, которое нападает не думая. Как законы их государства дошли до того, что теперь они казнят людей взамен освежеванной шкуры? Теперь пятеро семей лишились своих сыновей, братьев или отцов.

Про котят, оставшихся без матери, в тот момент он не думал.

— мы пока выясняем имена и фамилии остальных. Как только узнаем, то передадим тела их семьям для захоронения.

— От меня вручите им золото, — сказал Гравис, — то подаренное на мои именины. Их семьи потеряли кормильцев, теперь им придется туго.

— Хорошо, мой герцог.

Фригор с одобрением посмотрел на сына, но ничего не сказал, пока зал не опустел. Нетронутый завтрак и выпитый эль унесли. Морская Твердыня была настолько большой и пустой, что Гравису становилось вдвойне одиноко. Он снова взглянул на пустующее место рядом с собой, но отец вовремя отвлек его, пока он не стал вновь вдаваться в самобичевание.

— Они говорили про Миренда Сапраса. Странно, что его обвинили в том же, в чем и нас.

Гравис вспомнил обрывки доклада. Про Хранителя Печати ходило не так много слухов и новостей — тот был довольно скрытным и держал личную жизнь при себе. Когда-то давно поговаривали, что он спит с самой королевой, но вряд ли это было правдой. Гетиберт хоть и был идиотом, но не до такой степени, чтобы смотреть на измену жены сквозь пальцы.

— Наверное, он оказался неугодным, и его подставили, — Гравис пожал плечами. — Поэтому от него так быстро избавились, не дожидаясь приезда Делицеев. На одного врага меньше.

— Совет скоро сам перегрызется, — Фригор довольно повел мышцами, хрустя позвонками и костяшками. — Но Никомар хитер. Я уверен, королек предлагал ему пост Хранителя, как только он освободился, но тот не принял его, чтобы в очередной раз не злить совет. От него и так не в восторге, а заполучив еще большую власть его и вовсе возненавидят. Но это вопрос времени. Его дочка и принц помолвлены. Что ему пост Хранителя — у него будет вся корона. Тогда нам всем придется туго. Пятерыми трупами мы не отделаемся, он захочет убить нас всех.

— И что нам делать?

— Был бы сейчас Майтус или то, что он нам оставил — тяжело и злостно вздохнул Фригор, расхаживая перед помостом. Волчья шкура на его массивных бугристых плечах болталась в такт его шагам. Хоть за окном был конец лета — самое теплое время года — в замке все равно стояла зимняя прохлада. — Он всегда знал, что делать. У него был необычный стратегический ум, позволяющий думать на несколько шагов вперед. Я многому у него учился, хотя во времена его учения он был зеленым юнцом, а я правил Рудием один.

Он остановился у свисающего полотна, на котором были вытканы силуэты его короля и королевы, погибшей сестры. Краски потускнели, местами ткань обуглилась из-за горящих рядом факелов, но гобелен все так же вызывал в каждом из Конгелатов трепет.

— У нас связаны руки, нет наших боевых кораблей и войска, каждый наш шаг контролируют, — Фригор обернулся к сыну, его голубые глаза горели огнем. — И нам нужен тот, кто изменит этот порядок и даст Рудию и нашему народу возвыситься. И на тебя, как на будущего герцога и моего наследника, падает вся надежда. Хоррен мертв.

При этих словах Гравис вздрогнул. С того самого дня они ни разу об этом не говорили. Похороны прошли в тишине, а траур был настолько болезненным для него, что он никогда не думал поднимать эту тему.

Теперь призрак брата будто ускользнул от него, а Гравис хотел тщетно поймать и оставить его у себя. Он не хотел принимать этот жестокий мир и отсутствие в нем Хоррена. Но отец безжалостно продолжал.

— Ты знаешь, я тоже терял братьев. Двое из них не вернулись с испытания. Я научился жить дальше, и тебе нужно. Такова цена твоей силы. Пора менять траур на величие и приниматься за работу. Мы отправимся с тобой в графства твоих будущих земель. Получше познакомишься с каждым своим поданным. Хотя бы с частью из них, кто сохранил нам верность и не прогнулся под Салусов. Отправимся через пару недель. Осенью по морю доплывем быстрее.

Гравис кивнул, хоть и не осознавал до конца того, что от него требуют. Какие графства, какие замки? Только недавно все были в Морской Твердыне на празднике. Время после того дня протекало слишком быстро, слишком. Тренировки на мечах и на корабле смешались в одно сплошное месиво из ударов и ран. Охота стала болезненной, а страх встретить леопарда — угрожающим. Родной дом казался ему чужим, и даже отец, чью похвалу он хотел завоевать, теперь не имел значение.

Он думал, что мужество, пришедшее к нему после испытания, даст ему силы пережить свое горе. Только ему никто не сказал, что мужчиной становятся не сразу.

Гравис и сам не заметил, как покинул зал и поднялся к себе в комнату. Дверь напротив была заперта. И больше никогда не откроется. Затворившись у себя в покоях, он устало съехал вниз. Ничего в комнатах не говорило о том, что здесь кто-то жил. Он редко пускал сюда слуг, и на тумбах с полками лениво собрался толстый слой пыли. На полу на шерстяных коврах были разбросаны вещи и сапоги. Свечи данным давно превратились в гору расплавленного воска. Легкий ветер задувал из оконных ставень и разбрасывал письма со стола, прилетевшие со всех концов Рудия не так давно. Его радовало, что не только он не забыл о Хоррене, но и все герцогство помнило своего правителя.

Только-только слабое утешение тронуло его сердце, как взгляд зацепился за пятнистую шкуру, свисающую со стены. Он вздрогнул. Отец сам освежевал тушу и приколол трофей. Странно, что он не вывесил ее на всеобщее обозрение, а оставил здесь. Гравис редко смотрел на нее, но сегодня ему было по-особенному тоскливо. Ненавистные ему остатки животного заставляли кипеть его кровь. Лежащее в углу ожерелье Яноры, подаренное им с братом за день до испытания, как бельмо на глазу вылезло именно в этот момент. Гравис яростно кинул его в шкаф, чтобы больше никогда не видеть, и невольно заплакал, подавляя крик в горле.

Хотелось бы ему разодрать себе глаза, чтобы не видеть ежедневное напоминание своей боли. Только они еще были ему нужны — наказ отца был беспрекословен.

***

Весь остаток лета в Рудии проходил однообразно. Квиетское море в этот период всегда было спокойным, и мирные торговые ладьи и простые рыбаки без страху выходили в его просторы для ловли форели, сельди или акул. Последние были не просто деликатесом, но и дорогим трофеем для продажи. Считалось, что акульи зубы приносили в дом удачу. Помимо охоты все готовились к скорым холодам, уже чувствовавшимся на губах. На городском рынке освежевывали пойманные туши белок, зайцев или горностая для полушубков или рукавиц. Мешки с зерном, которыми могли похвастаться далеко не все, особенно соседние с берегами моря графства, скупались моментально. Кузнецы днем и ночью точили крюки для рыбалки и затупевшие ножи.

В этом году Гравис не принимал участие в отцовской охоте и остался в замке. Вся свита Фригора уехала в Бурый лес за олениной и кабаниной для копчения и засаливания. Их можно было не ждать весь месяц. Чтобы хоть чем-то себя занять, Гравис решил вспомнить уроки на мечах. На небольшом дворике, их с братом месте, никого не было. Солнце еле-еле занималось на горизонте и даже кухня не шумела, как это было всегда.

Что ж, тренировочный клинок не остер, зато подходил к его рукам. Хоррен владел им беспрекословно. Гравис бы никогда не сравнился с ним в ловкости, он любил идти на врага тараном и сносить с ног топором, а не гарцевать по полю и искать, куда бы ударить. Наверное, усиленные тренировки были его последним способом почувствовать брата рядом. Порой он пропадал здесь целыми днями, пока мать или слуги не находили его спрятанным от ветра в корнях одинокого сухого дерева, изнеможенного и усталого. За лето он потерял последние детские черты, скулы его заострились, щеки впали, и упругие мышцы рук стали чем-то само собой разумеющимся.

Когда его тут не было, его можно было найти на корабле.

По итогам войны король Гетиберт лишил Конгелатов военного флота и перенаправил его под руководство своих людей на северном берегу Имитии. Все это время рудийцы довольствовались торговыми ладьями и небольшими одномачтовыми суднами, которые отправлялись в Девитай, нагруженные мехами, сталью и ценными бревнами бурой сосны, которой в Рудии было в изобилии. Какая ирония, что столь крепкая и прочная древесина росла там, где ее нельзя было использовать. За бурую сосну другие герцогства были готовы резать себе глотки.

Когда-нибудь придет время, и Рудий снова сможет иметь свой собственный флот. И когда-нибудь у Грависа будет свой корабль, который сможет бороздить моря. А пока он довольствовался старым крепышом: учился завязывать узлы, поднимать паруса и понимать, когда и куда повернуть руль. Это занятие нравилось ему больше всего. Только в море он чувствовал себя по-настоящему свободным, вдали от запретов и рамок.

Он поднял меч, чтобы прочувствовать его каждой мышцей своего тела. Он рассекал воздух быстро и безжалостно. Тупым концом, конечно, не ударишь — только по сухой древесине, но ему не нужна мишень. Все его внимание было устремлено на свои отточенные временем и усилием движения: куда ступают ноги при выпадах, как он балансирует вес при прыжках, куда смотрят его глаза. Ни одной ошибки, ни одного промаха. Хоррен отвлекался на простые вещи, и это его погубило. С Грависом такого не будет.

— У тебя получается не хуже отца, — позади раздался голос сестры.

Янора, заведя руки за спину, с любопытством смотрела, как он упражнялся. На ней было обычное платье с ситцевым передничком, голубизна которого подчеркивала ее глаза. Когда-то они светились счастьем, а теперь они были подернуты пеленой печали. Блеск ее медовых волос пропал от горя, а кожа потускнела. Если Гравис нашел в себе толику силы скрывать от всех свою боль, то Янора показывала ее всем без исключения.

На свою фразу, оставшуюся без ответа, она ответила скромной улыбкой и показала корзинку с едой, позаимствованную с кухни.

— Ты встал очень рано и я подумала, что ты захочешь позавтракать.

Было видно, чего ей стоило сюда прийти. Этот скудный садик с кривым деревом был священным местом для ее братьев, а заявившись сюда без спросу она будто вторгалась в нечто личное, чуждое ей. Но Гравис об этом даже не подумал и ласково улыбнулся.

— Пожалуй, стоит взять перерыв. Пойдем, позавтракаешь со мной.

Он отложил меч и пристроился у корней бука. Пока Янора, скромно улыбающаяся, раскладывала по прихваченному полотну принесенные лакомства, Гравис привел себя в порядок: вытер со лба пот, снял мокрую рубаху и надел новую. В конце лета ветер уже был по-осеннему прохладный и простудиться стало проще простого.

Когда завтрак был накрыт, они оба сели на траве и голодно вгрызлись в мягкую копченую рыбу и сушеные яблоки. Гравис и сам не заметил, насколько был голодным; казалось, что утро занялось не так давно, а время уже близилось к обеду.

— А ты чего встала так рано? — спросил он, когда выпил целый мех с водой.

— Не спалось. Я увидела тебя из окна и подумала, что ты еще не ел. Пока Сейр не было, я решила быстро выпотрошить ее запасы, — вины в ее голосе не было.

Как же давно они не сидели вот так вместе, вдвоем, когда вокруг никого не было. Гравис понял, что все это время он скучал по ней. Потеряв Хоррена, его глаза и сознание стали слепы к миру вокруг; все стало серым и тусклым, и только Янора — яркая девочка с неунывающим оптимизмом — позволила ему заново обрести зрение. Все это время она была здесь, рядом, и будто отсутствовала. А всего лишь надо было посмотреть по сторонам и увидеть, что он был не один.

Видимо, в его красноречивом молчании были произнесены самые заветные слова, потому что Янора внезапно разразилась тирадой:

— Ты закрылся в себе, брат. Тебе больно, я знаю насколько, но ты будто наказываешь себя. Ты не виноват в смерти Хоррена. Не виноват. Даже те несчастные ожерелья не смогли бы его уберечь.

Она дышала огнем, от которого Грависа вновь бросило в дрожь. Впервые за все время из ее уст сорвалось это имя. С похорон они ни разу не говорили о случившемся — в своей боли каждый был один. И сейчас ему было непривычно, что кто-то иной разделяет с ним его чувства.

— Все равно я должен был его остановить, — сказал он тихо. — С самого первого дня испытания он твердил про леопардов. Я должен был отговорить его и убедить следовать нашему изначальному плану, но я этого не сделал. И я виноват.

Янора подсела к нему поближе и положила свои горячие маленькие руки на его щеки, притянув к себе острое и кающееся лицо.

— Виноват не ты, а наши традиции. Если бы не испытание, ни Хоррен, ни остальные мальчики не погибли бы. Но они будут умирать каждый год и каждый год их будут оплакивать. Скажи, в каком-нибудь другом герцогстве имеются такие же зверские обычаи посылать детей на смерть?

Вопрос был риторический. Она злилась, но не могла выплеснуть свою злость и беспомощно мяла подол платья, смотря в землю.

— Только на наших землях детей отправляют на убой, — проговорила она так, будто из ее уст сорвалось нечто запретное. — Не зря говаривают, что в Рудии живет одно зверье. Мы и есть звери, раз позволяем традициям управлять нашими жизнями.

Гравис не знал что сказать — у него не находилось слов. В этом ключе он никогда не думал. Отец взращивал в них любовь к своему дому, беспрекословному повиновению, поэтому такая инородная мысль никогда бы не смогла вырасти в его мыслях. А вот у Яноры проросла и дала плоды. Гравис вкусил этот созревший плод и понял, что она была права, но не хотел этого признавать — ему было проще думать, что виноват он, а не его родной дом, пусть и жестокий.

Ни в одном герцогстве не было обычая посылать собственных детей на верную смерть ради каких-то трофеев, потому что ни одно из них не боролось каждый год за выживание. Дети Рудия учились жить, не имея ничего; они закаляли холод в собственных сердцах. Те, кому это удавалось, имели право на жизнь здесь. А кому нет — везло меньше. Либо они выбирали другое место для гнезда, а это случалось редко из-за предвзятого к ним отношения остальных уголков государства.

— Хоррен был беспечен и это стоило ему жизни, — опустошенно сказал он, — был бы он герцогом, это стоило бы ему всего. А для Рудия это означает скорую смерть.

Янора отшатнулась от него.

— Ты говоришь совсем как отец, — в ее голосе не было слышно ни ноты прежней теплоты.

Он и сам не заметил, как перенял родительские мысли. Это его одновременно ужаснуло и ничуть не удивило.

— Послушай, сестренка, — он взял ее нежные руки в свои огрубевшие большие ладони и крепко сжал, — ты видела, что сделал король с нашими людьми — как он казнил их из-за какого-то пустяка. Мы, рудийцы, для всех грязь под ногтями, шелуха, которую можно топтать и унижать. Война давно прошла, а нас все еще считают предателями. Наши традиции делают нас непобедимее. Только так Рудий может выжить и никак иначе.

Он видел детей, проходивших с ним испытание. Видел и их трупы. Может их смерть была слишком жестокой, но зато в их рядах остались только самые сильные и смелые воины. Так было нужно — и он вбил эту мысль, как детишкам вбивают в голову покорить волка, а не бежать от него.

— Но ведь можно придумать другой способ — Янора тяжело вздохнула и прислонилась к его плечу, будто разговор выжал у нее все силы и теперь она не могла сидеть сама. — Это слишком жестоко. Слишком жестоко отобрали у меня брата, а у матери — сына. Она совершенно сходит с ума, и легче ей не становится.

Не то что бы Гравису было жаль Негойру — моментами даже наоборот, он упивался ее горем, когда сам скорбел всем сердцем. Наложница отца всегда относилась к нему как к лишнему, чужому, всегда принижала и ненавидела, не говоря уже об Умарре — свою соперницу за мужское сердце она всегда пыталась выжить из дома. Она боялась, что законнорожденный Гравис заберет у Хоррена ее надежду на возвышение несмотря на то, что рудийские обычаи не разделяли законных детей и бастардов; они все были едины. Но в женское сердце, полное страха, вряд ли что-то вобьешь. Так они и жили все эти годы — грызясь за наследство, на которое Гравис даже не претендовал. Пока не случилась смерть всеобщего любимца и наследника. Это была кара, ниспосланная Негойре за ее слишком жадные амбиции.

Но все это, конечно, сказано не было. Он не хотел обижать единственное родное существо, которое у него осталось. Прижавшись к друг дружке, они долго сидели в тишине, вслушиваясь, разве что, в музыку ветра и шум бурных волн. Гравис крутил меж длинных костлявых пальцев ее рыжие кудри — мягкие и пушистые, как кошачья шерсть, и было в этом что-то, что делало его счастливым и безмятежным. Как же давно он не испытывал такого покоя.

— Как твоя охота на птиц? — внезапно спросил он, поняв, что все эти месяцы отдаления он ни разу не интересовался ее жизнью.

А она была рада говорить о том, что отвлекало ее от тяжких дум, и защебетала, словно сама была говорливой птичкой:

— Успела уловить новые виды, пока еще никто не улетел зимовать в другое место, и собрала перышки для моей коллекции

Гравис не понимал и половину из того, о чем она говорила — ему было просто приятно слушать что-то кроме своего ломаного хриплого голоса. И он бы все отдал, чтобы слушать только Янору, но его надеждам не суждено было сбыться.

— Янора, что ты там делаешь? А ну иди сюда, немедленно!

Сестра вздрогнула и подняла голову. Негойра стояла у двери в погреба, яростно сжав губы — теперь они были одной тонкой линией. Ее черные кудрявые волосы были взлохмачены сильным порывом ветра и оттеняли ее белоснежную кожу. Изящные брови сдвинулись в хищном и злом выражении, вкупе с темными кругами под глазами все это выглядело весьма жутко. И жалко.

— Не смей якшаться с этим ничтожеством! — прогремела она снова.

Янора виновато посмотрела на Грависа, но он ничуть не расстроился, только мягко мотнул головой, чтобы она не беспокоилась о нем.

— Идем, не то она раскричится на весь замок.

Но в его груди глубоко под сердцем закипала юношеская ярость. Он наскоро прибрал их место завтрака, взял меч и направился в сторону Негойры под руку с сестрой. Было очевидно, что своим состоянием та пугала даже собственную дочь.

Как только они оказались с глазу на глаз, женщина грубо взяла Янору за руку, как будто силилась ее оторвать с концами, и зашипела:

— И даже не думай к ней приближаться. Моего сына ты погубил, но дочь не позволю. А тебя я запру в четырех стенах, чтобы не шлялась где попало!

Янора выносила все со стоическим достоинством, закусив губы до крови. В ее взгляде была такая сталь, которой мог бы позавидовать сам Гравис, и меж тем глубокий стыд. А сам он закипал все больше.

— Будешь так с ней разговаривать, я сообщу отцу, — процедил он, с трудом сдерживаясь.

— И что он по-твоему сделает? — Негойра с вызовом подняла брови.

Казалось, что до испытания, каких-то долгих полгода назад он был младше, слабее и куда терпеливее, чем сейчас. Он больше не ощущал себя щуплым юнцом, который из страха за свое будущее трудился и учился воинским азам. Он вытянулся на добрые две головы, теперь возвышаясь над Негойрой и смотря на нее сверху, сухие мышцы облепили его кости, и он чувствовал невероятную силу в своих руках. Одним движением он мог свернуть ей шею. За все тяжести, которые пришлось пережить его матери, за все колкости, оставшиеся без ответа, за тот клин, который жадная до власти наложница пыталась вбить между братьями. Хоррена больше не было, теперь его ничто не останавливало.

Наверное, во всем его виде проскальзывало нечто такое, что заставило Янору легонько коснуться его руки, чтобы успокоить. Ее доброе лицо умоляло его не делать того, о чем он подумал яростно вздыбив ноздри и сжав кулаки. И он не посмел, бросив только:

— Не знаю, но я могу в один момент не сдержаться и отрезать тебе язык за твои слова. Помни, что говоришь с будущим герцогом.

Это ударило Негойру больнее всяких замахов. Она отшатнулась, но не позволила своей ненависти трусливо сбежать. Потащив за собой Янору, она оставила шлейф из невысказанных угроз и намерений, которые точно совершит в другое время, когда придет час. И Гравис его ждал.

Пусть в этом поединке она не выиграла, но насолила ему по-другому, когда действительно заперла Янору в ее покоях и не выпускала. Гравис жаловался на это отцу, но тот отмахивался, впрочем, как и всегда: так было со всеми конфликтами, случавшимися в семье. А идти против Негойры одному значило удвоить наказание сестры. Он решил, что будет навещать ее, как только сможет тайком брать ключ или посылать письма через кухарок и слуг. А чтобы про их содержимое не прознала Негойра, было решено придумать свой шифр, который знали только они вдвоем. Янора любила птиц. Они и послужили им буквами. Бумаги, испещренные каракулями о птичьих повадках и оперениях не были никому интересны, поэтому обмен письмами совершался часто и очень охотно. Никто кроме них не знал, что сквозь певчие позывы зяблика Гравис узнавал у сестры что она делала, а в списке добычи беркутов и ястребов он перечислял, как готовился к своей поездке по графствам Рудия.

Так прошел этот маленький кусок лета. Вскоре приехал отец со своей охоты. Наступила осень, и меж тем на плечи Гравису легла новая ответственность. Наступило время уезжать — впервые он так надолго покидал свой дом. Его не страшила бурная погода, в ней он находил утешение. За Янору и мать он тоже не беспокоился, они займутся приготовлениями к скорой зиме.

За день до отплытия он пришел на могилу брата. За замком, где кончался город и возвышались сосны и клены Бурого леса, вилась узкая тропка, спрятанная под пожухлой листвой. Она вела на небольшую поляну, своего рода семейный склеп, со всех сторон огражденный низкоруслыми можжевеловыми кустами. Никаких статуй, никаких надгробий — только присыпанные холмики, деревянные столбики с именами и памятные вещи покойных. Рудийцы не кичились богатым убранством своих склепов, для них это было бесполезной тратой денег, ведь зачем мертвецам вся эта роскошь? Вместо этого они складывали более памятные и дорогие сердцу вещи.

Кладбище было небольшим несмотря на то, что Конгелаты жили на этой земле испокон веку и считались одной из древнейших семей Адантии. Большинство из их родословной погибали в море — на китовой охоте, в путешествиях или после нападения пиратов. Другая часть кончала на чужих землях во время жестоких войн, а рудийцы вели их охотно и часто. Вот и осталась лишь малая толика погребенных, чьи души могли упокоиться в своем родном доме.

Гравис нашел холмик брата одним взглядом и по выученной привычке нагнулся над ним, чтобы убрать опавшие листья и прочий мусор, который занес ветер. Все это он делал с заботой и любовью. Под хрустящей грудой он обнаружил рукавички — те самые, которые дала Негойра перед испытанием. В прошлый раз, когда он сюда приходил, их не было. А он все думал, что обронил их по пути домой он положил на них камень, чтобы те не улетели, когда зимние морские ураганы начнут бойко завывать и сбивать с ног, и сам повесил на деревянный столбик, крепко перевязав, ожерелья Яноры. Свой и брата.

Осень только-только наступила, а ее уже будто и не было. Среди коричневой грязи и бурых красок рыжая макушка Грависа выделялась ярче всего. Будто увядающий клен сбросил свой последний листик, которому было суждено так же почернеть, как и всем остальным.

— Я завтра отплыву, — он сел на землю, скрестив руки на коленях, будто вел обычную братскую беседу, — отец сказал, что мне надо знакомиться с моими землями. Сказал, что начнем с Рейльда, помнишь, мы собирались туда? — он усмехнулся. — Мы бы все равно туда не дошли. Но ты не унимался и шел вперед, будто знал, что идешь к смерти.

Его глаза потемнели. Он опустил голову и постарался удержать в груди всхлип. Хватит! Хватит пускать слезы! Хватит траура! Он прошел испытание и стал мужчиной, а мужчины не должны выказывать слабость. Пора, пора менять траур на величие. Пришло его время.

— Я был рожден для того чтобы править, — сказал он дрожащим голосом, будто убеждал сам себя. — Я чувствую это. Ты бы меня понял. Я хочу только добра нашему дому и безопасности. Мне скоро шестнадцать, а это значит, что я должен скорее перенять бразды правления. И взять в жены славную девушку.

От последнего у него перехватило дух — не из страха сковать себя несчастливым браком, а из страха, что вот она — коварная черта взросления. Вот она, настоящая и не обратимая; последствия его победы. Хоррен, наверное, был счастливцем, раз ему не приходится это переживать.

Еще немного побыв с братом, вслушиваясь в игру ветра сквозь скрип покачивающихся деревьев и глухие стуки дятла, скоро он вернулся обратно. А на следующий день уже грузил поклажу на их небольшой торговый корабль, который с наступлением зимы теперь служил ценным звеном в цепи морских путей. Он покидал дом не с горечью, но с глубоким ощущением новой ответственности.

Рудий был большим герцогством, но половину их земель занимали бескрайние леса и небольшие широкие горы, пролегающие у границ с Имитией. Половина графств кучковалась у берегов моря, чтобы иметь неограниченные выходы к их надежному и иногда единственному пропитанию, а другая половина в местах, где были реки или обширные поля для выращивания хоть каких-то зерновых культур — ячменя, вики или ржи. И дорога до соседей занимала не так много времени. Самое ближнее, графство Фрольд, лежало в двух днях пути.

Рейльд был дальше и куда весомее по влиянию, чем все остальные. Как говаривал отец, теперь граф Норхат — старый медведь, просыпающий остаток жизни в своей берлоге, но раньше он стоял бок о бок с принцем Майтусом и давным-давно воевал с пиратами, бороздящими Квиетское море и близлежащие острова в поисках добычи. Норхат не отрекся от клятвы верности своемукоролю и так же как и Фригор не признавал Гетиберта. Чудо, что его вообще оставили в живых, ведь у Салуса не было никаких причин этого делать. Возможно, теперь старик действительно не представлял никакой опасности на военном поприще, когда потерял половину своих людей и ногу. А вот его язык и острый ум Гравису только предстояло испытать.

Волны Квиетского моря били по мощным бокам корабля, раскачивая его из стороны в сторону и намереваясь сбить с курса, но неумолимо несли их вперед. Хмурое темное небо угрожающе клубилось над ними: скоро придет первый осенний шторм. Темно-синие паруса со знаменем Конгелатов пришлось опустить, и Гравис охотно помог команде корабля. И только когда берег пропал с глаз, он смог вздохнуть полной грудью и отрезать в себе тоску по дому, сестре и брату. Он не знал, сколько времени займет у него это важное путешествие, да и не хотел считать дни. Ему нужно было сосредоточиться на своей работе — наблюдении.

Благодаря бурной погоде они добрались до Рейльда чуть больше чем за неделю, тогда как на лошадях это заняло бы вдвое больше времени. Городок был таким же как Акнивис, только поменьше и располагался на двух берегах реки, вытекающей из моря. Каменный замок или Плавник, как его величают, возвышался на скале, черные знамена с акулой бешено метались по стенам от урагана.

Река была достаточно широкой, чтобы вместить в своем русле два ряда кораблей. Сначала они проплыли через одни ворота, потом через другие, и вот их корабль пришвартовался в гавани. Ожидающий экипаж домчал их до крепости. Ром Норхат встречал их со всей семьей и дворовой свитой.

— Добро пожаловать, Фригор, — граф басовито поприветствовал и склонил голову. — Здравствуй, юноша.

Норхат и правда был как медведь — широкий, большой, косолапый из-за отсутствующей ноги, которую заменял деревянный колышек, но улыбка у него была акулья. Хищная, оценивающая, холодная. От нее у Грависа пробежали мурашки, хотя он был одет в теплый полушубок, но он не подал виду и кивнул.

Пока главы семейства обменивались приветствиями, Гравис беглым взглядом рассмотрел семейство Норхатов. У Рома было несколько жен, хоть это и противоречило вере Единому; Гравис бы сказал, что здесь попахивало «отверженными» — кучкой культистов, поклонявшихся второму божьему лику. Рудийцам не запрещалось иметь наложниц, наоборот, чем больше их было, тем сильнее считалось семя мужчины. Но в женах они могли иметь только одну единственную. И детей у Рома было куча — от мала до велика, будто весь замок только в них и был.

Одна из девушек с темно-русыми волосами и веснушками по всему лицу, графская дочь, улыбнулась Гравису. Он кивнул, и чтобы долго не отвлекаться на мелочи, устремил все свое внимание на отца.

Им устроили добротный пир — столько меда Гравис еще никогда не пил. Оказалось, что у Норхатов была своя пасека. Вот еще одно знание, которое ему может пригодиться. Ближе к вечеру, после танцев и музыки, Гравис удалился в свои покои. Ему выделили просторные комнаты, и тут даже был балкон, выходящий на дальнюю часть замка с небольшим прудом, от которого исходил пар. В Морской Твердыне их не было, потому что замок был длинным, а не высоким.

Каждый день отец занимал его делами. Каждый божий день. Гравис должен был обойти город, чтобы он был на слуху у своих подданных, должен был узнавать, как обстоят дела с торговлей. Он впитывал в себя все ценные сведения как мох воду. Здесь Конгелатов уважали и почитали, поэтому у него не возникало с этим проблем. Его тут любили. И ему нравилась эта любовь.

Граф был с ним почтителен и всякий раз за ужином выводил на беседы. Светские ритуалы Гравису были не по душе, поэтому когда он мог, то постоянно сбегал. Но когда его заставали врасплох многочисленные дети Рома — тут уж было никуда не деться. Особенно, если это была Вьюр — та самая девушка, улыбнувшаяся ему в первый день. Она была его ровесницей, а может чуть старше, высокая, длинная как тростинка. И у нее были радостные веснушки — весьма редкая черта в здешних мрачных местах, где почти не было солнца.

Иногда она заставала его в конюшнях, седлающего лошадь на прогулку, или за ужином, когда весь замок собирался в чертоге. Часто болтала обо всем и ни о чем одновременно. Гравис сравнивал ее с Янорой — сестра была молчаливой и говорила только тогда, когда знала о чем, а Вьюр не замолкала ни на один вечер. Он от этого уставал, но не осмеливался сказать об этом вслух. То ли боялся обидеть, то ли надеялся, что болтовня это всего лишь длинная прелюдия к чему-то большему. Просто так она бы к нему не втиралась в доверие, здесь был совершенно другой мотив.

Так прошли две насыщенные и тяжелые недели в Плавнике.

Когда пришло время собираться в дорогу — теперь уже не на корабле, а в экипаже, потому что Дилор был всего лишь в пяти днях пути от Рейльда и располагался выше по течению реки у березовой рощи — Гравис ждал, когда же заявится Вьюр. Ужин давно отгремел ложками и ножами, время близилось ко сну — самый подходящий момент, какой бы он ни был. Небо потемнело быстро, ветер успокоился, как и море, но Гравис прекрасно знал суровую погоду своего дома и ждал на рассвете новую бурю.

К нему скромно постучали; ему даже показалось, что стук ему привиделся. Но когда он повторился, то не было сомнений в том, что к нему пожаловала гостья.

Так и было — на Вьюр была надета теплая накидка, и до того, как она тихо защебетала, улыбаясь во все зубы, Гравис понял, какой вечер его ждет.

— Не хочешь искупаться в наших горячих источниках? Туда сейчас почти никто не ходит, но место отличное, тебе понравится. Я слышала, в Морской Твердыне у вас такой роскоши нет.

Гравис стоял в нерешительности. Впервые он не знал что сказать и как поступить, хотя предполагал, чего ожидать от чрезмерного девичьего внимания. Он никогда его не пугался, в отличие от Хоррена, который смущался компании служанок. Просто он не думал, что это случится так скоро. А может так и было нужно? Мужчина же не только тот, кто прошел испытание, но и тот, кто завоевал женское сердце?

Он взял плащ отороченный мехом и направился следом за убегающей Вьюр, которая весело и энергично вела его прочь из замка. На удивление, снаружи было не морозно, а душно и сыро.

— Это все теплые источники под землей, — пояснила Вьюр, — они никогда не мерзнут и дают тепло всему Плавнику. В этой части замка они скапливаются в прудик, и мы ходим сюда купаться. Тебе понравится! И не бойся, сегодня тут никого не будет.

Она лукаво улыбнулась, взяла его за руку и, ловко отодвигая еще не замерзшие стебли кустов и густой растительности, направилась к горячим источникам. Гравис не успел и глазом моргнуть, как они остановились у рыхлого земляного берега. Деревья, стоящие друг за дружкой, скрывали широкими стволами их силуэты. Светом им служили луна и звезды, свободно светящие благодаря огибающим озеро кронам.

Несмотря на еле уловимый затхлый запах, здесь было довольно уютно — насколько это может быть уютно для пруда. И закрыто. Словно сама природа сделала из этого места убежище для заблудших душ, нуждающихся в утешении.

Лунный свет серебрил длинные волосы Вьюр. У нее был маленький нос и правильные пухлые губы. И глаза цвета меда, светло-светло карие. На своего отца она не была похожа — ни акульим оскалом, ни медвежьей походкой. Может быть потому, что в ней текла незаконная кровь. Вся она истончала ломаную грацию и меж тем холодное спокойствие.

Он понял, что смотрит на нее слишком долго, и поспешно отвел глаза. Но Вьюр это нисколько не оскорбило, больше позабавило. Она тряхнула волосами, избавляя их от кокона капюшона, и скинула с себя накидку, обнажив голое тело. Тонкое, сильное, дышащее жизнью.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она, сохраняя привычную улыбку. Ни тени смущения не было в ее лучистых глазах.

Гравис не мог отвести от нее взгляд, когда она, не дожидаясь ответа, опустилась в воду и быстрыми рывками оказалась в сердце пруда. Ему хотелось скинуть с себя мешающие ткани, освободиться от пут и инстинктивно прильнуть к ее телу и жару. Он уже чувствовал себя там, рядом с ней, и уже начал снимать сапоги. Но на полпути помедлил.

Неправильно все это. И место, и время, и обстоятельства. Желание и вожделение сменились на подозрение и отторжение. Улыбка Вьюр, ее внимание и пустой пруд — это все обман. И он был в состоянии понять, к чему это все вело. Вот только зачем он согласился с ней идти?

В глубине души ему хотелось почувствовать это тепло. Не любовь так страсть. Но все это не то, совершенно не то.

Недолго думая он надел сапоги и бросился бежать обратно к замку. Вьюр кричала ему в спину, но он не слышал и не разбирал. Его гложил стыд за то, что он оставил ее там, но недолго. Эта ночь была слишком длинной для мыслей.

Наутро все вели себя как обычно, только теперь Вьюр отводила глаза и пряталась в тени. Нетрудно было заметить еле скрытое негодование Рома Норхата. Но какие бы игры здесь не затевались, они расстались с Конгелатами на доброй ноте.

Когда их карета отъехала от Плавника и город остался позади, Фригор усмехнулся:

— Ты поступил правильно, сын мой. Не по нашему статусу якшаться с незаконными девками, чьими бы дочерьми они ни были.

— Но Норхаты довольно сильны, — возразил Гравис скорее из любопытства, чем из чувства спора.

— Был бы ты с этой Вьюр или с другой его дочерью, эта партия была бы неплоха, бесспорно. Только Ром подложилтебе дочь, а не предложил. В этом и вся разница. Он хотел удобно пристроиться у подножия моего трона, но не тем способом, который одобряю я. Поэтому мы сделаем вид, что ничего из этого не было и продолжим наши деловые отношения как обычно. А подходящую партию мы тебе еще сыщем, не беспокойся. Я горжусь тем, что ты не поддаешься на мимолетные желания.

Гравис обдумывал слова отца весь путь до Дилора. Понятное дело, теперь он единственный сын могущественной династии, и все графы начнут предлагать ему своих дочерей и сестер. Неужели каждый раз в этом путешествии ему придется сталкиваться со столь обольстительным искушением?

Одно облегчало ему путь — наконец-то он забыл о своей скорби.

Глава 7. Расставание

Рабелис в позднюю осень светился всеми красками жизни. Смена погоды здесь была долгожданной благодатью после иссушенного лета, а холода были не такими суровыми, чтобы с первыми опавшими листьями загонять всех под крыши. Дожди мочили уста затвердевшей земли, наполняли реки, прибивали к земле пыль. Это было первое засушливое до изнеможения лето, сколько себя помнила Дия. И осень щедро одаривала своих терпеливых, настрадавшихся детей спасительной переменой.

Только вот Дию дожди совсем не радовали. Как только они вернулись из столицы, Рабелис встретил их хмуро и серо, и даже Мраморный замок, выглядывающий из-за зелени белым пятном, не внушал успокоение. Ей было нелегко расставаться с Альбериком, очень нелегко. За то короткое время они стали настоящими друзьями, и обстоятельства слишком резко оборвали всю их связь. Но они условились писать письма каждую неделю, и Дия своим принципам не изменяла. В отличие от Альба — он уже целый месяц не посылал ей весточки. Она очень обижалась. И ее вялый настрой наряду с погодой делали ее до жути унылой и тихой. Весь двор замер в ожидании ее оживления.

Она отвернулась от окна, вполуха слушая учителя Венса, который терпеливо объяснял Аметрину что-то связанное с кораблестроением. Или с другими вещами. Впрочем, Дия не вдавалась в подробности, потому что он дал ей совершенно другое задание, которое она не спешила выполнять. И вообще, почему они тут так стараются, а Селении позволили сегодня не приходить? Что за честь? Если она решила, что после поездки к своему женишку она сразу приобретает статус будущей королевы, то не тут-то было! Ей до этого титула как пешком до Рудия.

— Ну что, леди, как ваши успехи? — Венс бесшумно приблизился к ее столу в своей балахонистой мантии до пола. Бледный и сутулый, он был похож на настоящего призрака.

Дия пододвинула ему лист, нисколько не боясь кары, которая была готова свалиться на нее за витание в облаках. Умный старик строго следил за воспитанием своих подопечных и не спускал с них глаз, а за прозябание на улице вместо прилежной учебы он строго наказывал и получал за это герцогское одобрение. И на этот раз он не собирался спускать грубую безответственность Дии: он открыл было рот, чтобы дать ей новое задание потяжелее предыдущего, как его остановил нетерпеливый стук в дверь.

— Войдите, — Венс сглотнул приготовленное наказание и поклонился, как только увидел Никомара. — Ваше сиятельство, что-то случилось? У нас идет урок, я бы попросил не беспокоить юных умов до его окончания.

Дия исподлобья взглянула на отца. Поездка в Леменс и то, что случилось после, нисколько не улучшило их отношения. Они просто замолчали свою обиду и боль, как делали всегда. Цераниса требовала от них прежней беззаботной любви, и они старались только ради нее, но никто из них не намеревался делать шаг вперед. Дия отложила перо. Отцовский вид очень ее удивил: не было прежней хмурости, только какое-то необычное обожание, даже детская радость.

— Это подождет, Венс, — отмахнулся Никомар, — я ненадолго заберу их, но потом верну. Идемте.

Аметрин с недоумением посмотрел на сестру, но та только пожала плечами: чего это он спрашивает у нее, будто она все знает? Они оба поспешили вниз, в сад.

Дождь перестал лить, лишь немного покрапывал. Пожухлая трава и листья липли к сапогам из-за вязкой грязи. Дия с отвращением подняла подол неудобного платья, но это его все равно не спасло. Берели опять будет злиться. Через пару мгновений она все равно забыла об этой проблеме, потому что издали услышала командующий голос сестры и гортанный рык в ответ.

Клетку с леопардом перенесли вглубь сада под мраморный свод широкой ротонды, летом обвитую густым плющом, а осенью — кривыми голыми ветвями. Желтые, красные и оранжевые буки окружали излюбленное местечко жителей замка своими яркими шапками. Правда, из-за обильных дождей от них остались лишь редкие проплешины. Кустики роз, альстромерий и спирей выцвели и стояли вдали от всех, неприкаянные. Саму клетку утеплили большим стогом соломы.

— Нельзя! — приказала Сел, держа в руках кусок солонины.

Она стояла твердо и прямо, а леопард, уже достаточно окрепший и набравший вес, терпеливо сидел перед ней, медленно отбивая дробь по земле хвостом. Ловчий наблюдал за этим представлением со страхом и непониманием. Увидев герцога, он сделал знак молчать.

Дию пронзил укол ревности. И гнева. Пару месяцев назад она стояла на месте сестры и точно так же пыталась приручить животное. В итоге он ее чуть не сожрал, если бы не Сел, которая встала между ней и ним. Почему он ее послушал? Почему остановился? Дия не хотела верить в легенды их семьи только если она воплощалась в жизни не ею.

— Папа, ты позвал нас только чтобы посмотреть на это?— небрежно спросила она, будто предпочла бы понести наказание Венса, а оказаться здесь, где учеба ее не доставала.

— Ваша сестра совершает чудо, — этим ответом Никомар и ограничился. Он во все глаза наблюдал за сценой, развернувшейся перед ними.

Леопард предпринял попытку отобрать заслуженный обед, но Сел грозно нахмурилась и опустила руку.

— Сидеть! — голос ее был твердым и угрожающим — редкие нотки в ее исполнении.

Тот попытался говорить, но никто не понимал его протяжного рыка вперемешку с гортанным рокотом. Но тем не менее он сел, на этот раз обвив хвост вокруг лап, как это делали обычные домашние коты, которых в Рабелисе было до невозможности много.

— Умница! Хорошая девочка, — Сел позволила себе улыбнуться и кинула ей кусок. Леопард одним прыжком перехватил закуску и проглотил.

— Да не может быть! Он ее слушается! — изумленно воскликнул Аметрин и повернулся к отцу. — А я так могу?

Чужой громкий голос, хоть и находившийся достаточно далеко от клетки, насторожил леопарда. Большая кошка пригнула уши к затылку, прижалась к земле и зарычала. Пораненная лапа уже была в строю; уродливый шрам еще не зарос шерстью и вряд ли когда-нибудь зарастет. Ловчий быстро выпроводил Сел наружу. Она стряхнула с платья прилипшие листья и кусочки мяса и от смущения, что ее застали за каким-то запрещенным занятием, не могла поднять головы. Отец приблизился к ней, улыбнулся и сказал:

— Он тебя слушает. Это большая редкость и великий дар. Но будь осторожна, это все еще дикое животное. Не ходи без стражи.

Он прикоснулся к ее плечу — было в этом жесте что-то ободряющее. Связующее. Дия вспомнила рассказ матери про гибель дедушки. Всего этого бы не случилось, если бы Никомар не уговорил его поехать в поместье у гор. Он не только увидел долгожданного леопарда, но и был свидетелем отцовской смерти. Тяжело после такого продолжать любить этих зверей и считать их своим символом. Могла ли Селения стать для него тем, кто исполнил его детское желание? Вполне. Только вот Дию это не устраивало.

— Как у тебя это получается? — все расспрашивал Аметрин, отплясывая вокруг Селении. — Я тоже хочу попробовать! Это так здорово, когда у тебя есть ручной большой кот!

— Право, не знаю, — смущалась та, — само собой получается. Надо только в свои приказы вкладывать власть и силу, иначе он тебя не послушает. Зверь чувствует твой страх. — И серьезно добавила: — И она не моя ручная кошка.

Дия нарушила их радостное наслаждение вопросом, который ударил по сестре как ножом по сердцу:

— Леопард уже здоров, лапа у него вылечена, угроз нет, так когда мы отпустим его на волю?

Сел посмотрела на нее как-то странно — не со злостью и обидой, как было в тот раз ночью, в Плачущем Утесе после неудачного розыгрыша, а с болью и пониманием. И было в этом взгляде что-то такое, что невольно заткнуло Дию, а с ее острым языком это сделать почти невозможно.

— Связь леопарда с хозяином, которого он выберет, нерушима и священна, — заметил Никомар. — Так говорят старинные предания.

Дия вспыхнула:

— Ты думаешь что это реальная связь, а не просто прихоть самого животного?

— Если не получилось у тебя, то это не значит, что не получится у другого, — холодно заметил он. — Но ты права. Дикому животному место на воле. Пусть Селения сама решает, освободить его или оставить у нас. Мы можем позволить себе обустроить вольер побольше этого.

Все взгляды обратились на молчавшую Сел. Она неловко обернулась к клетке, в которой нервно бесновался леопард из-за большого количества людей.

— Если ты собираешься его отпускать, то это стоит делать до холодов или после, — мягко добавил отец. — Путь к Длинным горам трудный, зимой мы не сможем туда поехать, а отпускать животное в окрестных землях небезопасно.

— Я подумаю, пап. Мне пора. Учитель Венс и без того недоволен, что я не пришла с утра на его уроки.

Она направилась к замку. Длинная густая коса грубо хлестала ее по спине при каждом тяжелом шагу по вязкой грязи. В своем белом облепившем ее платье она выглядела донельзя хрупко и холодно.

— Вот, берите пример с нее. Дия, будь внимательна на учебе, мне не нравятся жалобы на тебя от Венса. Если так продолжится, я запрещу тебе выходить в город на ярмарки — будешь сидеть дома, пока не увижу от тебя результата.

И снова требования, завышенные ожидания, надежды. Дия внутренне прокляла ученого старика, который не может держать язык за зубами, и пообещала себе, что подменит его чернила на смородиновое варенье, чего бы ей этого ни стоило. Будет знать, как доносить до нее.

***

К возмущению Дионисии, Сел решила обождать какое-то время и не спешить расставаться со своим прирученным зверем. Их тренировки продолжались, и вскоре по всему Перетису пронеслась весть об отверженной герцогине. Город вдвойне гордился своей маленькой правительницей и пророчил ей великую судьбу.

Осень сменилась холодной зимой. Как лето было засушливым, так и зима до костей промозглой. Обычно снег в Рабелисе выпадал, но небольшими сугробами и почти сразу же таял, а теперь он лежал пушистой пеленой на всех полях, простиравшихся за стенами города. На этот раз холода задержались до середины весны. Мраморный замок, высившийся на добрые полтораста футов, растворился в белоснежной мгле и стал таким же холодным, потому что отапливать каждую комнату оказалось делом не из легких. Из-за этого Цераниса успела тяжело заболеть. Благодаря чрезмерным метелям работу в шахтах приостановили, и отец находился дома, внимательно следя за неустанной работой камина в их спальне. Лекари, как здешние, так и приезжие, убеждали, что в болезни нет ничего опасного, давали герцогине настои, отвары и горячие припарки, чтобы вывести мокроту из легких. Иногда ей становилось лучше, иногда хуже. Она могла неделями не выходить из комнаты, лежа в постели без сил от изнурительного кашля, а могла днями прогуливаться по коридорам и следить, чтобы ни в одном углу не копилась соринка и ужин за семейным столом всегда был горячим.

Когда наступили первые проблески весны, снег начал сходить, а деревья пушиться от юных листьев Цераниса практически оправилась. По крайней мере, так считала Дия, когда зачастила проводить почти все время в комнате матери, следя за ее состоянием и развлекая ее что есть сил. И этот солнечный день тоже не стал исключением.

На этот раз матушка сама выбрала занятие, потому что устала лежать без дела, а позволять дочери сбегать от уроков не хотелось. Теперь Дия корпела над вышиванием на теплом ковре из шкуры белого тигра, завезенного из Викурсия. Тонкая игла то и дело норовила ее уколоть, а толстая нитка, еле-еле пролезающая в дырочки полотна, обещала истерзать готовящийся рисунок небрежными штрихами.

Несмотря на всю нелюбовь к подобным девичьим вещам, Дии нравилось заниматься вышивкой просто потому, что это позволяло ей быть с матерью каждую драгоценную минуту. В Тонкой башне, где располагались родительские покои, было тихо, потому что вся дворовая возня сюда не доносилась благодаря толстым стенам, и только треск множества свечей и горящего камина придавал этой комнате родной уют.

Берели присоединилась к ним, чтобы следить за герцогиней и подавать ей теплое молоко с медом при каждом безудержном кашле. Маленькая и сгорбленная, она сидела в подбитом мехами кресле и вязала — вышивание для ее глаз было невозможным. Ее длинные седые волосы были как всегда завязаны сзади, поэтому тонкая шея с обвисшей кожей выставлялась вперед, совсем как у индюшки. Но вот кудахтала она не меньше курочки.

— Отдохни, деточка, и без того твои глазки устали, — ворковала она каждый раз над Церанисой, будто та была маленькой девочкой. — Зрения не останется, будешь как я, старуха слепая, ходить.

— Не беспокойся, нянюшка, я вполне отлично вижу. Еще повышиваю, и так заняться нечем. Чувствую себя обузой, а так хоть подарю эти расшитые рубашки нуждающимся детям в деревнях, — Дия услышала ее усталый вздох: — Никомару невыносимо здесь, я чувствую. Работа в шахтах продолжилась, граф Морец требует от него созвать Альянс, а моя мать настаивает на новых раскопках в своих землях. Его ждут столько дел, а он все отложил чтобы быть рядом со мной. Моя болезнь эгоистична. Я подвожу его.

В ее голосе было столько боли и раскаяния, будто она одна виновата во всех бедах мира. Она была склонна считать, что не заслуживает внимание мужа больше, чем их подданные. Всегда всем остальным, но себе — ничего.

— «Бедная моя больная мамочка», — Дия в мыслях ее пожалела и напустила на себя вид, будто увлеклась работой, чтобы послушать, что скажет Берели. И все-таки удивительно, как эта стойкая старуха меняла себя при виде своей любимицы, которую воспитала давным-давно и продолжала воспитывать уже ее дочерей. Было в ней что-то безмятежное по отношению к Церанисе, глубоко-нежное. Не может такого быть, чтобы под строгим надзором своей матери Вилиен она могла вырасти такой ранимой, доброй и самоотверженной.

— Не думай так, — строго оборвала ее Берели, ловко крутя спицами, — у него есть надежные люди и они управятся без него. Неужели он должен всем быть как я — нянькой? У него и личная жизнь есть, если никто не забыл. А твоей матери давно следует приткнуть свое срамное место и перестать возникать: вздумалось ей новую шахту иметь! Что, денег не хватает?

Берели еще какое-то время повозмущалась про себя и стихла. Если бы не ее подвижные пальцы, Дия бы подумала, что та заснула.

Какое-то время они сидели молча, пока мать осторожно не спросила:

— Дия, я слышала, ты сегодня ходила в голубятню. Были ли письма от твоего друга?

Дочь уткнулась в свое полотно, на котором медленно вырисовывался кривой рисунок подснежника с необыкновенно большими стежками — настоящий уродец среди изящных узоров сестры. И ответила несколько резко, не скрывая обиды.

— Ничего. Он про меня забыл.

От Альба не было писем уже несколько месяцев. Сначала Дия подумала, что это голуби не долетали до столицы, но они сменились воронами — и ничего. Потом она сослалась на погоду, которая могла легко прикончить птичку на полпути, но не может же погибать каждая? Ее догадки рассеял птичник, который совершенно спокойно сообщил, что их посыльные возвращаются целые и невредимые, но все равно без писем. И она перестала писать. Раз Альб не хочет с ней дружить, то и она не будет. А ведь говорил, что они останутся друзьями навсегда. Обещал! Его обещания не стоят больше навоза, как сказали бы Шай и Тай. Близнецы хоть и не из знатной семьи, но товарищи куда лучше этого изнеженного принца. И она вполне довольна их компанией.

— Когда ты получила его последнее письмо? — ласково проворковала матушка. — Должны же у него быть причины, чтобы тебе не писать. Скорее всего он очень занят учебой, ты же знаешь, он мальчик прилежный. Иного объяснения я не могу представить.

Хоть она и пыталась говорить так, чтобы не задеть пылкую душу дочери, но ту это все равно тронуло. Неужели учеба оказалась важнее чем она? Дия с остервенением продолжила вкалывать иглу в ткань, уже не заботясь об ее сохранности.

— Давно, — буркнула она. — Он отправил мне три письма осенью и с тех пор перестал.

— Негоже нашей прелестнице водить дружбу с принцами, — проворчала Берели, — одной хватает, а вторую за собой тянуть в это змеиное гнездо не надо. Показала бы я этой холодной королевне, что значит кровь Делицеев! Еще смеет нос воротить от нашей девочки!

Разговор перетек в их первый день в Леменсе, и Дия, по натуре своей самовлюбленная, на этот раз была рада, что перестала быть предметом разговора. Все в замке знали, что было в их первый день прибытия в столицу. Никомар приказал всем молчать чтобы лишний раз не разводить слухов, но Аметрин был такой разговорчивый и такой хвастливый, что не удержался и рассказал всей челяди про тот день в красках, описав, как жестокосердная ведьма Ливигонда не приняла Селению. Берели была в ужасе, а Никомар — в ярости, и наказал сына работой в конюшнях, чтобы навоз выбил из его тщеславной головы все плохое.

— Каждая мать будет опасаться за своих детей, — спокойно заметила Цераниса, не придав своему тону ни ненависти, ни обиды за свою дочь. Дия искоса взглянула на нее, чтобы усмотреть в ее лице нотки скрытого недовольства, но и во всегда добрых зеленых глазах она не нашла ничего компрометирующего.

— То есть ты тоже будешь так относиться к будущей жене Аметрина? — спросила Дия.

— Конечно нет, дорогая. Я с любовью приму его партию, какая бы она ни была. Я имею ввиду, что королеве Ливигонде вдвойне тяжело, потому что ее сын — следующий король, и она хочет, чтобы девушка рядом с ним была самой лучшей. От этого зависит будущее королевской династии, которая и без того поредела.

С этими словами она тяжело вздохнула и тут же зашлась в страшном кашле, прикрыв рот платком. Берели мигом метнулась к ней и налила в стакан теплого молока. Цераниса жадно прилипла к нему губам, и только после этого приступ успокоился.

Дверь легонько отворилась. Вошла Селения с полотном и нитями в руках.

— Как ты, мам?

— Хорошо, девочка моя, — заверила ее Цераниса и вымученно улыбнулась. — Присоединяйся к нам.

Та с удовольствием пристроилась на тигровом ковре рядом с камином, но в другом углу от Дии, и принялась за свою излюбленную работу. Дия искоса подглядывала за ее ловкими руками и новыми красочными стежками, а потом посмотрела на свою работу и досадливо всадила иглу в ткань. Кажется, раздался треск.

— Ну, Дия, покажешь свои успехи? — спросила мать.

Вот этого она страшилась больше всего. Понимая, что выхода у нее не было, она не глядя подала ей свое творение и сложила руки на груди, готовясь защищаться или оправдываться — тут надо отталкиваться от приговора.

Цераниса внимательно оглядела подснежник дочери, нежно проведя пальцами по вплетенной канители и кривым стежкам.

— Ты торопишься, — только и сказала мать, отдавая ткань назад. — Ты научилась штопать, но не вышивать. Здесь нужно терпение и чуть-чуть упорства.

Дия села обратно с обреченным видом мученика, которого заставили всю оставшуюся жизнь провести в четырех стенах за иглой. Невыносимо. И кому это нравится, кроме Сел?

— А посмотришь у меня? — сестра робко протянула матери свое полотно, и тут же удостоилась наилучшей похвалы. Ну конечно, а как же иначе.

Продолжила она уже с довольным видом. Дия невольно сощурилась, чтобы сестринское лицо, сияющее от счастья, не ослепило. В ответ Сел победоносно ухмыльнулась, впервые за все время удостаивая ту вниманием, и так же быстро забыла о ней, полностью растворившись в работе.

Это вывело Дию из себя, но она сдержалась, чтобы не накинуться на нее в присутствии мамы.

Молчаливая битва длилась недолго — Цераниса заметила их переглядки и вовремя остановила готовившуюся начаться заварушку.

— Дия, не стремись всего достигать сразу — для всего нужно время. У Сел тоже были кривые стежки, сегодняшний результат пришел к ней после долгих дней тренировок. А ты, Сел, вместо того чтобы предаваться тщеславию, могла бы помочь Дии развить ее навыки. Не забывайте, что вы сестры, какие бы ссоры у вас ни были. Вы всегда должны держаться вместе.

— Семья не враг, — наставительно добавила Берели, — мир всегда будет против вас, но не семья.

— У Салусов все наоборот, — вставила Дия. — Они семья, но ведут себя как противники.

— И хорошо ли, когда в семье вместо любви царит соперничество? — Цераниса проницательно взглянула ей в глаза будто в душу. — Не нам судить королевские обычаи, но мы можем им не уподобляться. Благо на это мы право имеем.

Девочки снова переглянулись между собой, но уже без былой злобы. Дия, конечно, все равно держала на нее обиду за украденного леопарда, но эта обида перестала быть острой — со временем она источилась и отупела, но еще не зажила. А Сел перестала возвращаться к тому злополучному вечеру и попыталась понять, что у сестры на душе. Какой бы маленькой пиявкой та ни была, она всегда пакостила по причине.

— У тебя красиво получается, — нехотя буркнула Дия, кивая на ее вышивку. — Рука у тебя легкая.

— Спасибо. Если ты будешь брать нити потоньше, то и рисунок у тебя будет плавнее и изящнее, — она достала катушку из корзинки: — Возьми мои.

Лед между ними подтаял, и дышать в комнате стало куда свободней. Так четыре женщины продолжили вышивать, изредка нарушая тишину кашлем или смехом. Когда стемнело и корпеть над мелкими стежками оказалось невозможным даже под светом множество свечей, все решили закончить. К этому времени пришел лекарь, чтобы дать Церанисе новый приготовленный настой, и Никомар. Берели спустилась вниз — проследить за ужином, и оставила все семейство одних.

Лекарь унес свой поднос с резко пахнущими припарками. После него сохранился едкий травяной шлейф, от которого хотелось поморщиться. Никомар тут же подсел к жене, подбил ей подушки и завернул в одеяло. Та отозвалась слабым смехом:

— Здесь и так жарче чем в самый летний день, я уже задыхаюсь.

— Тебе полезно, — ответил Никомар, напротив, совсем серьезно и пошевелил кочергой в камине. — Гетиберт специально для тебя вызвал из Скриптории другого лекаря — говорят, он лечил болезни похуже твоего кашля. Он в два счета поднимет тебя на ноги.

— Вот именно что похуже. Это же просто кашель. Он пройдет сам собой.

— Ты пару месяцев так говоришь. Я же вижу что ты не поправляешься. Ешь мало, почти не ходишь, задыхаешься ночами, скоро говорить перестанешь.

Губы его дрогнули. Цераниса взяла грубую мужскую ладонь и оставила на ней легкий поцелуй, словно забирая все его тяготы себе. Даже сейчас она была готова пожертвовать своим душевным равновесием ради любимого.

Родительские милости и нежности всегда были чужды Дии. В их присутствии она чувствовала себя всегда лишней. Такое физическое таинство было неведомо ни ее душе, ни ее сознанию. Поэтому она оставила свою вышивку и тихо шмыгнула за дверь. Сел поступила точно так же после того, как пожелала матери спокойной ночи.

— Через пару недель дороги просохнут и путь в горы станет легче, — раздался из узкой щели голос Церанисы. — Сел еще ничего тебе не говорила насчет?..

— Нет. Она должна сама прийти к ответу. Если захочет оставить — пусть, его присутствие будет работать на нашу репутацию. Захочет отпустить — я тоже не против, дикому животному место на воле.

— Я вижу в твоих глазах огромное желание не продолжать этот разговор, — мягко заметила Цераниса. — Не потому ли, что сам бы хотел иметь над леопардом контроль?

Дия затаила дыхание. Отец не спешил отвечать. Неужели так и было? Он хотел оставить зверя не исходя из желаний Сел, а из своих?

— Ты ошибаешься, милая, — тяжелый вздох, — я уже давно не грежу своими детскими мечтами. Просто мне кажется, что это уникальный случай. Ты когда-нибудь видела, чтобы леопард так просто подчинялся человеку? Наша дочь — ожившая легенда, как много сотен лет назад самые первые Делицеи нашей славной династии. Если мы обернем этот образ в угоду нас

— Тебе недостаточно того, что наша дочь станет заложницей короны, — не упрек, а замечание последовало из уст матери, такое горькое и равнодушное одновременно, — ты еще хочешь сделать из нее прообразом предков. Не слишком ли большую ношу ты на нее возлагаешь?

Молчание затянулось. Дии даже показалось, что ее присутствие заметили и оттого решили не продолжать диалог. Но вот она прильнула к дверному проему и подсмотрела одним глазком, что за бури совершались в душной комнате, пропитанной кашлем и болью.

Никомар припал лбом к плечу Церанисы, словно потеряв все силы. Он обнимал ее нежно и ласково, точно зная, насколько она стала хрупкой. Грудь ее судорожно вздымалась — она пыталась удержать готовящийся вырваться из нее кашель, лишь бы не побеспокоить любимого. Но вот он отстранился, и она излилась до хрипоты, спрятав рот под платком. Все это время он смотрел на нее серыми глазами, полными глубокого отчаяния.

Никогда Никомар Делицей не позволял себе слабостей. Он всегда держал лицо непроницаемым, а эмоции прятал за ширмой из дел и обязанностей. Цераниса была для него всем — верной подругой, надежной опорой и страстной любовницей. Она была ему обещана с самого рождения, с того самого момента, когда ее и назвали в честь бабки Никомара — редкий случай для Делицеев, ведь они не позволяли другим домам следовать их традиции давать детям имена в честь камней. Цераниса была с ним с юных лет, и любовь их крепла с каждым годом — тоже редкий случай для династических браков.

— Я одного прошу, любовь моя — Цераниса подала слабый голос, — будь моим детям тем, чем я была для тебя — опорой.

Сейчас она, его надежная опора, покрылась трещинами, и ни один клей не мог сделать ее вновь целой. И вера его, хоть и сильная, но все равно угасала — еженощно, ежечасно. Быстротечно. Слабая надежда на столичного лекаря теплилась в его душе, но и то грозилась сбежать.

— Не говори, словно уже отдала душу Единому! — разозлился Никомар, встав с постели. — Это всего лишь кашель. Он не имеет право отбирать тебя у меня!

— Я смирилась с твоей волей связать нашу дочь с короной, хоть и понимала, какую опасность это в себе несет, — продолжала та, не обращая на него внимания. — Смирилась ради твоих амбиций. Но прошу, помоги ей выстоять. И всем нашим детям. В них всех живет часть меня. Я всегда буду с тобой, даже когда покину этот мир.

Он помотал головой, отрицая ее пророческие слова, и припал к ее кровати как в молитве — на коленях с распростертыми к ней руками в немой мольбе.

— Не говори, не произноси этих слов! Я сделаю все, чтобы ты встала на ноги! Будь я проклят Отверженным, но подниму тебя! Поедем вместе с тобой в Талпис, горный воздух точно пойдет тебе на пользу да, поедем, это хорошее решение. И лекарь туда приедет быстрее, чем сюда. Я завтра же начну приготовления. Только не сдавайся раньше времени, умоляю. Умоляю, ты еще нужна мне

Он стиснул ее свисающую руку, лишенную сил после насыщенного дня, и жадно поцеловал. Дия увидела платок, стиснутый в пальцах, которым мама вытирала рот. Он был весь в крови. Отец тоже это заметил и горько сгорбил плечи.

Оставаться здесь больше не было сил. Дия тихонько вышла за порог покоев и бросилась бежать к себе в комнату. Увиденное и услышанное не только обескуражило ее, но и ввергло в пучину болезненного страха. Она ведь никогда не думала, что матушке было настолько плохо. Никогда, никогда у нее и мысли не было, что она может так быстро их покинуть.

Теперь мрачное ожидание решения Селении перешло на второй план, и вплоть до отправки к Длинным горам она и вовсе думать об этом забыла. Все ее внимание было устремлено к маме и только к маме. С ней она была каждый день, ее вещи она так бережно и ловко складывала в сундуки, ее склянки и банки она помогала упаковывать Берели в долгий путь. Все ее маленькое существо крутилось только вокруг мамы, которую она любила глубоко, беззаветно, преданно. Ей думалось, что если продолжать любить ее горячо и заботливо, то Единый смилостивится и задержит ее с ними еще немного. Что, быть может, ради этой любви он оставит ее дорогую маму жить.

И Церанисе как будто бы становилось лучше. Весна была в самом разгаре, цвела и пахла. Теперь холод забудется надолго, а солнечное тепло согреет ее легкие и напрочь выгонит заразный кашель. Поездка обещала быть сносной и не такой опасной, какой казалась раннее.

После начавшихся судорожных приготовлений Перетис перестал пускать за свои стены гостей. Если раньше графы и их помощники, входящие в Драгоценный Альянс, а также их семьи, слуги и торговцы с разных концов Рабелиса устраивались в Мраморном замке или занимали домики в уютных уголках города на то время, пока не решатся проблемы с поставками или не подпишется новый договор, то сейчас они не задерживались дольше чем на неделю. Никомар, возглавляющий Альянс из знатных семей герцогства по добыче и сбыту камней, разбирался с делами настолько быстро, насколько мог, чтобы тут же рвануть к горам. Он не принимал своих партнеров с почестями и накрытым столом, не устраивал приемы и балы, как это было раньше. Не потому что он был занят, а потому что всем этим занималась Цераниса. Без нее замок не только опустел, но и как самый роскошный камень покрылся пылью и перестал сверкать.

На следующий день после того разговора Никомар послал письмо в Талпис, родовое поместье Делицеев у подножия Длинных гор, чтобы тамошний майордом приготовил все для их приезда.

Талпис был выстроен куда раньше самого Мраморного замка и даже Перетиса и хранил самую древнюю историю их рода. Раньше там находилась столица Рабелиса когда он еще был отдельным государством, и оттуда же правили первые Делицеи, поскольку у Длинных гор обнаружились первые залежи драгоценных камней, и это положило начало восхода династии. Со временем управлять целым регионом издалека стало проблемой, а длинная война, положившая начало завоевания Салусами ближайшие регионы, вынудила отстроить более безопасное, но не менее величественное место под стать богатейшей семье Адантии. Так Делицеи переправились в сердце Рабелиса, а Талпис остался их семейным поместьем, куда они изредка приезжали посмотреть дела в шахтах и заняться накопившимися проблемами ближних городков и поселений. Или понаблюдать за леопардами.

Дионисия пришла к ротонде рано утром. На этот раз она поступила с умом: вместо того чтобы сбегать от Берели и ее вечных причитаний, она терпеливо дала истерзать свои волосы, превратив их в что-то наподобие элегантной прически, и с горем пополам надела новое сшитое платье с капельками алых камней — гранатов, или, как их величают в Рабелисе, — дионисиев, в честь Диониса Делицея, обнаружившего их залежи. И только после того как нянечка освободила ее, Дия смогла ускользнуть в сад попрощаться с леопардом, потому что сегодня они уезжали в Талпис. Возможно, там они останутся до первых холодов. А это значило, что звереныша, ставшего для них новым членом семьи, она увидит очень и очень нескоро. Несмотря на их очевидно присутствующую связь с Селенией, Дия все равно ревностно считала, что если бы не обстоятельства, леопард был бы ее.

Вот она и стояла под купольной крышей ротонды, наблюдая за тем, как подросшее животное жадно вгрызалось в овечью ногу. Под лоснящейся шкурой выступали бугры мышц — это ловчий каждый день придумывал ей занятия, чтобы она вконец не обленилась и не одомашнилась. Он пускал ей крупных птиц, чтобы она лазала по сточенным бревнам, или выливал в глубокий бассейн рыб для оттачивания ее охотничьих навыков. Несмотря на мягкие жилищные условия, характер у леопарда не изменился — самочка как была агрессивной, такой и осталась. Поэтому увидев Дию она насторожилась и прильнула к земле, чтобы в удобный момент прыгнуть на новую добычу.

Но на этот раз у Дии не было желания испытывать удачу — она знала, что у нее ничего не получится. Она лишь только прислонилась спиной к холодному камню колонны и склонила голову набок.

— Мы уезжаем, — оповестила она, будто леопарду было до этого дело, — и вернемся только к концу осени. Моей маме плохо, поэтому мы едем лечить ее горным воздухом. Интересно, помнишь ли ты свою семью?.. Почему после вашего взросления вы навсегда уходите из теплого материнского гнездышка? Я бы не хотела покидать Рабелис и маму. Ну, может ненадолго, иначе как я попутешествую по миру, если буду сидеть дома?

Она начала болтать о всем, что придет к ней в голову — о своих планах на будущее, о жизни в Талписе, об Альберике, который не писал ей письма. Все было рассказано как на духу, и все равно, что леопард беспокойно ходил из стороны в сторону, равнодушно покачивая хвостом. Болезнь мамы оставила Дию без своего преданного слушателя, и ей нужно было хоть кому-то вылить свою горечь.

И ей стало намного легче, будто все проблемы последних месяцев разом исчезли. Снова жизнь стала такой как прежде, когда Дия не знала мир за стенами Перетиса и была счастлива.

Она сидела на холодных мраморных ступенях и наблюдала за порхающими бабочками, жуками и пчелами, собирающими нектар, и так задумалась, что не обратила внимания на сестру. Сел подошла тихо и незаметно, но когда леопард довольно заворчал гортанным рыком, Дия поняла, что у них гость. Она вся подобралась, спрятала безмятежность под маской воинственности и обернулась, надеясь увидеть на лице сестры привычную ласковую улыбку и радость в зеленых глазах. Но на этот раз она могла обрадоваться и восторжествовать — ничего из этого не было.

Селения водила ладонью по железным прутьям, медленно и задумчиво расхаживая вокруг клетки. Леопард с той стороны прильнул к ее пальцам и терся боком как самый настоящий домашний кот. Отдав ему кусочек солонины, к которой тот пристрастился за время своей болезни, сестра села рядом с Дией, чем искренне удивила ее.

Они избегали друг дружку всеми способами даже несмотря на краткое примирение пару недель назад. Дия до сих пор злилась, Сел — оттягивала момент ответственности. Но и он должен был скоро настать. И, кажется, время пришло.

— Я попросила папу приготовить клетку и повозку к поездке, — произнесла она, не глядя на Дию. — Леопард будет выпущен неподалеку от Талписа.

Дия подняла брови. Вот уж не думала она, что сестра передумает в самый последний момент.

— И с чего бы тебе это делать? — не скрывая подозрение, спросила она. — Тебе было бы выгодней, если бы зверь оставался под боком. Смотри, как он тебя слушается — ну прямо ручная киска. С такой-то не страшно ехать в столицу к снежной королевне.

— Это неправильно — обрекать свободное животное к жизни с коротким поводком, где весь твой мир — это железные прутья, а еда — умертвленная не тобой туша. Мне будет одиноко без моей Гелии, но это верное решение.

Сел говорила без желчи и раздражения — только по-свойски, искренне, как может только она. Дия называла это наивностью и детской добротой, потому что ее выводило из себя, когда сестра строила из себя святошу. И сейчас она не сразу поверила ее словам, бросив задумчиво:

— Ты ей уже и имя дала

— В честь отважной самки, которая первая в истории сражалась бок о бок с

— Да знаю я, можешь не повторять, — огрызнулась Дия. Уж она-то знала всю историю первых леопардов их семейства до малейшей детальки. По большей части их считали легендами и выдумкой, но она верила, что они все правдивы — и то, как Гелия, покорно склонившая голову перед Дионисием Делицеем, стала его верной соратницей в войне с рудийцами, и то, как их души соединились в одну, превратив последнего в оборотня. Ну, может, последняя была не такой уж правдоподобной

И даже тут выбор имени ее опечалил, будто Сел нарочно сделала упор на то, что леопард ее. Вторая Гелия должна была принадлежать ей, Дии, но нет. Она сокрушенно вздохнула: злиться и как-то препятствовать судьбе уже не было сил. Да и не хотелось. Кажется, она смирилась. По крайней мере, леопард не достанется никому. Это ее утешало.

— Отец говорил, что такая связь нерушима и свята, — нехотя сказала она. В душе холодел страх того, что Сел еще могла передумать.

— Она поймет, что я делаю это ради нее же, — сестра обернулась к клетке. — Такая жизнь не подходит ей, я чувствую. Она хочет на волю, и в горах ей будет безопасней. Может, со временем наша связь перестанет быть, но я ее никогда не забуду и буду любить на расстоянии. Уж она-то мою любовь всегда почувствует.

Голос ее дрогнул и грозился выплеснуться в поток слез, но она сдержалась. Дии было очень любопытно, что это за связь такая, какой у нее не оказалось, но не решилась спросить. Сдержалась. Наверное, Сел сейчас очень непросто. Если бы Дия была на ее месте нет, не нужно об этом думать. Она никогда не будет на ее месте. А если бы и была, то поступила бы совсем наоборот.

И тут с ней заговорила совесть — этот тихий, язвительный голосок откуда-то из утробы, из темноты, шепнул ей, какая же она несправедливая и жестокая. Возомнила себя легендой, посмела заявить какие-то несуществующие права, злилась точно избалованная девчонка, не получив своего, а потом еще и напакостила. Но Сел ведь было вдвойне туго. Как сказала мама, на ее плечи легла большая ответственность за все это. Перетис уже прознал благодаря слухам из замка про ее священную связь с леопардом, а если прознает весь Рабелис? Вся Адантия? И еще будущий титул, самопожертвование ради трона Дия была слепа, раз не видела очевидного.

И все же она сглотнула гордость, приняла факт своей неправоты и придвинулась ближе к сестре, чтобы обнять ее. Это было неловко и неуклюже, но Сел без промедления приняла ее ласку, и лед между ними окончательно растопился, а все ссоры забылись и простились сами собой.

— Ты поступаешь очень мудро, — глухо сказала Дия, уткнувшись ей в плечо, — я бы не отпустила его, а держала бы возле себя. Просто как символ того, что я чем-то лучше остальных, что Единый наделил меня какой-то великой судьбой.

— Но тебе не обязательно иметь леопарда, чтобы быть лучше и выше. Ты уже леопард, Дия. Ты Делицей, и это у тебя в крови.

Эти слова Дия еще будет вспоминать спустя много лет. И убедится на своем горьком опыте в их правдивости.

***

По ощущениям Дии, поездка в Талпис заняла вдвое меньше времени, чем до Леменса, хотя, казалось бы, Длинные горы находились почти на другом конце Рабелиса, у берегов Алмарийского моря, и граничили с графствами Имитии. Высокие снежные шпили терялись в туманных облаках, и каждый раз, когда Дия запрокидывала голову, у нее останавливалось дыхание. Из дома горы выглядели маленькими, доступными, дразнящими своими белесыми макушками, и она все думала, как с легкостью взберется на самую вершину, чтобы почувствовать себя властелином всего мира. С каждым днем приближения в Талпис она убеждалась в своей наивности. Она-то думала, что Плачущий Утес — самое высокое место во всей Адантии, но нет. Эти горы убивали своим величием. И Длинные они были не потому, что доставали само небо, а потому, что горный хребет протягивался по всему берегу. Перейти на ту сторону гор было невозможно, только вплавь, но и там нечего было ловить кроме холодных северных ветров, от которых эти горы и защищали. Там, насколько знала Дия, никаких поселений не было, не говоря уже о защищающих марках — какие-нибудь враги, попытавшиеся атаковать Рабелис с севера, так или иначе столкнулись бы со скалистыми утесами, снежными лавинами и ураганами.

Зато у их подножия цвела жизнь — теплая и безопасная. Здесь, среди густых лесов, плодородных полей и полноводных ручьев раскинулась счастливая жизнь, не знающая горечи голода и холодов. Передвигаясь по защищенному Лесному тракту, Дия видела множество деревушек, с радостью встречающих семейство герцога с хлебом и яствами. На зеленых холмах паслись козы и коровы, пушистых овец гоняли маленькие собачки, забавляясь их медлительностью, а водяные мельницы у устьев чистой подземной воды обрызгивали широкие зерновые поля. То был рай для простых людей, знающих только честный труд. Забыв о светской жизни, они не сразу поняли, что Делицеи приехали в их края не на пару дней, а на весь сезон, и глашатаи селений начали приготовлять различные ярмарки и театральные представления, ведь, как все знают, где герцоги — там и их двор, готовый заплатить лишнюю монетку.

А дорога все вилась и вилась а горы были все ближе и ближе. Это было недолгое путешествие и совсем не тяжелое, но Дии хотелось поскорее добраться до Талписа. Может, ради готовности усадить маму в качающееся кресло, чтобы она без продыху вкушала мирную жизнь и поскорее поправилась или, может, из-за леопарда, которого не терпелось отпустить на волю. Тот, словно понимая, что скоро распрощается со своим привычным укладом жизни, бесновался всю дорогу и жалобно стонал. Сел ехала рядом с ним на своей кобылке и успокаивала ласковым словом. Ей тоже было тяжело расставаться. Но так было нужно.

Когда у подножия гор Дия увидела раскинувшийся городок, она поняла, что они достигли Талписа. Каменные стены встретили их с открытыми воротами и радостной трубной музыкой. Дома здесь были небольшими и кряжистыми, зато прочными. Улицы, мощеные обычным валуном, лавировали то вверх, то вниз. Здесь не было роскоши Перетиса или большой толпы Леменса. Здесь было другое, изолированное место от всех мирских благ. В самом воздухе пахло не только горной свежестью вперемешку с хвоей лесов, но и чем-то древним, долгим и таинственным.

Вместо громадного замка, как это было с Плачущим Утесом, их встречала более величественная постройка — старый-старый дворец, стоящий в отдалении города напротив лесной опушки и будто бы втиснутый в широкое подножие горы. Он не был мраморным, из базальта или известняка — он был возведен по старой моде из самого обычного гранита; лишь в некоторых местах можно было увидеть прожилки темно-зеленых или синих минералов. Половина постройки углублялась внутрь, во многочисленные туннели и горные пещеры, а другая половина была приставлена как ее продолжение — со многими верандами, балкончиками на многочисленных этажах и дворами. И пусть замок не был размашистым и великолепным, к чему привыкли Делицеи, но мощь и сила все это компенсировали. Сюда не доносились звуки города — еще одна причина остаться здесь подольше. Но вот на шахты — они были разбросаны по всему горному хребту — Дия бы с удовольствием съездила. Именно здесь когда-то первый Делицей создал свою империю.

Город встречал своих правителей с благоговейным трепетом. Для них было честью просто проводить их маленькую процессию взглядом, ведь никогда не предугадаешь, когда их снова соизволят посетить. Их присутствие поразило больше, чем леопард — это Дия успела заметить из окошка кареты, пока они продвигались все дальше и дальше ко дворцу. Видно, здесь их водилось действительно больше, чем во всех остальных графствах Рабелиса.

Лошади остановились, и все наконец-то повылезали наружу. Дия тот час же выпрыгнула из кареты и запрокинула голову, чтобы воочию убедиться в неземной красоте.

— Не пялься ты так, — усмехнулся Аметрин, легонько толкая её в плечо. — Мама говорила, что никогда нельзя долго смотреть наверх, иначе сойдёшь с ума.

— Но они... прекрасны, — всё, что могла выдавить из себя она, но заставила опустить взор на собравшуюся толпу неподалеку, наблюдающую за гостями с пристально-любопытным вниманием.

Увидев Сел, все так и заахали, зашептались. Ну конечно, новости про их визит к королю успел до них дойти еще давно — отсюда до Леменса по Лесному тракту не так много дней пути, новости Имитии здесь были в обычаях. Будущая королева всех привела в восторг. А в какое бы удивление они пришли, если бы она показала свои способности к подчинению леопарда! Но Сел не стала этим хвастаться и показушничать и просто помахала толпе, пока не скрылась за воротами дворца. Никомару до всего не было дела — он помогал Церанисе идти, не опустив головы. Она не хотела показываться на людях настолько болезненной, хотя в скором времени должен был прибыть столичный лекарь, чей визит обязательно пустит самые разные слухи про ее здоровье. Поэтому Делицеи не стали тратить время на церемонии и спешно закрылись за спасительными стенами. Потом, все потом. Все подождет.

Их встретил майордом Виргус — строгий и педантичный старик, служащий их семье со времен, когда Никомара ещё не было на свете. Он с почтением и стариковской любовью склонил голову перед бывшим парнишкой, какого видел в последний раз, и поцеловал руку Церанисе. Та ласково сжала его ладонь. Дии же он показался сморщенным как изюм, да ещё и дряхлым — подует ветер, от него и мокрого места не останется. И пахло от него пылью и затхлостью. Но Никомара это нисколько не смущало — он обнял слугу как родного отца, и впервые за всю поездку заулыбался.

Дия посчитала, сколько времени прошло с тех пор, как погиб дедушка, и удивилась, как долго папа не бывал тут с того самого случая. Как ему, наверное, тяжело дался выбор приехать навстречу своим страхам.

— Мне не нравится этот старик, — шепнул Аметрин в ухо сестре. Его голубые глаза озорно блеснули. — От него можно ожидать неприятностей.

Дии не понравилось, что брат решил выбрать ее своим бочонком для испражнения мыслей, да еще в такое невеселое время, и раздраженно нахмурилась.

— Мы здесь чтобы вылечить маму, а не делать пакости, от которых ей наоборот станет хуже, — и немного подумав, добавила: — Но да, мне он тоже не нравится.

Только-только они избавились от Берели, которая в силу своего возраста не смогла с ними поехать, хотя очень хотела быть рядом со своей больной любимицей, как тут же ее заменил новый человек, да еще неизвестный — и оттого страшный. Майордомы, как правило, все такие ворчливые брюзги — им надо держать все уголки дома в чистоте, считать расходы на стражу, слуг и кухню, рассчитываться с купцами, извещать герцога о всех делах. Для старика, такого как Виргус, это непосильная задача, и, видимо, отец держал его только из уважения. Так показалось Дии.

Но от внимательного майордома не ускользнули их перешептывания. Он нахмурил кустистые белые брови, маленькие глазки из-под нависших пухлых век дернулись в их сторону, и его, казалось бы, дряхлое тело направилось им навстречу бодрой походкой. Он деловито поднял левую руку и подпер ею подбородок, чтобы с внимательным прищуром обратиться к застывшим детям:

— А вы, юноша, я полагаю, герцог Аметрин. И эта юная леди с вами — герцогиня Дионисия.

Вблизи от старика несло ещё больше, и Дии пришлось вымученно улыбнуться сквозь подступающие слезы. Чтобы мама не разочаровалась в ней и не усомнилась в ее манерах, она сделала кроткий реверанс и кивнула. Виргус прикрыл глаза — то ли от одобрения, то ли от разочарования. Точная копия Никомара. Теперь понятно, откуда отец взял эту манеру.

— А вас, прелестницу, я помню еще совсем малышкой, — Виргус повернулся к Сел, тепло улыбнувшись. — Как же быстро идет время! Не идет, а бежит

Он пробормотал что-то под нос и повел всю семью внутрь.

Во дворце стояла необычная тишина и удивительная для поздней весны прохлада. Если дома все было обставлено «по последней моде», как любила выражаться матушка, то здесь мебель не меняли уже пару столетий. Пол был устлан коврами, очевидно недавно обновленными, стены нагромождали картины в массивных рамах, а лакированные столы — глиняные или стеклянные вазы со свежими цветами. Шкафы были из прочной бурой сосны — красную древесину Дия везде узнает. Сейчас она была редкостью, но раньше ее можно было достать когда угодно. Необычным показался скрипучий пол, деревянные рамы, тяжело распахнутые наружу, и легкие занавески, гарцующие по легкому ветерку.

Здесь было старо, но уютно.

Их покои находились на этажах выше, и Дия с Аметрином с удовольствием вбежали по проседающей под их весом лестнице наверх, чтобы рассмотреть комнаты. Тот же темный коридор, толстые свежие свечи, масляные картины и сухие пугала лесных животных — трофеи предков-охотников. Анфилады нескольких комнат с резными дверьми — вот и вся роскошь этого крыла, не считая просторных балконов, вид которых выходил на лес. Скукота, да и только. Но Дия примирилась с этим быстро. Все же здесь было не так уж и плохо.

Последующие дни были все в заботах. Дворец спустя столько времени пришел в движение: из очагов на кухне, как в былые времена, волок густой дым, конюшни оживились с приездом новых лошадок и охотничьих псов, а слуги метались из стороны в сторону, лишь бы всем угодить: леопард всех поставил на уши. После приезда столичного лекаря Талпис окружили слухи — одна байка хуже другой, поэтому Никомар доверил Аметрину провести прогулку по городку, узнать больше о делах купчих, промысловиков и шахтеров, собрать пожелания или жалобы с глашатаев ближних сел, чтобы рассеять россказни. Сам он был вовсю занят женой и не интересовался ничем иным, кроме ее здоровья. Дочери же остались на материнском попечении, и для них всегда находилось дело. И Дии это очень не нравилось. Впервые она раздумывала над тем, что предпочла бы Венса и его нудятину вышиванию, плетению и собиранию мозаике, но тот так разозлился на нее после испорченной чернильницы, что матушка побоялась приглашать его с ними в Талпис и позволила взять несколько месяцев полноценного отдыха.

— «Как жаль, что с нами нет Шая и Тая», — думала Дия, спускаясь по крутой лестнице к главной веранде. — «Они бы придумали чем заняться: навести переполох в курятнике или побегать с щенками».

Но она тут же вздрогнула от этих мыслей, потому что тут ее подобные попытки развлечься сразу же пресекались всевидящим Виргусом: он тут же отводил девочку к герцогине, и та приставляла к ней моток ниток с полотном.

Массивные часы за стеклом отбивали мерный ритм. Стояла спокойная тишина леса. Где-то далеко переговаривались поварихи и спорили, добавлять ли чеснок в капустные листья с мясом или обойтись куркумой. Снаружи кричал одинокий петух, а вот прожужжала пчела, прилетевшая на сладкий запах варенья.

Голоса матери и сестры, так внезапно разорвавшие ее идиллию, поманили Дию к веранде. Кажется, они о чем-то спорили. Не может такого быть, эти двое никогда не ссорились!

— Милая, ты еще слишком юна для этого, — хриплый голос матери исходил из глубины легких из последних сил. — С того самого дня, когда ты возьмешь королевскую фамилию, с тебя начнут требовать наследников.

— Я знаю, мама, — Сел вздохнула, повернув в руках вышивку, которую начала еще дома; она была на грани и держалась из последних сил, чтобы не зарыдать. — Но я очень боюсь, что до того дня ты не ты не

Дия затаила дыхание, найдя укромное местечко в углу. Кружевные занавеси легко качались на ветерке и скрывали ее от посторонних глаз.

— Ты выйдешь замуж в обещанный срок — через пару лет, не раньше, — несколько твердо отрезала Цераниса, — мы так условились еще очень давно. Вы оба должны повзрослеть, набраться ума и опыта, прежде чем вступать в такой важный союз. Тем более Берт еще не прошел обучение

— Он начнет уже в этом году!

— а помимо него он должен перенять все обязанности своего отца и взять ответственность за все наше государство. Нет, еще рано. Не стремись лететь в клетку раньше срока, птичка моя, даже ради меня.

Она тяжело закашляла. Сел тут же дала ей настойку.

— Я не думаю, что корона это такая уж клетка, — тихо сказала она, когда болезнь отпустила мать.

— Увы, за этот кусок золота многие добровольно складывают голову на плаху и надевают на себя кандалы. То, что ты видела в прошлом году, лишь толика всего того, что творится в стенах столицы. Все плетут свои сети, чтобы выжить и добиться высот. У тебя есть имя и состояние, и приехав в замок ты уже заранее бросишь всем вызов. Все попытаются сбить тебя с ног, унизить и затоптать. Оторвать от тебя кусочки твоего достоинства и гордости. Это славно, если первым твоим ребенком будет сын — тогда тебе не нужно выгрызать свое место под солнцем.

— А если родится дочь?

— Тебе придется терпеть. Или скалить зубы.

— Ты так говоришь, будто быть королевой — это сущее наказание.

— Быть королевой в мирное время рай, но не тогда, когда мы все пытаемся друг друга уничтожить. Я не поехала с вами именно потому что знала, чем все закончится.

Цераниса отложила в сторону пяльцы. Она была очень бледна: щеки впали и заострили высокие скулы, под глазами залегли не только морщины, но и темные круги, да и сами глаза ввалились, потускнели. Волосы утратили былой блеск и были заплетены в тугую косу. Ключицы выпирали из-под ворота белого платья, и тонкие кости, обтянутые кожей, вот-вот готовились сломаться под натиском тяжелого кашля.

— Я говорю все эти ужасы не потому, чтобы тебя напугать, а чтобы предостеречь. Когда придет время ты должна уметь сражаться — каждый день и ночь. Использовать всю свою сноровку и все свои умения.

— Но я ничего не умею, — жалобно проскулила Сел. — Я не умею обращаться с мечом или драться.

— Милая, оставь это мужчинам. Наш удел — слова и хитрость. Обрати слабости в преимущества и совершенствуй уже приобретенные навыки. Неважно какой инструмент, главное чтобы он работал.

Мать болезненно улыбнулась уголками губ; в каждом ее изломанном движении сквозили печаль и страх — страх за то, что она не сможет более ничем помочь. У Дии при виде этого сжималось сердце, и чтобы больше этот невыносимый разговор, суть которого она прослушала мимо ушей, не продолжался, она поскрипела полом, уведомляя о своем присутствии, и неспешно вышла на веранду.

Цераниса, укутанная в шерстяную шаль, сделала вид, что не заметила младшую дочь еще пару минут назад и приободрилась, стараясь говорить живо и радостно. Получалось не очень.

— Вы знали, что сейчас самый сезон размножения леопардов? Недавно нам донесли весть, что появился новый выводок неподалеку отсюда. Древнее рабелийское придание гласит — встретить пятнистых котят к добрым вестям, а черных — к плохим.

— Надеюсь, когда мы поедем выпускать Гелию, то встретим по пути пятнистых хвостиков, — с заблаговременной тоской протянула Сел.

— Очень надеюсь, что только пятнистых! — заявила Дия так, будто ее веление должно было исполниться в же тот час. — Нам и без того плохих новостей хватает. А можно одного котенка забрать себе?..

Снова начались шуточки и пререкания, но все это было лишь завесой и способом отвлечься.

Как только Церанисе стало лучше, Никомар предложил выпустить Гелию в здешних лесах. Неподалеку были горы, где леопарды устраивали свои убежища, и лес с обширной дичью. А если они были опасно близки к людским поселениям, их тут же отгоняли местные смотрители. Но чаще всего они скрывались в густых лесах возле рек и озер, и увидеть их бывает очень трудно, несмотря на то, что особей живет много.

С самого утра они готовили повозки и лошадей. Сопровождающий канвой состоял из нескольких стражников, ловчего, смотрителей и самого семейства. Все эти долгие часы Дия наблюдала за отцом, но он выглядел непроницательно и как всегда спокойно. Сухой и молчаливый, он был одет в темно-зеленый камзол со штанами для поездок верхом. Стоял он будто точеная палка — настолько его тонкий стан был ровным и несгибаемым. Короткие волосы лежали в безумном вихре, не говоря уже о густой бороде, к которой он не притрагивался с самого первого дня в Талписе. Все в нем говорило о горе и о невозмутимости одновременно.

Он прощался с Церанисой как в последний раз, хотя они уезжали совсем ненадолго. Каждая минута, проведенная вдали, сбивала его с ног. И даже у Дии внезапно проснулась тревога: вдруг, когда они вернутся, матери уже не будет. Но Цераниса держала себя довольно сносно и даже ненадолго смогла прогуляться до клетки с Гелией, чтобы попрощаться.

Когда они двинулись в путь, у всех невольно защемило сердце от неизвестности. Дия еще долго оглядывалась назад к поместью, чтобы посмотреть, как мама безмятежно качалась в кресле на своем балкончике и подставляла бледное лицо солнцу. Вскоре высокие и густые макушки деревьев скрыли Талпис, а вместе с ним и горы. Вокруг них остались только столетние стволы, кусты, увешанные ягодами да цветами, и подстилка из опавших иголок и сухих листьев; когда лошади ступали на них, они угрюмо хрустели.

Запах леса окружил их со всех сторон. Из-за листьев лениво просачивался солнечный свет и отбрасывал свои тени на лица проезжающих. Все здесь было умиротворенно и радостно, и Дия понемногу переняла настроение у забавных белок, снующих сверху им вдогонку. То ли ей было радостно от того, что ее сокровенное желание выпустить леопарда вот-вот исполнится, то ли от предвкушения встретить милых котят и забрать свое послание — хорошее или плохое.

Сел ехала рядом с клеткой и даже умудрялась играть с Гелией с помощью солнечных зайчиков через свое маленькое зеркальце. Это очень не нравилось лошадям, которые от каждого движения и рыка шарахались и испуганно брыкались. Дия поискала глазами Аметрина, но он ускакал далеко вперед с отцом. Ей пришлось довольствоваться тишиной и собственными мыслями.

Так они катили до самого вечера. Ночью они разбили лагерь, а утром вновь двинулись в путь. Двигались они по направлению гор, придерживаясь небольшого ручейка. Отъехать нужно было так далеко, чтобы у леопарда и мысли не было вернуться в знакомую среду. И чем дальше они уезжали, тем спокойнее становилась Гелия. Кажется, ее нервозность сошла на нет.

Когда они остановились на небольшой полянке, солнце было в самом зените.

— Хорошее место, — впервые подал голос Никомар, слезая с седла и крепко привязывая вороного жеребца за сук. — Выпустим тут.

Клетку с трудом поставили на землю. Все тут же отошли к кустам и вооружились мечами. Ловчий хотел было открыть прочный засов, как Гелия зло замахнулась лапой и зарычала. Сел тут же бросилась к ней и успокоила, достав из кармана запас солонины.

— Я сама, — бросила она всем остальным повелительным тоном.

— Отойдите подальше и уведите лошадей, — махнул Никомар кучке солдат, и те поспешили уйти как можно дальше. Дия хмыкнула им в след и осталась стоять.

Сел открыла клеть. Леопард лениво вышел наружу, потягиваясь всем телом. Голова с острой мордой и круглыми ушками повернулась из стороны в сторону, глаза прищурились. Она опасно обнажила клыки в сторону остальных, и Никомар хотел было вынуть клинок, если что-то случится, но Сел этого не позволила:

— Ты свободна, милая. Теперь это твой дом.

Впервые они стояли один на один, друг напротив друга, неограниченные ни прутьями, ни цепями. У Дии задрожали руки при виде того, как животное покорно склонило голову и поджало лапы перед хозяйкой. Сел протянула ей руку, та обнюхала и лизнула, вильнув хвостом. Из горла сестры готов был вылететь визг радости и гордости, но она сдержалась и вопреки себе позволила сесть на колени — обнять своего котенка, ставшего настоящим хищником. Обнять и попрощаться, может, в последний раз.

— Где бы ты ни была, я буду молиться за тебя, — до Дии донесся шепот, растворившийся в пушистой шее. — Когда-нибудь мы встретимся, я обещаю тебе. Это будет самый долгожданный день, вымоленный у бога.

Гелия лизнула ее в щеку шершавым языком, заставив Сел засмеяться. Она плакала, но плакала беззвучно и незаметно, не позволяла потере поглотить ее целиком, а собственному эгоизму удержать при себе свою преданную подругу. Как бы ни было тяжело, она была верна своему слову.

— Прощай, — прошептала она в последний раз и поднялась на ноги.

И хоть Сел держала голову высоко, по ее подбородку стекали слезы. Пошатываясь, она прислонилась к плечу отца и больше не смотрела в сторону Гелии. Та окинула приютившее ее семейство будто бы человеческим взглядом — внимательным, запоминающим — и, остановившись на Дии, растворилась в кустах. Это был слишкомживой взгляд. Дия невольно вздрогнула. Белый кончик хвоста взметнулся в воздух и тоже исчез.

Легкий шорох раздался за деревьями, а после наступила тишина.

Вот и все. Животное, которое они нашли, выходили, выкормили; животное, которое стало членом их семьи — исчезло. Ушло в тень леса навсегда. Даже Дия чувствовала дыру потери у себя в груди, будто это она лишилась своего зверя, а не сестра. И хоть им не было суждено образовать связь, она все еще думала, что значила для леопарда нечто большее.

По крайней мере, утешала себя этой мыслью.

И вот удивительно — даже злорадства не было. Сколько она ждала этого момента, чтобы посмеяться Сел в лицо за то, что она украла ее мечту и тут же потеряла! Теперь радоваться совершенно не хотелось, видя как горько скорбела Сел.

— Смотрители будут глядеть в оба, и если увидят леопарда со шрамами на лапе, то обязательно нам сообщат, — Никомар утешал дочь, хотя мыслями был далеко отсюда. — Мы всегда будем знать что с ней.

— Хоть какая-то польза от проклятого капкана, — Аметрин попытался пошутить, но получилось неуклюже.

— Да, я знаю. Все в порядке, — Сел стерла дорожки слез по щекам и расправила плечи. — Давайте возвращаться обратно.

— А как же котята? — спохватилась Дия. — Мы хотели посмотреть на котят!

— В другой раз, — раздраженно отмахнулся отец, — нам пора в Талпис.

Безразличие в его голосе и совершенное равнодушие заставили Дию всполыхнуть жарким пламенем. Нет, он прямо вынуждал ее постоянно с ним спорить! Ну задержатся они на полдня, ничего страшного же не случится, чего он так волнуется?

— Но мама говорила, чтобы мы посмотрели на новый выводок! — она топнула ногой, будто бы это могло как-то помочь изменить ситуацию в ее пользу. — Их видели где-то неподалеку, это не займет много времени.

Никомар уже отвязал жеребца и готовился повернуть в обратную сторону, как Сел остановила его и заглянула в лицо, сказав тихо, но твердо:

— Нам это очень нужно, пап. Пожалуйста.

Он пожевал губами, но в конце-концов сдался и устало подозвал смотрителя, чтобы тот проложил дорогу до места, где зверей видели в последний раз. Мужчина был жителем Талписа и знал эти окрестности наизусть, поэтому их опустевший канвой без труда преодолел половину обратного пути, а потом свернул в сторону Голубого озера. Оно находилось в низине у опушки леса — кристально чистое и по-настоящему голубое благодаря лазуревым камням на дне. Здесь били скважины подземной холодной воды, поэтому сюда часто приходили местные дети либо искупаться, либо набрать ведра. Из-за новостей о рождении нового выводка смотрители запретили посещать озеро, пока самка с детенышами не найдет другое место, поэтому когда они спустились к песчаному пологому берегу, то никого не обнаружили.

Лошадей оставили у кромки воды освежиться, а сам отряд устремился обратно в лес, разделившись. Каждый неверный шаг стоил им жизней. Дия терпеливо, что было удивительно для ее натуры, следила за своими ногами. Она была тихой, но только потому, чтобы не спугнуть удачу. Предвкушение, азарт, в конце-концов надежда несли ее по земле так быстро, насколько позволяли ей окружавшие ее стражники. Уж они-то, в отличие от нее, воодушевленными не были.

А тишина здесь была зловещая. Ни одного стрекота птиц, ни одного шуршания белок или мышей под корнями деревьев. Невольно начинаешь верить, что в затылок тебе смотрят два оранжевых кошачьих глаза.

Дия заметила, что отец, находящийся в другом отряде дальше от них, остановился и махнул рукой вперед. Они подошли к оврагу с подветренной стороны и припали к земле. До их ушей донесся ворчливый писк. Дия пододвинулась поближе к кусту, который скрывал их, и высунула голову. Внизу, у корней могучего дуба, раскинулась самка, подставляя белый живот солнцу. Она с удовольствием оттопыривала подушечки лап и оставляла глубокие борозды на земле. Лениво прикрытые глаза наблюдали за несносными котятами, играющими со сломанными ветками.

Двое пятнистых. Чудо! Их ждали хорошие вести! Мама выздоровеет! Дия чуть было не вскрикнула от восторга, но вовремя одумалась. Молодая мама все так же внимательно бдила: если присмотреться, то можно было заметить, как подрагивал кончик хвоста и поворачивались из стороны в сторону гибкие уши. Один неверный звук, и она вскочит на защиту своих малышей.

Не было на свете ни одного рабелийца, чурающегося столь милого зрелища. Наверное, ни одного, кроме Никомара. Он позволил детям еще чуть-чуть понаблюдать прежде чем сползти вниз и вскочить на ноги, чтобы беззвучно приказать ступать обратно. Дии не хотелось расставаться с детенышами — конечно, у нее и мысли не было взять одного из них домой, просто эта сцена была такой живой. Теплой. Обнадеживающей. А Талпис будет встречать их серым камнем, холодом и едким запахом болезни. Как жаль, что она не могла обернуться в зверя и остаться здесь. Если когда-то Дионисий Делицей проделывал такое со своим леопардом, то с его стороны было просто кощунством не оставить инструкций для потомков!

Дия медленно побрела вслед всем остальным, чем навлекла на себя отцовский гнев у берега озера. Он торопился домой. Только вот Дия, получившая освобождение мамы из оков смерти благодаря хорошему знаку, теперь его желание не разделяла. Эта поездка вернула ей прежнюю жизнь, будто бы не было этого прошедшего года, будто бы она только-только выехала в Парангонский лес на шахту, полная энтузиазма и любопытства. И обратно в клетку взрослой жизни ей теперь не хотелось.

Все разделяли ее молчаливость: Сел скучала по своей верной подруге и даже встреча с котятами не залечила ее истекающую кровью душу, а Аметрин просто не хотел раздражать отца, который и без того нервничал.

Им пришлось заночевать на полпути к Талпису, потому что из-за густых ветвей не было видно ни звезд, ни путеводной луны, а зажигать факелы означало привлечь голодных хищников. Приехали они только на следующий день.

Они пробыли у гор все жаркое лето в надежде вылечить съедающую изнутри болезнь Церанисы. Увы, их борьба оказалась проигранной. Осенью она скончалась. Чуда не случилось. В Талпис они прибыли с клеткой, а покинули с гробом. Дия поклялась, что больше никогда сюда не вернется.

За их медленной процессией наблюдал весь город, все деревенские, столпившиеся у тракта на обратном пути, чтобы отдать часть своего сердца любимому и несчастному герцогу, потерявшему нечто большее, чем супругу, в надежде, что это как-то его исцелит. Но он навсегда останется с зияющей дырой. В одиночестве.

Им предстояла долгая дорога домой. Но и там их ждали новые сражения.

Перед тем как скрыться за холмом, Дия оглянулась назад, на горы, на макушки деревьев, позолоченные и покрасневшие от безмолвных слез, чтобы запечатлеть эту холодную, немую красоту раз и навсегда. Долгие годы после она раздумывала над тем что увидела, и готова была поклясться, что там, вдали, сидел леопард. Он смотрел им вслед, пока последний всадник не растворился на горизонте, а после исчез в кустах.

Глава 8. Ярость

Тяжелый удар обрушился на хлипкий щит. Альберик не успел подобраться и отпрыгнуть, как предплечье вновь взвыло от невыносимой боли. Перед глазами заблестели искры. Но Берт был безжалостен и с каждым разом замахивался все сильней и свирепей, будто перед ним был не младший брат, а самый что ни на есть лютый враг. Он крутился по тренировочной площадке как уж на сковороде, лишь бы подцепить Альба то за ногу, то за руку, ослепить песком или дернуть за волосы. А тот был не слишком расторопным и топтался на месте словно привязанный медведь, делая слабые, небрежные попытки защитить себя.

— Нападай! — крикнул Берт, в очередной раз взметнув мечом по деревяшке в руках Альба, и та сломалась на части. Грустный хруст привел недотепу в отчаяние, и, пошатнувшись на дрожащих ногах, он упал на землю.

— Я сдаюсь! — отчаянно взревел он.

А Берту только это и надо было. Он довольно улыбнулся и распрямил плечи, в очередной раз наслаждаясь столь быстрой и легкой победой, оставив брата лежать в пыли. Деловито подав слуге затупленный меч и щит, он принялся приводить себя в порядок. А Альбу только и оставалось надеяться на свои слабые силы. Грязный, побитый, замученный, он с трудом встал, жадно глотая ртом воздух.

Отец, все это время внимательно следивший за поединком на другом конце ристалища, подошел к Берту и довольно заметил:

— Молодец, сынок, уроки не проходят для тебя даром, — а затем повернулся к Альбу, зло сверкнув глазами из под кустистых бровей: — А ты чего расселся? Ты когда-нибудь перестанешь ныть как баба? Сколько мне ждать, когда ты наконец начнешь держать удар?

Его слова ударили больней запахов брата. Альбу даже не нашлось что сказать: настолько он был взмыленным и уставшим. Они тренировались здесь с самого утра без отдыха и завтрака, не говоря о том, что Альб всю ночь глаз не мог сомкнуть, чего он ожидал увидеть? Он, с деревянным щитом, против железного меча? Да здесь каждый не устоит.

И ему никогда не нравились тренировки, потому что искусство боя было ему чуждо, уже не говоря о том, чтобы причинять кому-то боль. Берт от этого получал немыслимое удовольствие: мечи и стрелы были его любимым занятием, чем он и заслужил отцовское одобрение. Но он принц, первый наследник, это входило в его обязанности. А зачем Альбу этим заниматься? Он получал только тумаки, визги брата и очередное недовольство. И каждый раз, когда он заводил об этом речь, отец ничего и слышать не хотел и гнал его сюда насильно, извращаясь в новых оскорблениях.

А потом удивлялся, почему у младшего сына ничего не получалось. Наверное, издевательства доставляли ему особый сорт удовлетворения. Альб во всем своем проявлении был слабостью,а Гетиберт не терпел слабых.

Мальчик посмотрел на отца исподлобья, убирая мокрые волосы, выбившиеся из хвоста. Тот уже отвернулся и о чем-то говорил с Бертом, объясняя ему технику боя. Только тогда Альб смог безопасно для себя попросить у слуг воды. Иногда он получал нагоняй даже из-за этого. Он смочил горло впервые за все утро и уже не чувствовал себя так паршиво. Только холодно стало: зимние ветры нынче задували в каждую щель, а в Плачущем Утесе их было немало. Он попытался надеть шерстяной жилет на насквозь мокрую рубаху и удивился тому, насколько окаменели его мышцы после изнурительной тренировки. У него болело все тело. Кажется, Берт не оставил ни единого целого места. Может и он получал огромное удовольствие в его унижении? В мыслях Альб проклял этот день и себя за то, что проснулся.

— скажи же, у него отлично получается? — все продолжал Гетиберт, на этот раз подозвав учителя фехтования. А тот и слова против не мог сказать — только льстиво кивать. — Берт, про сноровку не забывай. Когда ты будешь стоять на поле боя, никто не будет ждать, пока ты повернешься. На сегодня все. Альберик!

Бедняга вздрогнул, но опасливо подошел поближе. И чего ожидать сегодня? Подзатыльника? Или словесных истязаний? Все-таки он предпочитал словесные раны: они хоть и щипаются, зато не колошматят по костям.

— Чего ты трусишь как голодная псина? — в голосе Гетиберта проскользнула нотка отвращения. — Сегодня вы оба отправитесь вместе со мной в Леменс. Тайно. Погуляем по городу, послушаем, что говорят о нас среди народа. Самые вкусные сплетни передаются из уст в уста в местах, куда не дотягивается тонкий слух короля. Потом сделаете мне доклад из услышанного. Считайте, ваше первое ответственное задание. Берт, к тебе особое требование. Учись слушать, слышать и вникать. Герцог Делицей потребует у тебя этих умений, когда отправишься к нему на обучение. Он учитель строгий, не заставляй меня перед ним краснеть.

Альб невольно нахмурился. Прежде отец не заговаривал в его присутствии об обучении брата. До совершения пятнадцатилетия эта тема в принципе не должна подниматься — король объявляет о решении после именин, а до этого никто не должен знать, куда отправится его отпрыск. Этой традиции придерживались испокон веку, ведь она пресекает недовольные слухи среди знати и заговоры. До именин Берта было еще пару месяцев, а отец уже решил, куда тот поедет на несколько лет обучения. Еще и к Делицеям, с чьей наследницей он скоро обвенчается.

Дия пришла в его голову сразу — ее лукавый взгляд карих глаз, ухмылка, презрительный смешок. Он отправил ей письмо неделю назад, а ответ так и не получил. Как, впрочем, на все остальные письма за последнее время. Неужели она так занята, что не может написать даже клочок бумажки? Он слышал, что герцогиня Цераниса болеет, может, по этой причине Дия сейчас не желает с ним общаться? Все это расстроило его сильнее утренней взбучки и очередных отцовских оскорблений.

Их с братом отпустили по комнатам, чтобы наконец пообедать и собраться на задание. В своих уютных покоях он застал свой письменный стол, обычно заваленный пергаментом, перьями и пустыми баночками чернил, полностью чистым. В кресле возле балкона, выходящего в сад, сидела мать, сцепив руки перед собой. Заметив его замешательство, она пояснила:

— Я попросила слуг все здесь убрать. Порядок вокруг — порядок и в голове. Ты выглядишь измотанным. Берт сильно тебя бил?

Бил. Альб даже дернулся от такого слова. Не то чтобы брат его бил намеренно просто ему нравилось быть всегда первым в глазах отца, а Альб не мешал ему в этом. Одобрение он и так уже никогда не получит, не говоря уже о любви, так что пусть хотя бы Берт будет доволен.

Он сел на мягкий пушистый пуф у подножия просторной кровати. Служанки одна за другой входили и выходили, накрывая на стол и подготавливая горячую воду для ванны. А он сидел и не мог пошевелиться. Ливигонда не сводила с приготовлений глаз, сосредоточенно гладя огромный сапфир на пальце.

— Нет. Все как всегда, — нескоро отозвался Альб. — Я никогда не научусь сражаться. Никогда.

— Тебе и не нужно, — мать произнесла это так просто и буднично, разом перечеркивая все старания супруга превратить младшего сына из книжного червя в рыцаря. — Ты принц. Твои мечи — это слуги. Твое же настоящее оружие это слово. А слово бьет больнее клинка. Ты сам это знаешь.

Уж не слышала ли она все те недовольства Гетиберта этим утром? Альб в этом не сомневался. Уж у нее-то слух вездесущий. Как и руки. После той ночной сцены, когда он следил за служанкой, посетившей и отца, и мать, а потом куда-то пропавшей, он понял, что она за всеми следит в этом огромном замке.

— Отец сказал, что Берт отправится в Рабелис на свое обучение, — осторожно начал Альб. — Разве так можно?

Не то чтобы им двигала ревность он бы и сам с удовольствием отправился в Рабелис, но не из-за любви к герцогу. Отнюдь не из-за этого.

Кажется, своим вопросом он наступил на свежую рану матери. Она и так недолюбливала Делицеев из-за помолвки, а тут еще и старший сын собирался отправиться на многие годы в змеиное гнездо.

— Нельзя, — сухо сказала она, — но что я могу поделать? Твой отец всегда был фаворитичным. Он не замечает, как задевает свое окружение каждый раз, когда начинает лизать пятки Делицею. А тот этим и пользуется. Помяни мое слово — когда-нибудь политическая сила Никомара станет такой огромной, что король превратится из его господина в поданного. Я надеюсь, ты-то это понимаешь?

Она испытующе просверливала в нем дыру, будто пыталась прочитать его мысли. От этого Альбу было не по себе.

— Отец будет ждать меня на прогулку, — он увильнул от темы, чтобы больше к ней не возвращаться, — мы сегодня спустимся в Леменс, будем собирать слухи. Ты же отправила мое последнее письмо в Перетис?

— Не переживай. Оденься поскромнее, сними украшения, спрячь голову. Тебя видели на площади во время казни, кто-то да точно запомнил, — она встала, расправив складочки строгого темного платья, и направилась к двери. — Посети улицу Олефины — там ты найдешь то, что тебе нужно.

И ушла. Альб принял к сведению ее совет и стал раздеваться, чтобы смыть с себя потный позор и зализать раны.

***

Вняв словам матери, Альб оделся как подобает обычному жителю столицы — просто, многослойно и незаметно. Из-за влажности морозы здесь ощущались сильнее даже когда это были ранние заморозки. Ступеньки на мостовых были покрыты толстой коркой льда и приходилось изворачиваться, чтобы одолеть их в пушистых толстых ботинках. Лицо он скрыл под плащом и шерстяным платком, чтобы не заморозить щеки и не выдать себя, а в остальном он выглядел как обычный горожанин, вышедший прикупить муку и головку сыра.

Леменс шумел и жил. Несмотря на отдаленное расположение от берегов моря, где была сосредоточена вся торговля, людей здесь было так же много как в портах Девитая. Большую часть жителей занимали молодые люди, приехавшие сюда за получением знаний в стенах Большой Скриптории. Это были как богатенькие графы, так и простолюдины, которым удалось пристроиться на какую-нибудь работенку — скобление шкур для пергамента, точение перьев или слежкой за ценными архивами от повреждений, — чтобы иметь возможность краем уха слушать лекции уважаемых профессоров. Денег на обучение, как правило, у них не водилось.

В отличие от модных дворцов Рабелиса и расписных храмов Сантилии, в Леменсе был свой шарм — древний и таинственный. Город был возведен задолго до того, как Салусы объявили себя королями Адантии, и строился много веков — неторопливо, но выверено. Каждая улица дышала историей, и Альб намеревался когда-нибудь раскрыть все ее тайны.

— Рот не разевай, — Берт подтолкнул его, чтобы тот поспешил.

Хоть он и был маленькой копией отца, но в его голосе хотя бы чувствовались живые нотки раскаяния и стыда за утро. Берт не умел извиняться — такова уж их, Салусов, природа — но Альбу и простого намека было достаточно. Сквозь боль в мышцах он зашевелился и догнал Гетиберта. Высокий и широкий, он был скрыт под глубоким капюшоном накидки, но выставил напоказ густую бороду, которую то и дело чесал толстыми пальцами, увешанными перстнями — мелкими, но яркими, с алмазами, чтобы обозначить себя как приезжего торговца из Викурсия. Только на соседнем континенте скрывались залежи алмазов — к неудовольствию Никомара Делицея.

Исполняя роль юных помощников уважаемого господина, братья могли позволить себе вести себя свободно. Они пробегали вперед отца, подходили к вывескам и прилавкам, долго и рассеянно рассматривая товары, полностью сосредоточив слух на разговорах. Альб совершенно забыл про наставление матери посетить улицу Олефины, поэтому когда они достигли восточной части города, то он не смог оторвать уши от говора лиц со всех концов света.

Когда-то много веков назад, когда Леменс еще только-только рос вширь и вдаль, а жители из соседних деревень и поселков обживались на новом месте, Салусы пытались удержать трон. Новые конфликты, отсоединение Девитая от Рудия, Сантилии от Рабелиса, вследствие чего Адантия, раннее деленная на три крупных региона, раскололась до пяти. В новых герцогствах были свои порядки, не прижившиеся изначально. Начинались стычки на границах, южане начинали ненавидеть соседей-южан, северяне — северян. Приезжавшие в столицу торговцы со всех концов государства были гонимы по любому надуманному поводу. Тогда королева Олефина Салус велела построить отдельные улицы для приезжих, чтобы создать комфортные условия для торговли.

С тех пор прошло много веков. Девитай забрал всю международную торговлю, поскольку находился на берегу Фертийского моря, служившего оплотом торгового обмена между двумя континентами — Адантией и Викурсием, но улица Олефины в самом сердце королевства все равно оставалась облюбованной многими купцами, занимающимися своим промыслом целыми поколениями.

Конечно, теперь она несколько пустовала, потому что рудийских купцов здесь не было.

Тут и там катали телеги с товаром, с кошельками наперевес сновали юные помощники, чтобы разменять на соседних прилавках золотые салсы на серебряные перы или бронзы. Распахнутые шатры и лавки с открытыми дверьми манили в темноту своего убежища, чтобы соблазнить наивную душу диковинными товарами. Здесь можно было найти пальмовую кору из Викурсия, которая хорошо служила в отделке, или редкие тигровые ковры оттуда же, или девитайский мараскин, или хорошую кожаную сбрую — самое то для породистых скакунов Суленов.

А помимо хороших товаров их ждали сдобные сплетни, растущие как на дрожжах. Вот почему мама посоветовала прийти в первую очередь сюда. Она знала толк в слухах.

Не успели братья углубиться дальше в рынок, как их со всех сторон окружили пересуды. Зимний ветер доносил до них все, что висело в воздухе — людские страхи, желания, настороженные опасения. Шепот там, шепот тут — выбирай, что пикантней.

Вот мальчуган, помогающий отцу сбагрить товар, показывал здоровому мужику жирные свечи разных цветов, при этом бросая взгляды на такой же свечной прилавок напротив и намеренно шепча непристойности, мол, тот купец Ракун из мелкого городка Сантилии разбавляет жир помоями, поэтому их свечи дурно пахнут и мало горят. Группка девушек, состоящая из слуг и старых дам, выбирали зеркала в золотых, расписных и деревянных рамах. Они прекрасно расслышали этот поток грязных слухов, бросили презрительный взгляд на лавку Ракуна и понеслись делиться с новостью дальше по улице. Альбу только и оставалось сожалеть беднягу-купца, чья прибыль явно уменьшится после волны сплетниц.

С другой стороны двое стариков в мантиях до пола — сразу видно, уважаемые профессора из Скриптории, — рассматривали точеные перья для письма, самые лучшие из которых привозили прямиком из диких джунглей Викурсия. Альб однажды видел птиц оттуда, их перья были длинными и острыми, поэтому ценились дороже здешних вороных или голубиных. Старики рассуждали с продавцом о каких-то божествах тамошнего региона. По правде сказать, Альб не очень разбирался в традициях их соседей, потому что не было учебных материалов — Викурсий был очень обширным континентом, поделенный на два воюющих друг с другом государства почти на постоянной основе. Северяне хоть и торговались с адантийцами, но весьма настороженно встречали их у порога своего дома, а вот к южанам лезть было бесполезно — они не выказывали желание наладить дипломатические связи. Приходилось узнавать по крупицам.

Пройдя дальше, можно было увидеть редкие украшения из Сантилии. Зачастую это были образки с Верховным епископом, серебряные или оловянные миниатюры двух отвернутых месяцев — символы веры. Любили люди и маленькие рукописные книжки с молитвами. Краем уха Альб подслушал, как покупатели обсуждали строительство новой церкви где-то неподалеку и хвалили Нуменов, герцогов Сантилии, за выделенные на это деньги. Один из них грубо обмолвился про короля, который не считает нужным поддерживать веру копеечкой. Другой едко ответил, что Гетиберт в принципе человек грешной и давно всем ясно, что религия для него пустой звук — братоубийство этому доказательство.

Альбу стало не по себе, он ушел дальше.

Клетки с посыльными голубями сменялись на кожаные перчатки, перчатки на шелковые платки, платки на бутылки с винами, вино на искусные ножи. Он не заметил, как отдалился от отца и брата, углубившись дальше по улице. Остановился он только у лавки с драгоценностями — теперь не сантилийскими, а настоящими, рабелийскими. Купец знал свое дело и зазывал красавиц да юношей, предлагая яркие ожерелья, тонкие браслеты и массивные перстни.

Протиснувшись поближе к прилавку, он с восхищением рассмотрел из-под твердого стекла украшения на любой лад. Увы, в них он не разбирался так умело как Дия, поэтому тупо перебегал от одной блестящей побрякушке к другой. Здесь были броши в виде прелестных птичек, усеянные маленькими камешками, эмблемы животных в золоченной оправе и просто камни, которыми можно усеять тонкую цепочку.

Взгляд зацепился за браслет с ярко-красными камнями — маленькими, зато отточенными в виде капель, будто кровь.

— Гранат, молодой человек? — над его ухом раздался задорный голос купца с приятной хрипотцой. — Отличный выбор на подарок даме вашего сердца. Это камень страсти, глубокой любви и неутомимой жизненной энергии.

Он вытащил из-под стекла эту прелесть и повертел на руках. Капельки ласково забренчали. На солнце они были ярко-алыми, а в темноте почти черными. Они были как Дия. Ей бы понравилось.

— Сколько стоит? — недолго думая, спросил он.

— Десять салсов. Впридачу идет шелковая подушечка и деревянная шкатулка.

Только сейчас Альб спохватился, взял ли он с собой кошелек. Благо, удача была на его стороне. Не торгуясь, не думая о цене — в этом деле он не был мастером — он высчитал десять золотых монеток с изображением отца и получил заветный подарок. Дрожа от удовольствия, он спрятал драгоценность в глубокие карманы плаща и устремился дальше.

Рынок бурлил мелкими склоками от заката до рассвета — только стой и уши развешивай, чтобы за всем уследить. Он здесь, чтобы найти нечто сокровенное и важное, что имеет цену для отца. Или что будет интересно ему самому.

Альб обнаружил Гетиберта по широким плечам через несколько прилавков, у лавки с разноцветными тканями, переливающимися всеми цветами радуги — сразу видно, привезенные из Девитая. Там любили все яркое и пестрое, в отличие от здешних хмуро-серых жителей.

— этот кусок по чем? — спрашивал отец, указывая пальцем на темно-зеленое полотно.

Продавец, сверкнув глазами в сторону алмазных колец, сразу же смекнул, с кем имел дело, и заискивающим манерным голосом начал предлагать самые разные товары, способные удивить и умаслить такого важного гостя из соседней страны, проделавшего длинный путь. Альб наблюдал, как отец, низко опустив голову, терпеливо выслушивал лаконичную вкусную речь завлекалы. Чтобы не показаться подозрительным, он купил пару мотков тканей и нагрузил ими Берта, а сам, складывая лакомые монетки в кошель, начал невзначай спрашивать:

— Я слышал, король летом казнил рудийцев. Жаль, что в это время я был в море, так бы посмотрел на подобное зрелище.

— О да, событие было грандиозным, — тот подхватил разговор даже не скрывая жадного взгляда, брошенного вслед монетам, — вся столица собралась чтобы посмотреть на этот праздник. Конечно, причина казни липовая, но кому это важно, когда убивают самих северян?

— Липовая? Это как?

— Ну, этот герцог рабелийский, как его там бишь

— Делицей, — подсказал ему сосед-продавец, невольно подслушавший разговор.

— Он самый сказал, что рудийцы убивали на его землях леопардов, но я в это не верю. Что-то больно близко его визит совпал с изгнанием Миренда Сапраса, бывшего Хранителя Печати. Делицей небось наметил на его место, только вот печать-то не удалось получить — другого выбрали.

При упоминании бывшего друга Альб весь подобрался и навострил уши. А вот отцу русло разговора нравиться перестало. По его сгорбленным плечам уже можно было уловить дурное настроение.

— Может, он сам от поста отказался, — буркнул он и пожал плечами.

— Да как же, ему этого поста до полноты картины как раз и не хватает: дочку пристроил за наследного принца, сам к себе прибрал львиную долю рынка, влияние на короля имеет больше, чем его собственная жена. И хорошо что пост не получил, иначе бы он сидел на престоле, а не Салус.

— Да зачем ему корона, если он и так власть имеет, — подал голос тот же самый сосед, продавец красок. У него была крашенная синяя борода, — Делицей хотя бы доверие вызывает, нежели все остальные государевы советники. Граф Сапрас, например, якшался с рудийскими браконьерами, убивал священных животных, и только Единый знает, сколько это длилось. Не говоря уже о слухах, ходящих между ним и королевой

Альб вдруг вспылил: волосы на голове у него встали дыбом, глаза загорелись огнем, кулаки сжались. Да кто он такой, чтобы порочить честь его славного друга, ни в чем неповинного, и матери?

— Миренд был хорошим советником, просто кто-то его подставил, — подал он дрожащий от гнева голос.

Все удивленно обернулись к мальчишке, до этого исполняющего роль тени своего купца. Он тут же потупился, потерявшись от такого пристального внимания. Отец даже ухом не повел на его импульсивную выходку, поблагодарил продавцов, накинул им монеток за славный труд и повел сыновей в сторону дома. Пара тройка стражи, переодевшаяся в простолюдин, следовала за ними безропотной тенью.

— Ты только что чуть не провалил наше прикрытие, — прошипел Берт, кинув ему рулон ткани, чтобы не тащить все одному. — Не мог промолчать? Кто тебя за язык тянул?

— Но если он порочит честь Миренда и мамы, что мне оставалось делать? — буркнул тот, чувствуя, что вспышка ярости сожрала все его силы, оставив лишь пылающие щеки.

Внезапно им под ноги выскочил мальчик и чуть не сбил их с ног. Он уносил с собой свежую буханку хлеба. Вслед ему кричал пекарь, угрожая полотенцем. Патруль городской стражи быстро поймал воришку. Один из них поднял его за шкирку как котенка и так грубо затряс, что казалось, будто сейчас у мальчика оторвется голова.

— Плати! А не заплатишь за краденное, так мы тебя быстро в темницу кинем!

Гетиберт невольно остановился. Ситуация привлекла много любопытных глаз, а кто-то уже начал указывать пальцем в их сторону. Но отец не собирался ничего предпринимать и зашагал дальше. Альб задохнулся от удивления. Неужели он никак не поможет голодному мальчику? Разве не видно, в каких обносках ходит ребенок? Очевидно же, что у него нет денег! Берт тоже презрительно фыркнул и зашагал вслед отцу. Возмутительно!

— Возьмите, — он не знал сколько стоил хлеб, и просто вывалил пригоршню монеток, заставив пекаря уронить челюсть на каменную мостовую. — А вы отпустите его, — обратился он к страже, достаточно осмелев, — и найдите его семью.

Чтобы они послушали его, он обнажил лицо из-под капюшона. Мужики тут же спохватились, низко поклонились и горячо извинились перед мальцом. Тот подобрал упавшую буханку, прижал к себе как последнее ценное существо, и надул щеки, настороженно прищурившись: он не понимал, что за юноша перед ним стоит и почему его слову все подчинялись.

— Нет у меня семьи, господин, только мама осталась, — сказал он.

— Хорошо, значит пусть мои люди найдут твою маму и заплатят вам столько, чтобы вы ни в чем не нуждались, — мягко сказал Альб, поправив сползший из рук тюк ткани. — Но больше не воруй, это грех.

— А кто вы?

— Это принц Альберик Салус, тупица! — зашипел стражник. — Не видишь что ли? Поклонись и поблагодари его за то, что спас твою шкуру!

Теперь мальчик не щурился, а смотрел на Альба глубокими голубыми глазами. Хоть он и не произнес слова благодарности, Альб все равно почувствовал его немую признательность. Да и не нужны ему слова, какой в них толк? Он почувствовал только неловкость и желание провалиться сквозь землю. Он нечасто появлялся на публике и не стремился к вниманию. От пристального взгляда мальчика ему хотелось бежать. Альб отвел глаза и сказал, чтобы поскорее отсюда убраться:

— Как прибудете в замок, тут же доложите о проделанной работе.

Отец с братом ушли настолько далеко, что Альбу пришлось бежать, чтобы успеть, пока не отчалила лодка. И правильно сделал, потому что его ждать не собирались. Он запрыгнул на борт в последний момент.

— Надо было руки ему отрезать за воровство, а ты еще и денег ему отсыпал, — Берт покачал головой. — Такие как они всю жизнь воровать будут. Мы должны это пресекать.

— Он еще маленький, где ему найти работу? — мягко, но меж тем сухо отозвался Альб.

Черствость отца и брата его обижала. Хоть капля сострадания у них же должна быть! Одна мысль грела его сердце — поскорее написать письмо Дии.

Как только он вернулся домой, позабылись все проблемы и тяготы. Боль в мышцах исчезла, сменившись на предвкушение. Он старался описывать в своем письме все, что его окружало за последние недели: что делалось в городе, какие проходили приемы в замке, чем занимался он сам. Альб не упускал ни одной детали, которая могла полноценно раскрыть весь его мир, в котором мельком, но все же значительно побывала Дия. Строками он преодолевал их расстояние, пытался соприкоснуться с ней. Он и не думал, что будет так скучать.

Покончив с выливанием души за сегодняшний день, он свернул листки в трубу, засунул в резной футлярчик, туда же поместил браслет в мешочке и крепко закрутил крышку.

Радостный и нетерпеливый, он позабыл о своем неряшливом наряде, оставшемся после прогулки, и бросился в голубятню.

Была ночь. Тормс еще должен быть в голубятне, вычищая и подготавливая клетки новоприбывшим птицам. Альб был его частым гостем в пернатой обители — в то время, когда у него было больше свободного времени. С участившимися тренировками и учебой одновременно он не поспевал навещать его и просил мать отправлять письма. Поэтому когда принц пожаловал к старому птичнику с письмом, тот радостно пустил его внутрь. Скрипучая дверь разбудила птиц. Раздалась привычная курлыкающая перекличка голубей всех мастей. Точеные головки попрятались под перьями крыльев либо высунулись через железные прутья, с любопытством щелкая клювами.

— Не было же писем? — сходу спросил Альб: а вдруг повезет?

— Нет, мой принц. Однако давно же вы сюда не заходили! — с улыбкой, но легким укором проскрежетал старик. — Я уж подумал, что никаких весточек юной госпоже больше не будет.

— Извините. Я правда стараюсь все успеть — Альб осекся на полуслове и осторожно спросил: — Но ведь моя мама ее величество должна была принести вам целую кипу писем. Я писал каждый день!

Тормс нахмурился и почесал почти лысую голову.

— Ничего не было, мой принц. В последний раз вы заходили сюда месяца два назад и с тех пор я ничего не получал. И ответов тоже.

Альба как громом поразило. Он потерял дар речи. Не уж-то шутка какая? Он точно помнил, как отдавал письма матери а та должна была отправить их Дии.

Страшная догадка отразилась на его лице, заставив Тормса удивиться. Впервые маленький принц, всегда вежливый и кроткий, пылал яростью. Он сжимал в руках футляр с подарком, чувствуя, как резное дерево впивается ему в ладони похлеще терновника.

С минуту он не мог ничего произнести и тупо стоял в голубятне, вперив злой взгляд в пустоту, пока не развернулся и почти не выбежал наружу. Холодный ветер жестоко дунул ему в лицо, и Альб раздраженно смахнул с лица прядь волос.

Он был в ярости. Настоящей ярости. Внутри него клокотал вулкан — такой же, как сегодня у прилавка с девитайцами, только много хуже. Лавина сжигала все его внутренности, заставляя его буквально задыхаться.

Таким он и пришел к матери, выдыхая изо рта настоящий дым. Когда она поспешно распахнула дверь от тяжелого стука, то удивилась не меньше Тормса. Альб вбежал к ней без разрешения и, тряся рукой с футляром, чуть не сорвался на крик:

— Почему ты не отправляла мои письма?!

Ливигонда закрыла дверь. Она была в ночном синем платье, с заплетенными волосами. В покоях царил полумрак, лишь пара свечей и почти погасший камин освещали просторную пустую кровать и столик с зеркалом. Её покои не были вычурными и хранили ледяную педантичность своей хозяйки.

Она неспешно налила воду в хрустальный бокал и отпила, посмаковав ее на языке. И поставила бокал с грохотом, выдавшем бурлящие в ней чувства под маской спокойствия.

— Потому что вы не должны общаться. Ты не будешь связан с делицейской шайкой, — она отчеканила слова чуть ли не шипя.

— Но мое общение с Дией просто дружеское! Мы никому не причиняем зла! Я-то думал, почему она мне не отвечает, а это ты во всем виновата! Она, наверное, меня теперь ненавидит, — последнее он выплюнул с таким отчаянием, что футляр в его руках показался ему тяжким-тяжким грузом, от которого хотелось избавиться.

Какой же он глупец. Глупец! Глупый Альб, наивный Альб!

— И пусть, пусть ненавидит, — не поддаваясь эмоциям, ответила мать. — Это лучше, чем если ты будешь с ней водиться. Хватит с нас Делицеев. Я не позволю им отобрать еще одного сына.

— Но ведь Дия хорошая, — Альб и сам не понял, зачем это сказал. Его слова прозвучали как предсмертный писк птицы: жалобно и жалко. Он искал лазейку, чтобы швырнуть ее как свое оружие, и нашел. Убранный письменный стол сегодня утром. Ну конечно. — Ты должна была это понять по тем письмам, которые получала вместо меня. Ты же их читала, я прав? И не только их.

Ливигонда ничем не выразила свой ответ. Она сидела напротив него в бархатном темном кресле, скрестив руки в своем привычном жесте. Как же его бесило это демонстративное молчание! И ни одного извинения! Ни одного! Действительно, это пагубная черта всех Салусов.

— Никто не понимает меня так как она, — продолжал Альб, разговаривая скорее сам с собой, чем с ней. — Отец ненавидит меня, а я даже не знаю почему. Берт потакает ему, потому что считает это правильным. Миренда предали. Тыменя предала. Дия — единственный человек, который увидел меня таким, какой я есть, но и этого ты меня лишаешь, — тирада, звучавшая в его голове жестоко и больно, на языке превратилась в одну сплошную жалобу. Чтобы подкрепить свою уверенность, он закончил: — С этого момента я буду лично отправлять и получать свои письма.

Щека Ливигонды дернулась, впервые в ее стальных глазах проступило что-то вроде сожаления. Но Альбу было всё равно. Он ушел к себе, сжимая футляр вопреки желанию.

Он мог бы его отправить. Мог бы потребовать у матери все его письма, чтобы завалить Дию извинениями. Мог бы отобрать все ее ответы — он уверен, их было немало. Но что-то его останавливало. Стыд. Страх. Горечь.

Он убрал футляр в шкафчик и тяжело сел на кровать.

Даже если и отправит, это ничего не изменит. Для Дии он стал предателем, который отказался от своего обещания быть ей другом. И этот подарок будет ей только в тягость.

Его вечной подругой будет одиночество.

***

Четыре года пролетели незаметно.

Как бы тяжелы они ни были, Альб выдержал каждое испытание. Берт уехал из дома давным-давно и жил в Перетисе, познавая азы управления под руководством герцога Делицея. Оставшись один, без видимой братской поддержки, которая выражалась в перетягивании отцовского внимания на себя, Альб столкнулся с двойной порцией пристального внимания от каждого жителя замка. Особенно от короля. Добровольно лишившись своего идеального трофея, он начинал калечить его некое подобие. И калечить сильно. Не только тренировками, чтобы сделать из «жалкого слабака» настоящего мужчину, но случайно брошенным словом, будь они на приеме перед глазами множества гостей, перед городом или за семейным столом.

Альб позабыл что такое мирная жизнь. Он стал добычей, зажатой в клетке. Контролировался каждый его вздох и жалоба. И только у матери он мог быть самим собой. У матери, которая его хоть и предала когда-то, но любила несмотря ни на что и защищала теми силами, которыми могла воспользоваться.

Участились и его кошмары, с каждым разом складывающиеся как детали одной картины. Если раньше он просто слышал женский бессвязный голос, то теперь мог видеть еще и ее тусклый силуэт. Но картина неизменно оставалась одной и той же — тягостная пустота, глубокая чернота. С этим он смог как-то свыкнуться.

На какой-то момент дом стал его тюрьмой, пока надзирателю не наскучило гонять нерадивого сына. Гетиберт нашел себе новое занятие, поинтереснее неблагодарного воспитания — лошадиные скачки. И тогда-то Альб зажил вполне счастливую жизнь. Наконец-то он смог заново зарываться в древние трактаты и беседовать с Ниаконом на близкие к его сердцу темы.

Сегодня же ему исполнилось пятнадцать. А это значило только одно.

Ночь он провел в дреме. Сна не было ни в одном глазу. Он ходил по комнате, стараясь избавиться от навязчивого чувства тревоги.

Вечером отец должен объявить о том, куда его отправят учиться. Для Альба это был вопрос жизни и смерти. От выбранного места будет зависеть его дальнейшая жизнь еще на несколько лет, пока король не призовет его обратно домой. Несомненно, каждый герцог или граф Адантии будет рад принять отпрыска короны, и какими бы ни были условия учебы, Альб все равно будет жить в золотой клетке. Но он бы хотел знать, что эта клетка будет хотя бы удобной.

Он надеялся на Сантилию. У матери из всей семьи осталась сестра, которая унаследовала все после смерти родителей и вышла замуж за графа-соседа. У них было небольшое имение близь Имитии. Отцу не было резона отправлять его в места посерьезнее, все равно корона перейдет Берту, поэтому Альб тайком утешал себя этим маленьким шансом своей мнимой свободы.

Днем он заснул. А вечером пришли слуги. Все засуетились словно рой пчел.

Ему принесли новый сшитый костюм по случаю его именин, новые бриджи, поясок и сапоги. Вода для умывания с лепестками лаванды уже ждала его у зеркала. Когда вся суета пролетела мимо него, Альб со вздохом опустил руки в холодный таз и плеснул себе в лицо, чтобы приободриться. Помогло не сильно.

Из отражения на него посмотрели темно-темные впалые глаза в обрамлении густых ресниц. Это все, что осталось от маленького Альба. Взгляд стал другим, болезненным и нервным. Новая привычка кусать губы оставила свежие кровоподтеки. От детской припухлости сохранились щеки — еще какое-то время, и они исчезнут, очертив его сухое овальное лицо острыми скулами.

Он плеснул еще воды и вытерся пушистым полотенцем. Служанка завязала его волосы в хвост и одела в приготовленный наряд. В росте он вытянулся ненамного, всего лишь плечи стали шире да пропала неловкость в движениях. Из-за заброшенных тренировок тело перестало быть подтянутым и жилистым, оно приобрело прежнюю худобу. Альб надеялся, что больше никогда не вернется к тем ужасам на ристалище.

Что ж, раз его так нарядно одели, значит быть скромному праздничному ужину. Отец решил не созывать всех графов на пятнадцатые именины второго сына, как это было с Бертом, и это единственный раз, когда Альб был ему благодарен. Он бы не выдержал с деланной улыбкой принимать бесполезные подарки и благодарить за любую сказанную мелочь. Его выматывало любое взаимодействие с людьми дольше пяти минут.

Двери в небольшой зал уже были открыты. В темном помещении, освещенном сотнями свечей, за длинным столом восседал отец. Он не обратил внимание на сына и продолжил ужинать, скрипя ножом по тарелке. Мать же терпеливо выждала, пока Альб не займет место, и только потом приступила к трапезе.

Ни одного слова. Абсолютная тишина, прерываемая чавканьем отца и смачными глотками вина.

Альб, кажется, испытал облегчение. Неловко было бы, если бы тот разразился в радостных поздравлениях. А мама, он уверен, скажет словечко наедине после ужина. Она утешала его краешками губ, приподнятых наподобие улыбки, с противоположной стороны стола. Ужин — всего лишь формальная обязанность, его всего лишь надо пережить.

Он приступил к жареной баранине и тушеному рагу.

— Вчера прилетело письмо из Рабелиса, — вдруг начал Гетиберт, лениво отлипая от бокала. Взгляд его был затуманен, — Берт делится своими успехами. Они объездили парочку ближних графств, поправили дела в шахтах. Он очень быстро учится, некоторые дела ему передает даже Никомар, — он остановился, чтобы глотнуть еще. — А ты, Альб? Нормально тебе сидится в четырех стенах?

Тому не нашлось что ответить. Это была очевидная провокация, на которую он не хотел реагировать. Слово взяла мать:

— Ниакон и другие профессора из Скриптории делятся его успехами. Альба пригласили посетить древний архив

— Молчать, женщина! — Гетиберт зло стукнул бокалом о стол. — Я не с тобой разговариваю. Пусть твой нюня сам учится держать слово, уже не маленький, хватит скрываться под юбкой мамочки.

Слуга быстро принес кувшин и наполнил вино до краев. Король раздраженно прогнал его взмахом руки и откинулся на спинку стула, поглядывая из-под бровей то на одну сторону стола, то на другую. В воздухе разразилась гроза — она была готова вот-вот ударить по Альбу, если он тот час не ответит. И терпеливо, словно разговаривая с капризным ребенком, он произнес:

— Я рад, что у брата все замечательно. Так и должно быть.

— Правильно заметил. Все так и должно быть, — едко фыркнул отец. — Что еще проблеешь, недоносок? Профессора делятся его успехами, — передразнил он, — так ли это важно, если он даже не может удержать меч, не то что защитить нашу страну от врагов в будущем?

Альб стиснул зубы от обиды и злости, но благоразумно промолчал. Гетиберт выпил, и очень сильно. Будто специально, чтобы испортить ему праздник — мнимый, но праздник. Мать же зло скривила губы и прорычала сквозь зубы. Хорошо, что стража стояла за дверьми, иначе бы каждый здесь ужаснулся ее тихому шипению.

— Угомонись, Гетиберт. Что, очередная шлюха не захотела лезть к тебе в постель?

Впервые в присутствии сына с ее губ сорвались такие грязные слова. А вот отец совершенно не стеснялся в выражениях. Вместо крикливой вспышки, как ожидал Альб, он увидел усмешку — колючую, режущую точно нож масло.

— Мои шлюхи хотя бы имеют совесть стыдиться, а ты, я смотрю, носишь это звание гордо.

Прямая пощечина. Гнусное обвинение. Альб понял, что к чему, но на этот раз себя сдержать не смог. Его пусть трогает сколько хочет, но мать обижать он не позволит ни кулаками, ни обманом. Он резко встал, со скрипом отодвинув стул, и пригрозил отцу пальцем:

— Еще хоть слово, и ты поплатишься. Вино развязало тебе язык и вынуло наружу твое истинное нутро. Благодари свои мозги, промытые твоим пойлом, за то, что здесь никого кроме нас нет, иначе ты бы в очередной раз опозорился бы на весь свет! От каких врагов защищать нашу страну? От наших же поданных, которых ты бесчестно казнил?

Чистый голос, еще не грудной и низкий, не сломавшийся, зато звонкий — отразился по всему залу эхом. Гетиберт с минуту тупо хлопал глазами, пока не вскочил и не швырнул весь ужин на пол. Звон посуды заставил слуг выбежать на помощь, но Ливигонда одним движением руки отправила их назад. Была вероятность, что все они подслушивали разговор за дверьми в коридоре.

— И как смеет твойщенок так разговаривать со мной?! — взвизгнул король. — Я тебе так по шее надаю, что ты встать не сможешь, не то что ходить! Да ты ты

Он буквально задыхался от ярости и не мог находу придумать способы задеть Альба за живое. Но вот он вперил в сына страшный — по-настоящему страшный, чуждый — взгляд; губы обнажились в улыбке. Сердце Альба пропустило удар.

— Раз ты уже взрослый и мнишь себя таковым, то отправляю тебя в Рудий. Заклинаю своим именем, ты будешь проходить обучение у герцога Фригора Конгелата. Завтра же ты отсюда уедешь!

— Ты не смеешь! — мать сорвалась на крик.

— Еще как смею! И сделаю! Хватит с меня ежедневной мозоли на глазах, может хоть так этот неудачник сделается мужчиной. Либо пропадет там в первый же день.

Он безразлично отмахнулся и плюхнулся обратно на стул. После мгновенной вспышки и сладкой мести он уже потерял всякий интерес продолжать конфликт.

— Ну и где вы ходите?! Принесите мне мое вино!

Альб же перевел немигающий взгляд на мать, еще не осознавая полностью, что это было — бред безумного в пылу опьяняющих миазмов или истинное, твердое решение короля. Настоящая паника, ужасная, была изображена на лице Ливигонды. Стоящие слезы в глазах выдавали ее глубокое отчаяние и собственную беспомощность. При виде этого жалкого зрелища сердце Альба разрывалось на части. Все что он мог сделать — это на негнущихся ногах пересечь расстояние до двери и спрятаться в своих комнатах.

Это что же, отец считает его бастардом? Поэтому он его ненавидит? Но как да не может такого быть ворох мыслей бесновался у него в голове всю дорогу до покоев по холодному зимнему воздуху. На самом деле это многое объясняло: и фаворитизм в пользу Берта, и ненависть, которую отец вымещал на него каждый раз. Но его мать такая такая правильная. Она не могла. Не могла сделать этогос Мирендом.

Он остановился как ошпаренный.

Так может именно из-за этого Миренда и устранили? Сговор с рудийцами был всего лишь предлогом, а настоящая причина крылась в этом?

Нет-нет-нет! Он сходит с ума! Просто сходит с ума!

Холодная рука обвила его шею. Мать догнала его и потянула за ней. Оказавшись в комнатах, она начала судорожно и бессвязно что-то лепетать. Потом бросилась к нему на коленях. Массивные серьги в ушах яростно брякнули.

— Даже думать об этом не смей, ты — Салус, законный сын великой династии! — она трогала его лицо, приглаживала волосы и нежно прикасалась к его страхам. — Посмотри на себя, посмотри на своих предков. Нет никаких сомнений в том, что ты истинный сын короля, Единый да проклянет меня, если я лгу, а Отверженный пусть заберет мою душу.

Альб просто стоял и внимал ее паническому голосу: не знал что сказать. Одна его сторона хотела верить, что он законнорожденный, другая — хотела избавиться от одного лишь намека на родство с этим зверьем. Мстящим, злорадным зверьем. Но он не мог отрицать слухи, ходящие столько лет при дворе и в городе. Как не мог отрицать всю преданность Миренда короне.

— Я верю тебе, мама, — он поднял ее на ноги, — ты бы никогда не переступила закон и честь. Но он слишком глуп, чтобы это понять. Из-за своего злопамятства он отправляет меня в Рудий будто специально спровоцировал меня на конфликт, чтобы в его глазах я унизился.

— Он сказал это в приступе ярости и под вином, он не сможет отправить тебя туда, — Ливигонда замотала головой, нервно расчесывая шею из-под кружевного воротника платья. — Утром он об этом забудет. Тебе место в Сантилии, в Девитае, но никак не там. Да и примет ли сам герцог Конгелат отпрыска человека, который уничтожил его семью?

— Примет, если захочет поквитаться, — мрачно заметил Альб.

— Даже думать об этом не смей. Утром он забудет.

Мать еще какое-то время провела с ним, утешая то ли себя, то ли его, а после полуночи ушла. Альб остался один со своими страхами и еще долго не мог заснуть. А если и спал, то снова был в своих кошмарах.

Разбудили его рано утром, еще в ночных сумерках. Над ним склонилось сочувствующее лицо графа Пьюнса. Он был в теплом плаще с дорожной сумкой в руках. Еще до того, как он открыл рот, Альб понял, что он скажет.

— Мой принц, вы должны сейчас же уехать. Ваш отец отдал немедленный приказ отправить вас в Акнивис. Вот письмо, которое вы преподнесете герцогу Фригору

Он лепетал много указаний и советов как ему быть, но все из них Альб прослушал мимо ушей. Он только и смог что сесть на кровати — родной, теплой кровати, которой у него уже не будет, посмотреть на окно, где в небе яркая луна постепенно бледнела перед молочным предрассветным туманом, и опустить взгляд на письменный стол. Разбросанные свитки и рукописи прощально шелестели под ветром из приоткрытых ставень.

Всего этого больше у него не будет. Море заменит ему водопад, а холодная суровость северян — роскошь столицы. Его захотят убить прежде, чем он переступит порог их замка. Спустят на него всех собак за всю злость, причиненную от лица короны.

— вы еще можете попросить у него прощения. Скажите, что были не правы, и может он смилостивится, отменит решение, — тихо шептал Пьюнс, будто сама мысль об этом внушала ему ужас.

От этого волосы на затылке Альба встали дыбом. Он яростно, с несвойственным ему упрямством, вскочил с кровати и начал собирать вещи.

— Ни за что. Если таково решение моего отца, я его приму, но не пойду лебезить перед ним на брюхе.

Представив свое унижение перед человеком, который еще вчера оскорблял его и мать, Альб весь содрогнулся и воспламенился. Он накидал все, за что мог зацепиться взгляд, в сундуки. Аккуратно сложил разваливавшиеся книжки, перья, чернила. Он действовал так быстро и слепо, что совсем позабыл о том, как погода в Рудии отличается от дома. Да и все равно. Уже все равно!

— Я сопровожу вас до границы, — тяжело вздохнул Хранитель Печати, — а дальше вас встретит граф Херс и доставит до Акнивиса в целости и сохранности. Как вы знаете, ученику не полагается иметь ни прежних слуг, ни учителей, поэтому в Акнивисе вы будете совершенно одни.

Как бы Пьюнс его не уговаривал пойти на поклон, Альб был невозмутим. Он спустился к Подземным воротам, через которые переправится в Леменс, а из города по тракту в сторону севера. В темноте подземелий его уже ждала мать, нервно теребившая перчатки. Она специально подгадала место и случай, чтобы их никто не увидел. Никто не должен был знать, что ее крепкая броня была сломана и истекала кровью.

Она крепко-крепко обняла сына, и он почувствовал, как дорожки слез скатываются по его щекам. Мать не содрогалась в безумных всхлипах, но сердце ее разрывалось.

— Не плачь, матушка, — твердо сказал он, отстраняясь, — это ненадолго.

— Я знаю, милый. Будь осторожен.

В это время город еще спал. Никто не заметил, как из замка причалили лодки и водрузились в кареты. Скудное сопровождение отбивало копытами мостовые и площади, пока не пересекло ворота города.

Плачущий Утес удалялся стремительно и беспощадно. И тут-то некогда разгоряченная душа Альба ушла в пятки.

Он отправлялся в Рудий по-настоящему. И, кажется, навсегда.

Глава 9. Незваный гость

— Спускай паруса!

Мачты заскрипели, канаты устало заныли. Матросы и юнги сновали по разные стороны корабля, наваливаясь на узлы.

Гравис управлял штурвалом (или «баранкой», как все здесь ее называли); вихор рыжих коротких волос трепал встречный ветер. Солнце ласково целовало его веснушчатое лицо, такое радостное и посвежевшее. Возмужавшее.

Кораблик шел в порт Акнивиса с очень удачным уловом: на сей раз косяк окуней был таким огромным, что им потребовались дополнительные сети — благо, ими Гравис запасся еще до выхода в море. Очередной показатель его капитанской проницательности. Это его не первая самостоятельная охота, зато первая с большой добычей. С прошлогодним сезоном китов она, конечно, не сравнится, но Гравис все равно был доволен.

Его личный корабль с командой, которую отбирал он сам, был его гордостью. «Волчонок» резво рассекал волны, но не был огромным трехмачтовым судном с великолепным носовым изваянием, о котором Гравис мечтал все детство. Увы, из-за королевского запрета такие корабли строиться не могли. Но когда-нибудь такое чудо у него будет.

«Волчонок» медленно причалил к гавани. Приветствие города в виде привычного запаха сырости и громкого базарного говора привел Грависа в чувства. Вот он — дом.

Якорь был сброшен, с палубы спустили трап на сушу. Он отдал распоряжение старпому и отправил второго помощника командовать отгрузкой бочонков и сетей, а сам накинул на себя полушубок и спустился на землю.

Почти всю зиму он пробыл вдали от дома и успел невольно соскучиться по устойчивости под ногами, когда жизнь не висела на волоске от грозного зимнего шторма, а еда у кухарки Сейр не имела вид слизи и водорослей. Вдали, на возвышении, развевалось семейное знамя с волнами, приветствуя блудного сына у своих берегов.

Толпа в гавани сгустилась, с любопытством наблюдая за погрузкой телег. Половина товара отправится в замок, на стол герцогу, а другая будет распродана на рынке — надо же чем-то платить его умелой команде.

— Хенри, бочки с копченостью я отправлю на прилавок к Фомре, — окликнул Гравис своего старпома, ответственного мужика и сварливого забияку, — остальные можешь сбагрить по своим связям, где больше дадут.

— Понял, капитан, — отозвался Хенри.

— Все остальные, как закончите работу, развлекайтесь.

«Волчонок» быстро опустошился и от тяжелого груза, и от снующих людей на палубе. Весь груз поспешно разложили по телегам и отправили по городу. Гравис и сам хотел было запрячь лошадку и отвести обещанное на рынок, но его отвлекли. Мальчишка с шапкой набекрень нетерпеливо топтался на месте и ждал, когда герцог обратит на него внимание.

— Ну, что такое? — нетерпеливо спросил Гравис.

— Послание от вашего о-отца, — мальчик заикнулся, его взгляд почему-то стал испуганным, — он велел вам срочно прибыть в замок. Оченьсрочно.

Гравис нахмурился. Отец прекрасно знает, что после каждого плавания нужно сперва разобраться с товаром, иначе горячие пирожки остынут прежде, чем появятся на прилавке, а уж потом заниматься другими делами. А поскольку корабль его и дарован лично отцом — вся ответственность лежала на нем, и каждая минута отлынивания обходилась слишком дорого. Он выучил это после многих лет плавания под руководством Фригора, а из него учитель Единый упаси.

Раз отец срочно звал его домой, то дело было серьезным.

— Беги, сообщи что я уже иду, — он дал мальчику медяк, а сам отправился на борт взять сумку с вещами.

Найдя старпома у фальшборта, Гравис окликнул его:

— Хенри, займешься остальным? Отец срочно вызвал домой.

— Без проблем, капитан.

Как всегда — немногословно и по делу. За это его все и любили.

Дорога из порта до Морской Твердыни была не длинной — всего лишь подняться по мостовой на главную улицу Ледоколов, а по ней прямо до крепости. Замок не находился в отдалении от поселения, наоборот, город строили так, чтобы быть подле его стен. Рудийцы никогда не мнили себя выше других.

Уже войдя в город, Гравис стал ловить на себе любопытные взгляды. Он тщеславно упивался ими всегда после месяцев голодного одиночества, и сейчас тоже. Гордый широкий шаг, расправленные плечи, белозубая улыбка — эталон мужской красоты. Ему было девятнадцать — самый расцвет юности и зрелости. Силы били в нем ключом, наливались энергией упругие мышцы под светлой кожей. Точеный подбородок, острые скулы, худое, но не изможденное лицо не раз были предметом разговоров у озорных девиц.

Вот две из них, втиснувшиеся между уличными зеваками, дерзко помахали ему расшитыми шелковыми платочками, и он ответил им довольной ухмылкой. Иногда у его положения были очень хорошие преимущества.

Жизнь за эти четыре года во многом изменилась, и изменения отразились не только во внешности. Внутри тоже все стало другим. Импульсивность, однако, осталась, зато добавилась толика мудрости, позволившая ему увидеть подозрительные перемены в народе.

Что-то здесь явно было не так. Слишком долго на него косились, и не сказать, что взгляды были теплыми — скорее, ожидающими чего-то. Янора заболела? Или что случилось с матерью? Хоть бы дома все было в порядке.

Так он и пришел в замок с перекинутой за плечом сумкой, в одежде с узорами из соленых разводов и кусочками чешуи после освежевания. Чертог встречал его сотнями свечей и треском поленьев в камине. Казалось, здесь собрался весь двор, будто приветствуя его по-королевски.

— Что здесь происходит? — спросил он, и все обернулись в его сторону.

Толпа мгновенно расступилась. Гравис заметил новоприбывших, стоявших поодаль от остальных, — людей графа Херса с эмблемами куниц на плащах. Гравис тут же ощетинился. Афрона Херса никто здесь не жаловал и не будет жаловать, пока Конгелаты будут живы вместе с их памятью. Херсы были предательскими приспешниками Салусов и одними из первых переметнулись в стан к врагу. Что они тут забыли?

Отец, сложив руки на груди, разделял его мысли. Однако взгляд, обычно наливавшийся ненавистью к злейшим врагам, теперь был обманчиво доброжелательным.

— Добро пожаловать домой, сын, ты как раз вовремя, — он взмахнул рукой и сделал шаг назад.

Позади него стоял мальчик. Юноша с длинными волосами и очень бледным лицом, будто он вот-вот упадет в обморок. Незнакомец смотрел на всех волком и весь вытянулся, пытаясь выглядеть взрослее и мощнее, но куда там его неказистой осанке и затравленным взглядом. Одно дело — зверек пытается выбраться из капкана.

— У нас в гостях принц Альберик Салус, — продолжил Фригор снисходительно-нежным голосом, которого Гравис не слышал за всю свою жизнь.

При своем имени гость подобрался, будто бы готовился отразить удар. Гравис невольно ухмыльнулся, чем удостоился от него проницательного прищура. Посмотрите-ка на него, первый Салус в Рудии за столько-то лет!

— И что он здесь делает? — спросил он небрежно.

— Его величество отправил младшего сына к нам на учение, — промурлыкал Фригор, тряхнув Альберика за плечи. Тот, как тряпичная кукла, чуть было не упал на пол и удержался на ногах только благодаря крепкой хватке герцога.

У Грависа даже отвисла челюсть от такого заявления.

— Он что, мозги потерял?

— Не нам обсуждать решения нашего короля, — подал голос граф Херс.

Мужчина одного возраста с Фригором выглядел куда моложе него: он не носил густую бороду, всегда оставлял небрежную, еле-заметную щетину, надевал узкие штаны и кожаное облачение — оно и понятно, пытался походить на имитийцев. И как куница на его знамени, вел себя так же — хитро, скользко и опасно. Глубоко посаженные глазки выглядывали из-под спадающей на лоб челки сурово и вызывающе. Гравис хотел было ответить ему и поставить на место, но отец его опередил:

— Не будем об этом. Раз Гетиберт Салус посчитал меня лучшим сопровождающим для его сына во взрослую жизнь — я оправдаю его ожидания. Благодарю за визит, граф, но вы, наверное, торопитесь вернуться обратно. Ужин еще не готов, так что не буду вас задерживать.

Афрон еле слышно фыркнул, но собрал людей и перед отъездом отвесил Альберику поклон:

— Если вам что-то понадобится, вы знаете, где меня найти.

И покинул чертог.

Краем глаза Гравис заметил Янору, болтающуюся в углу не только от нечего делать, но и из любопытства. Он точно спросит у нее, что же здесь было в его отсутствие.

— И вы тоже наверняка устали с дороги, мой принц, — обратился Фригор к своему новому подопечному. — Слуги успели приготовить ваши покои. Моя супруга вас сопроводит.

Умарра доброжелательно улыбнулась — не так как герцог, а по-матерински нежно и гостеприимно. В ее руках Альб расслабился и дал себя увести. Как только юноша скрылся из поля зрения, Фригор тут же посерьезнел. Их ждал очень серьезный разговор.

За сосновыми дверьми кабинета их никто не мог услышать: просторные комнаты со стеллажами и картами находились в конце коридора, а все остальное крыло было уделено личным покоям герцога. Никто кроме него и сына сюда не смел подниматься, даже уборку совершали строго под личным надзором. Вот и сейчас, зная, что они в полном одиночестве, оба разразились пылким обсуждением.

— Я понять не могу, он что, издевается над нами?! — воскликнул Гравис, вспоминая напыщенность Херса и жалея, что не ответил ему, когда был шанс. — На кой ляд нам сдался этот молокосос?

Фригор подал ему футляр с письмом.

На бумаге была личная печать Хранителя — символ королевской власти. Гравис медленно прочитал содержимое; честно сказать, после плавания все буквы теряли под собой строчки и расплывались в разные стороны, но он смог преодолеть вежливые нагромождения писаря и продраться к самой сути.

Все до этого казалось ему шуткой, но король действительно изъявил желание видеть сына учеником Конгелатов.

— Он добровольно отправил своим злейшим врагам самый удобный рычаг давления на долгие годы, — медленно рассудил отец, — это либо хитрый расчет, либо невероятная глупость.

— Может, он хочет нас испытать? — предположил Гравис. — Не убьем ли мы его сынишку? А если убьем, то он может по благовидной причине взять и истребить нас всех, как он того хочет.

— Гетиберт не такой умный, — фыркнул Фригор, — годы прошли, он не поменялся. И в совете нет у него дальновидных умов. Был Делицей, но он, как я знаю, сейчас занимается Альянсом и вторым отпрыском — ему не до королевских потех. Не думал я, что он такой ранимый: смерть жены отлично сыграла нам на руку.

— И что ты собираешься предпринять?

Отец обошел круглый стол, забитый кипами писем, важных бумаг и портуланов. Здесь же стояли его излюбленные стеклянные шары с нарисованными картами Адантии и Викурсия. Гравис вспомнил детство: тогда отец показывал их ему и Хоррену и рассказывал кровавые истории каждой бойни, сохранившиеся летописцами. После каждой такой побасенки они любили зарываться в волчью шкуру, которую отец постоянно вешал на стул, когда работал над очередным приказом. Сейчас она тоже тут была — тоскливо смотрела на него с другого конца кабинета.

— Мы примем Альберика как самого короля, — подал голос Фригор, смотря из раскрытого окна на раскинувшийся у подножия города порт, — и будем делать все, чтобы ему тут понравилось. Под моей крышей он не Салус, не сынок своего папашки, а наш шанс в безоблачное будущее. Ты должен с ним подружиться, показать ему замок и город. Будешь учить его нашим обычаям и культуре. И чтобы никакого пренебрежения. Ты меня понял?

— Но как же корабль? Скоро праздник. Я собирался через пару недель уплыть на китовую охоту. Хенри говорил, они как раз будут проплывать мимо острова Щупальцев

— Подождешь, — отец был непреклонен, — если найдешь с Альбериком общий язык и ему понравится перспектива гоняться по волнам, то поохотишься с ним. Но чтоб каждый день, каждое занятие вы были вместе. Не спускай с него глаз, контролируй его окружение. Меньше всего я хочу, чтобы такие как Херс завоевали его доверие прежде нас. Я уверен, в пути этот сученыш уже успел наплести про нас с три короба.

Честно говоря, Гравису не льстила перспектива быть нянькой бог знает сколько времени. Может этот Альберик вообще не захочет с ним общаться, не то что идти навстречу. Что теперь, ему роль шута исполнять, чтобы умаслить капризного ребенка? Он-то видел, как этот принц с золотой ложкой в одном месте нос морщил при виде грязных суровых северян — все это не по его вкусу, не по-королевски.

Но что делать — приказ есть приказ. Есть доля истины в словах отца. Если у них получится, то незваный гость станет их мостиком в лучшую жизнь. Ему всего пятнадцать — те же лета, когда Гравис прошел испытание и отправился бороздить свои земли. В такие годы юный ум впитывает все вокруг как морская губка воду. Можно надавить на его наивное сознание, сделаться близкими друзьями, а когда придет час, воспользоваться связями, чтобы улучшить их жизнь. Его, Грависа, жизнь. Как минимум, чтобы отозвали запрет строить всякие корабли больше жалкого когга — с таким не то что в ближайшие гавани причалить стыдно, но и в море далеко не уплывешь. И тогда-то, быть может, Гравис наконец-то обзаведется своим судном.

Да, тогда все встанет на свои места.

***

Гравис поднялся спозаранку, потому что запланировал для их нового гостя первое испытание. Привыкший к бурной жизни на корабле, он чувствовал себя прекрасно только после таза с холодной водой и легкой пробежки вокруг замка. Разгоряченный и полностью проснувшийся, теперь он стоял на тренировочной площадке и ждал мелкого Салуса на разминку. Чтобы не смущать его, он волей-неволей накинул на себя рубаху и со скуки начал кидать ножики по мишеням. А того все не было и не было

Как только ленивое зимнее солнце вышло из-за горизонта, Альберик пожаловал на испытательную арену весь опухший, сонный и раздражительный. Он причесал свои патлы (Гравис все еще не понимал, для чего имитийцы растят себе длинные космы, если они мешаются при каждом шаге) и оделся во что-то наподобие тренировочного костюма. Во что-то роскошное, элегантное и очень дорогое, словом, во что любят рядиться все столичные жители. Гравис присвистнул:

— От твоего нарядика к концу нашей тренировки ничего не останется.

— Не страшно, у меня есть еще.

Альберик ответил на его выпад весьма беспечно, не придавая тканям какого-либо значения. Он осматривался вокруг, словно загнанный зайчонок в капкан, оценивал и что-то прикидывал. В конце-концов он отвлекся и понял, что ведет себя невежественно, подошел и подал Гравису руку:

— Ну, меня ты знаешь, а ты, кажется, Гравис Конгелат, да? Или как к тебе стоит обращаться?

Гравис прищурился. Принц был почти на две головы ниже него. Невозможно было оценить, присутствовала ли в его жизни хоть какая-то физическая нагрузка из-за нахлобученных многослойных одежд как способ спастись от ледяного ветра. С ними он, скорее, походил на шерстяной шар, чем на мальчика. Лицо бледное, глаза впалые, красные, но дружелюбные. Но трясущаяся рука выдавала в нем страх и настороженность. Кто же ты такой, Альберик Салус?

— Обращайся как хочешь, — сказал Гравис и направился к сложенным деревянным мечам, чтобы один кинуть мальчишке, а другой оставить себе.

Тот, конечно, его не поймал, но спешно подобрал со снега.

— А зачем нам тренироваться? Я думал, ты сперва покажешь мне замок, город, ваш порт у вас очень красивые корабли, я даже слышал, и у тебя свой есть.

При его словах кровь в жилах Грависа прямо таки вскипятилась и прилипла к лицу.

— Отец твой отправил тебя сюда учиться, не так ли? — Ядовито сказал он, вставая в боевую стойку. — Я предпочитаю узнать человека не почесывая языками. На моем корабле, — он выделил последние слова как-то пренебрежительно, словно ему стыдно считать «Волчонка» своей гордостью, — я выбираю матросов в команду через испытание силой. Если человек не умеет за себя постоять — ему не место на моей палубе.

— Но я не хочу идти матросом да и вообще показывать свои умения силой, — нахмурился Альберик. — Я считаю это грубым, первобытным способом доказать свою правоту. У вас можно научиться много чему и без размахов кулаками.

Нет, в самом деле, Гравис не думал, что с ним будет так сложно. Он упирался в свои убеждения как баран — и откуда в таком слабом тельце такой сильный дух?

— Тогда тебе стоит захотеть, потому что у нас так принято, — сухо довершил Гравис и сделал первый выпад.

Альберик не успел отпрянуть и хоть как-то себя защитить — первый жесткий удар ребром обрушился на него неумолимо. Он покатился по протоптанному снегу, пачкая тяжелую соболиную шубу в песке и мелком гравии. Ему понадобилось собраться с силами и униженной гордостью, чтобы дать отпор. Но первый шаг уже сделан, и Гравис был этим очень доволен.

Принц отстегнул застежку, шуба спала с его плеч тяжким грузом. Следом полетели шелковые шарфики, перчатки, дублеты. Он остался в такой же, как Гравис, рубашке, без манжетов и кружев, и жгучий мороз уже не был его главной проблемой. Гравис вновь встал в стойку. Теперь маленький принц накинулся на него первым и даже замахнулся, но он был быстрее и смог перекатиться на другую сторону ристалища. Тяжелый удар обрушился на то место, где он был пару мгновений назад; во все стороны полетели щепки от меча.

— Неплохо, совсем неплохо, — одобрительно сказал Гравис, кидая ему новую деревяшку. — Какая-то сила у тебя есть, а то я думал, что ты полный хлюпик.

— Я занимался, — холодно произнес тот, и, словно пытаясь доказать, крутанул меч в руках.

— Это еще не показатель хорошего бойца, но все же лучше, чем ничего, — Гравис ловко настиг его, надавал по лодыжкам и отпрыгнул. — Странно получается: дома занимаешься, а здесь говоришь, что кулаками размахивать не хочешь.

Он хотел вывести его из себя, посмотреть, до какого предела можно дойти с ним в общении. После долгого плавания хочется разрядки, а ближайший публичный дом ему не будет светить еще очень долгое время, если только этот невинный заморыш не захочет пойти с ним.

Они сделали еще пару кругов. Справедливости ради, у Альберика сильный удар и хорошо получается перенаправлять вес с одной ноги на другую, даже когда Гравис пытался его запутать хитрыми маневрами. Только он больно нерасторопный. В будущем, если он будет так же тренироваться, у него будут широкие мускулистые плечи.

— Меня заставляли, — впопыхах бросил принц, когда они остановились отдышаться, — брат и отец. Они оба считали меня книжным червем, который тяжелее ложки ничего не может держать.

Гравис скрыл любопытство за ширмой усмешки. Вот и первые детали его «тяжелого» детства. Держи врага ближе, а злейшего — еще ближе. И он невзначай спросил:

— И что, действительно не умеешь?

Вместо того, чтобы взорваться и вновь броситься в атаку, тот хрипло рассмеялся и устало повалился на снег. Пот стекал с него ручьем, рубашка вся прилипла к его худощавой грудной клетке без единого намека на мужскую волосатость. Усталая улыбка очертила раскрасневшиеся щеки:

— Как видишь, что-то да умею.

Гравис откинулся на стог с сеном, служащим матрацем после изнурительной тренировки. Он смотрел на замковую стену, на крыши, блестящие в городе, слушал голоса челяди, вкушал запах свежей выпечки из кухни. Раздумывал, чего бы еще такого спросить, чтобы потом рассказать отцу. Но Альберик продолжил сам: усталость развязала ему язык.

— Я и предположить не мог, что меня отправят именно в Рудий. Я боялся этого всем нутром. Ну, знаешь, про вас много чего рассказывают: что вы дикари, убиваете своих детей, голыми руками охотитесь на медведей

— Ага, а еще акул заживо на костре печем, — фыркнул Гравис, втайне посмеиваясь и гордясь устрашением, которое они на всех навевают. Пусть лучше боятся и опасаются их.

— и наши семьи друг друга ненавидят. Наверное, тебе было бы легче, если бы меня убили, — принц продолжал свою исповедь уже серьезным тоном, без тени насмешки, — я так и думал, когда проделывал весь путь сюда — что меня убьют. Как месть моему отцу за его глупые решения. Хотя, по правде сказать, ему было бы плевать на меня. С этим расчетом он меня сюда и отправил: если со мной что-то случится, всем будет все равно. Он просто наказывает меня за то, в чем я не виноват, потому что это все, что он может сделать.

Гравис смотрел не на него, но слушал со всем вниманием. От неловкости момента он начал водить острием меча по снегу, вырисовывая узоры.

— А в чем ты не виноват? — вырвалось у него.

— В том, что родился не таким, каким он хотел меня видеть, — последовал расплывчатый ответ. — Но, впрочем, он утешается моим братом. Для него он идеальный сын. И я предпочитаю, чтобы впредь оно так и оставалось.

Они молчали какое-то время. Гравис обдумывал его слова. Значит, младший Салус не такой уж и любимый в семье. С одной стороны, это обесценивает Альберика как потенциального заложника, а с другой — что может быть лучше, чем перенаправить его отверженность в злость и силу против общего противника? Он обдумает это с отцом. За эти годы они часто беседовали вдвоем по общим делам Рудия. Пару лет назад, когда Гравис объезжал свои владения, он многому научился, и первый урок был всегда прислушиваться к мудрому голосу взрослого.

Он перевел дыхание, почувствовал, что время близится к обеду, и отпрянул от сена, чтобы пойти в замок. К его горлу был приставлен деревянный клинок.

— Да, что-то я все-таки умею, — улыбнулся Альберик и добродушно убрал опасное оружие. — Аквилон задувает с моря, мне уже холодно. Мы идем на обед или еще хочешь меня помучить?

Гравис невольно вздрогнул при его словах, но постарался вернуть себе прежний равнодушный вид, будто не услышал эхо Хоррена в его голосе.

— Да, идем, я и сам умираю с голоду. А потом, так уж и быть, могу показать тебе город.

— Так я прошел проверку?

— Это мы еще посмотрим.

Ближе к вечеру они вышли в город. Всю дорогу Альберик только и делал, что удивленно вздыхал, охал, говорил и говорил. Рот у него просто не затыкался. Сначала Гравису казалось это наигранным, но тот, похоже, искренне радовался возможности узнать Рудий поближе.

Улица Ледоколов была главной — именно по ней двигалась вся живность от ворот Акнивиса прямиком до порта. От нее протягивалось множество улочек-ответвлений. Так они спустились до «Рыбьих костей» — огромной таверне, служащей прибежищем как для моряков, так и для пьяниц города. И там они затерялись в толпе празднующих.

— А какой повод? — прокричал Альберик сквозь гул голосов и детских визгов.

— По весне мы устраиваем китовую охоту. Каждая уважающая себя команда корабля состязается в количестве пойманной добычи.

Похоже, тому это не понравилось.

— А приз? — осторожно спросил он.

— А нам призы не нужны, — не без хвастовства сказал Гравис, — само звание лучшего китобойца уже награда. Я тоже планировал поучаствовать в состязании

— Но приехал я.

Он промолчал, хоть и собирался сказать пару ласковых. Маленький Салус и так понимает, что попортил ему все планы, незачем окончательно доводить его до слез, тем более у всех на глазах.

Толпа рассосалась в «Рыбьих костях». Теперь моряцкий праздник будет сопровождать крепкая выпивка и соленые закуски. Они будут подтрунивать друг друга, бросать в эль рыбьи глаза и испытывать себя на прочность. Кто не проглотит — будет целый месяц мыть парашу на корабле. Однажды Гравис не смог проглотить третий глаз: настолько он был мерзким и будто живым, и ему пришлось сдерживать обещание. После этого Янора не пускала его в свои комнаты еще полгода, пока вонь дерьма полностью не ушла. Ну а что, он разве мальчишка какой-нибудь? И все равно, что он сын герцога — уважение своего народа иначе не заслужишь.

— Ты уже слюнки пускаешь, — заметил Альберик.

Гравис и правда засмотрелся на вывеску таверны.

— Ты будто создан для того, чтобы портить мне жизнь, — буркнул он, но отмел от себя сладостное наваждение и побрел дальше.

— Я заметил, ты не зовешь меня по имени, — нисколько не обидевшись, улыбнулся тот. — Зови меня просто Альб.

Неподалеку были прилавки с копченой рыбой, жареными моллюсками и крабовыми палочками. В животе одобрительно заурчало. Пришлось покупать большой сверток — и себе, и Альбу, который впервые видел щупальца осьминога на шпажке.

— Он не шуется, так и долшно быть? — спросил он с набитым ртом.

Нет, Гравис сойдет с ним с ума.

Он закатил глаза и вздохнул:

— Ты что, никогда не ел осьминогов? Ты, дома у которого самая лучшая кухня во всей Адантии? Просто глотай. На, бери крабовое мясо, оно помягче. Ей богу, будто дитя

— Нет, не ел. По правде сказать, я и рыбу-то почти не пробовал. У нас это просто не принято.

— А чем вы питаетесь?

— Бараниной, изредка кониной, домашними и дикими птицами. Утками, например.

— Звучит паршиво. Никогда не ел уток, — задумался Гравис. — У нас тоже есть скот, но он предназначен на то время, когда в море ходить опасно. Квиетские волны с поздней осени до середины зимы могут без проблем поглощать корабли во время шторма.

Альб с удовольствием слопал всех крабов и даже пальчики облизал. Но набитый живот не завязал ему язык, и он продолжил с прежним упоением:

— Мне очень нравится твой город. Я читал в древних трактатах, что Акнивис возводили вместе с замком и специально придавали ему вид его продолжения. У меня дома Плачущий Утес стоит в отдалении от города, мы будто прячемся от людей, а у вас ворота всегда распахнуты.

— Нам просто нечего скрывать, — Гравис постарался придать своему голосу равнодушие, чтобы не показать, что слова принца тронули его за живое. И ему это даже польстило.

Они шли дальше. Грависа узнавали по яркой шевелюре и отвешивали низкие поклоны или кивки, спрашивали, как прошло последнее плавание и что поймали. С Альбом он совершенно забыл про улов с «Волчонка». Надо будет уделить время и смотаться до старпома.

Здесь, среди людей, он был в своей стезе. Он знал всех торговцев города и их семьи, знал все про приезжих из других поселений и зорким глазом выискивал ловкачей на палубы своего судна. В их глазах он был не просто герцогом, но и их верным товарищем по несчастьям. Кому-то он помогал чинить крышу после урагана, кому-то покупал рыболовные сети, если не хватало денег. Они любили его, а он любил их.

— Я как-то помог одному мальчику, — внезапно подал голос Альб, когда горожанка предложила Гравису сделанные ею свечи взамен того стога сена, которое тот любезно привез ей из своих конюшен, — он украл буханку хлеба, потому что голодал. Я заплатил за него, а мой отец, стоявший рядом, даже ухом не повел. Ему было все равно. Брат вообще сказал, что воришке следовало отрезать пальцы.

— Хороший же у тебя брат, — фыркнул Гравис, кривясь от недоумка-Бертгонда, — вырос весь в папашу. И это он будет в будущем править нашей страной? Да я скорее удавлюсь, чем застану его правление.

Его слова прозвучали слишком громко и привлекли к себе лишнее внимание. Прохожие с любопытством поворачивали к ним головы и косились на неизвестного патлатого мальчугана со странным нарядом. И делали выводы.

Весть о приезде Салуса облетела весь Рудий за пару дней, что уж говорить об одном городе. Со всех концов прилетали письма, с ближних деревень съезжались любопытные, чтобы хоть одним глазком увидеть первого за столько лет Салуса, переступившего границу. Кто-то воспринимал его приезд как первый шаг к политической дружбе, а кто-то до сих пор держал враждебный вид. Во всех этих случаях Альб ни на кого не обращал внимания, и даже сейчас с интересом рассматривал побрякушки на прилавке, полностью игнорируя внешний мир.

Он либо слепой, либо тупой. Гравис склонялся ко второму варианту.

— Пошли, нам пора обратно, — он подтолкнул его к переулку, чтобы поскорее скрыться ото всех, пока не станет слишком поздно. Вряд ли у него получится довести вверенного ему мальчишку целым до дома, если на них накинутся с десяток крепких мужиков.

Они обошлись только плевками в след. И Гравис не мог их за это винить.

От «Рыбьих костей» до дома путь продолжался в полном молчании. Альб укрылся капюшоном накидки, чтобы на него меньше косились, но это его не спасало. Один из парнишек, гулявших с друзьями, намеренно подставил подножку. Тот упал и покатился по растянувшемуся по мостовой льду. С трудом встав, он посмотрел на неприятеля, ожидая от него извинений.

— Че вылупился, урод? — хохотнул тот и смачно сморкнулся в снег.

— Всем Салусам место на плахе! — Донеслось с другого конца улицы.

Альб промолчал и обернулся к Гравису в поисках помощи. Но тот намеренно прошел мимо. Уже в замке принц догнал его и с искренней обидой воскликнул:

— Почему ты ничего им не сказал?

— А что я должен был сказать? — спросил он специально уничижительным тоном.

Альберик отшатнулся, будто его ударили.

— Они же они буквально покусились на государя своими словами. И на меня.

Гравис остановился так резко, что тот впечатался в его мощную спину и чуть снова не упал. Злость снова прилипла к его лицу. В такие моменты на корабле все его боялись. Но там ему приходилось доказывать правоту силой, а здесь что он докажет? Одной левой размажет мелкого по полу, даже мокрого места не останется. Гораздо острее его кольнут слова.

— Ты же говорил, что твоему отцу все равно на тебя. Так почему они должны беспокоиться о том, что делают тебе больно? Я не обязан защищать тебя от слов, тем более правдивых. Вы, Салусы, заслужили их таким отношением. Разве не вы показательно казнили невинных людей пару лет назад и продолжаете это делать при каждом удобном случае? Вы лишили многих семей кормильцев. Я, я сам помогал им, выдал деньги из собственного кармана, позаботился о детях, оставшихся без отцов. Не твой король, не брат, не ты — я.

Альб даже не раскрыл рта, чтобы ответить и отразить атаку — так и стоял, запрокинув голову и вперив в него округлившиеся глаза.

— И то, что ты однажды помог одному-единственному мальчику, не делает тебя лучше, — продолжил Гравис, вспыхнув окончательно, — потому что ты и твоя семья остаются равнодушны к сотням нашим детям. Вы отреклись от нас как больной от сгнившей руки. Мы такая же часть Адантии как и все остальные герцогства, но почему-то нас ненавидят все без исключений. Хотя не мы вырезали всю семью вместе с маленькими детьми. Почему одним все, а другим — ничего?

Многозначительный намек пробил как барабанный гул. Альб окончательно потерялся, съежившись от ярости Грависа.

Продолжать более не было смысла. Он оставил его там, в коридоре, а сам развернулся и снова выбрался из замка. Эту ночь он проведет на «Волчонке».

***

Альб, вопреки сложившимся сложным взаимоотношениям с Грависом, присоединился к нему во время учебы. Одним ухом он слушал капризы и мучения незадачливого ученика, а другим наслаждался пением птиц за окном. Весна придет еще очень нескоро, но первые признаки уже были налицо.

Пару недель пролетели в Рудии незаметно, не успел Альб как следует понять, что толком произошло. Вот в одно мгновение он ехал с графом Херсом, преодолевая снежные бури и другие невзгоды путешествия, а в другое он уже знакомился с устрашающим Фригором Конгелатом, который был совсем не устрашающим. Ну, только самую малость. Альб ожидал, что его убьют сразу же, не успеет он переступить порог, а оно вот как оказалось. Фригор заботился о его комфорте и ни разу не заикнулся при нем о давней вражде их семей, будто действительно ничего не было. В отличие от Грависа, он держался с ним как с принцем и не забывал о том, кто у него в гостях. А вот его сын напрочь перестал считать Альба кем-то выше него самого.

Несмотря на все попытки Альба с ним подружиться, тот кусал его руку, как дикая собака. Не то, чтобы его это задевало, просто ему больше не с кем здесь было общаться. После того случая на улице Альб ни разу не выходил за ворота Твердыни и проводил время у себя в покоях — чахнул над взятыми из дома книгами и пытался вылезти из пучины своих кошмаров.

Сегодня герцогиня Умарра предложила ему присоединиться к Гравису за уроками. Она была постоянной гостьей в скромной принцевой обители: пыталась утешить после изгнания и заменить ему мать. Мать она, конечно, не заменила, но бросила все силы, чтобы сделать его пребывание здесь лучше. Она была очень доброй, в отличие от второй хозяйки дома. Негойра если не показывала своего пренебрежения, то успешно избегала его общества. И все-таки Альб очень дивился этому рудийскому обычаю показывать свою личную жизнь всем и каждому. В Имитии Негойра бы выполняла роль любовницы и посещала бы короля тайно, а здесь она жила, ела за одним столом, имела свой голос, пусть и не носила титул супруги. И все ее уважали.

Он пытался представить свою семью наподобие Конгелатов, но не смог. Это было попросту невозможно.

Альб обошел обитель скромного учителя Широна. Кажется, когда-то давно он был учеником в Большой Скриптории, но не получил ученую степень по всем известным причинам. Теперь дорога туда была заказана, и он зарабатывал на хлеб преподаванием. Еще одна ошибка Салусов, как сказал бы Гравис, не будь он занят уроком. Среди пергамента, свитков и твердого сургуча на полках Альб обнаружил книги — старого переплета, такие обычно хранятся только в Скриптории.

— Можете взять что хотите, — улыбнулся Широн, — я же вижу, что вы скучаете по прежним занятиям. К сожалению, я не смогу предоставить вам должное образование, к которому вы привыкли, но библиотека у меня что надо.

Говорил он ласково, но в голосе чувствовались нотки тоски и снедающей душу печали. Он был не стар, но и не молод — самое время для получения второй или третьей степени, надежного места в Скриптории и хорошего жалования. Но вместо своего призвания он был осужден на учение безнадежного герцогского сына и прозябание своего таланта в месте без доступа к образованию.

— Спасибо, — от неловкости прохрипел Альб, немного раздумал и предложил: — Я взял кое-какие материалы — и свои, и профессора Ниакона. В основном я изучал историю, и если вам будет интересно, я мог бы

— О, только если я не обременю вас этим! — Радостно воскликнул тот, мигом преобразившись. — Я тоже изучал историю, пока не лишился места. Наслышан о Ниаконе, он истинный человек знаний. Я видел его всего раз, но он оставил благоприятное впечатление в моем сердце. Кажется, он советовал мне один томик времен Трехглавой войны с достоверными записями и заметками

— Я все, — их беседу прервал холодный голос Грависа, откинувшегося на спинку стула с таким видом, будто он выполнил непомерную по объему работу.

Широн кивнул и бегло посмотрел исписанный листок. С каждой строчкой его лицо приобретало прежний мрачный оттенок. Альб затаил дыхание и спрятался за стеллажом, чтобы посмотреть на готовящуюся разразиться бурю.

— Все неверно, Гравис, абсолютно все! — учитель разочарованно пожевал губами, скрытыми за густой светлой бородой. — Мы же проходили эту тему, почему ты просто не можешь прочитать материалы?

— Да потому что не хочу! — взорвался тот. — Зачем мне знать мелкие города Викурсия, их религиозные течения, развлечения на аренах? И чем мне помогут существа, обитающие в их джунглях? Я все равно никогда не встречусь с теми же кобрами Я знаю времена приливов и отливов, изучил строение кораблей вдоль и поперек, отец доверяет мне часть его корреспонденции, а от этих знаний что мне будет? Ни-че-го! Твои уроки бесполезны.

И опять белое лицо Грависа порозовело. Альб сравнил его с красным раком — они оба кусают подающие руки и заливаются краской каждый раз.

Возможно, в его словах была доля истины. Альб невольно провел сравнение с братом, который тоже не любил учиться и скидывал на него все свои задания. Только было одно тонкое различие — Берт не учился, потому что считал это пустой тратой времени, а Гравис не учится, потому что использует совершенно другой спектр знаний. Он не был глупым или необразованным — о нет, Альб давно заметил в нем задатки широкого ума. Его только надо заинтересовать в актуальности этих самых знаний.

— Не говори так, — казалось, будто Широн искренне обиделся на его слова, — тебе это пригодится. Придет время, и ты поймешь. А пока, будь добр, поумерь тон и не расстраивай отца своим невежеством. Чтоб в следующий раз все прочел и запомнил!

Гравис фыркнул, сложив руки на груди, но чтобы не злить учителя примирительно промолчал.

Они покинули урок вдвоем и в молчании. Из этого крыла вела только одна лестница, поэтому им волей-неволей пришлось терпеть присутствие друг друга.

— Ты должен помочь сдать мне это гребаное задание, — внезапно произнес Гравис и зло сверкнул глазами в его сторону.

Это прозвучало совсем не как просьба, скорее, как угроза. И Альб собирался было ему тут же уступить, но червячок дерзости шевельнулся в его душе и заставил сказать совершенно обратное:

— Только после того, как ты извинишься.

— Это еще за что? — Гравис искренне изумился и даже оторопел на какое-то время.

— За свои слова. Ты обвинил меня в том, в чем я не виноват, и дал своим людям меня публично унизить.

Никто из них не думал, что Альб вообще осмелится вернуться к этому вопросу. С тех пор они не разговаривали и почти не виделись. Не обижались друг на друга, но стояли на своем как двое упрямых ослов.

— Ты считаешь, что все Салусы поголовно виноваты в бедах вашего народа, — выпалил Альб, пока смелость его не оставила, — но это не так. Виноват только мой отец. Когда по всей Адантии проходили послевоенные перемены, меня еще даже не было. И что я, нелюбимый сын, изгнанник, могу ему противопоставить, чтобы вам помочь? Почти ничего. У меня даже надела своего нет, не говоря уже о деньгах. Поэтому да, я имею право требовать с тебя извинений в обмен на помощь. Это не такая уж и большая плата.

О нет, плата очень большая — гордость. Гордость, мешающая переступить через свои укорененные убеждения. И Гравис не был готов к такой жертве. Он приблизился к Альбу плавно и угрожающе, как большой хищник, готовящийся к атаке. Он чувствовал волнами исходящие от него зло и силу, очень большую силу. Дыхание невольно сперло, застряло где-то в горле от страха.

— Их не будет, — отчеканил он и отстранился, давая Альбу возможность дышать.

И тихо скрылся в коридоре.

— «Тогда сам и справляйся».

Злой и сконфуженный, Альб направился куда глаза глядят, и через небольшую аллею, расположенную далеко от людей, у стен, протянувшихся вдоль леса, оказался в месте, огражденном от лишних глаз можжевеловыми кустами и пустующими скамьями. Ну, почти пустующими. На одной из них, каменной и сколотой по углам, сидела Янора и записывала что-то в маленькой книжке.

Альб еще ни разу с ней не общался — не было возможности. Или она просто как своя мать его избегала. Не зная, как поступить, он негромко покряхтел и поскрипел снегом, чтобы привлечь ее внимание. Полностью поглощенная своим занятием, Янора не сразу его услышала, но когда птица, за которой она пристально следила, вспорхнула с насиженного места, обернулась и приветливо поздоровалась:

— Добро пожаловать в мое тайное местечко. Ты Грависа искал? Он, скорее всего, у Широна, но если его там нет, то на корабле. А если его там тоже нет, то тогда его занял отец.

Она улыбнулась всеми белоснежными зубами и похлопала на место рядом с собой, приглашая присоединиться неизвестно к чему.

Альб немного помялся, но все же присел, чтобы не обижать. Все-таки не каждый Конгелат сходу относился к нему так дружелюбно и беспечно.

— Нет, я только-только от него, — он поерзал на месте — скамья была каменной, от того и холодной. У Яноры была меховая подушка, а он над этим не раздумывал. — Чем ты так увлечена?

— Рисую птиц, — она с готовностью показала ему странички книжки, испещренные разноцветными красками и подписями.

— Необычное занятие, — честно признался Альб. — Ты сама их изучаешь?

— Да, собираю их перья, косточки, а если получится, то успеваю нарисовать. Птицы прекрасные, но такие далекие, — она вздохнула и убрала рисунки в сумочку. — Все равно она улетела, да и к тому же я успела покончить с эскизом, — пояснила она.

Альб наблюдал за ней краем глаза и невольно сравнивал ее с Дией. Воспоминания давнишней подруги очень больно резануло по сознанию. С тех пор, как он уличил мать во лжи, он так и не прислал в Рабелис ни одной весточки. И она тоже. Купленный некогда подарок так и остался у него дома нетронутым.

Сейчас, когда одиночество ощущалось сильнее всего, ему хотелось вернуться в то время, когда Дия еще не разочаровалась в нем. Чтобы кто-то из сотни тысяч людей в этом мире по-настоящему скучал по нему.

— У тебя такое лицо, будто ты слизняка съел, — хохотнул Янора и прикрыла рот рукой, вспомнив, кто перед ней сидит.

— О, нет-нет, продолжай, — он тут же спохватился, — я не хочу, чтобы все ко мне относились как к стеклянному.

— То есть мне можно над тобой подшучивать? — осторожно спросила та.

— Ну да.

— И можно вести себя не официально?

— Конечно.

— И ты не накажешь меня?

— С чего ты взяла, что я вообще так могу делать?

Она прищурила голубые глазенки, словно оценивая в нем уровень лжи или искренности, но оставила этот вопрос без ответа. Препятствие в виде неловкости удвоилось, когда она достала из сумки какое-то мерзкое бурое желе с чьими-то останками. Костями, что ли?

— Тогда клянись, — она протянула ему чудо рудийской кухни с невозмутимым видом.

— Что это?

— Студень. Охлажденный жирный бульон с кусками мяса и с другой разной утварью.

— И зачем ты носишь его с собой?

— Люблю кормить рыб в ручье за замком.

Она либо насмехалась над ним, либо говорила всамделишную правду. В любом случае, она не выглядела как та, кто будет жестоко над ним потешаться. Янора была одинокой, друзей у нее, как он понял, кроме брата не было. Немудрено, что свободное время она тратила на придуманные развлечения. В Рудии молодые девицы не собирались на балы и праздники каждый сезон, они просто жили, пока их не выгоняли в другой дом после замужества.

От того дружба с ней ощущалась ценнее. Альб преодолел отвращение к студню и проглотил, даже не прожевав. О бог, что за мерзость он только что съел!

— Теперь-то ты веришь? — чуть ли не простонал он.

— Да. И это намного смешнее слизняка. Так о чем ты думал?

— Вспоминал очень давнюю подругу. Мы не общаемся уже пару лет по моей вине. Я бы не хотел, чтобы она думала, что я отказался от нашей дружбы. Просто это все произошло так внезапно и непонятно. Она наверняка уже про это забыла, но мне бы все равно не хотелось оставлять наши воспоминания плохими.

— Так напиши ей.

Альб сначала оторопел от прямолинейности и простоты такого решения.

— Написать?

— Ну да, обычное письмо, — Янора вскинула бровь, будто Альб сказал что-то очень глупое. — Ты говоришь что не хочешь оставлять в ее памяти плохое про себя. Значит развей это «плохое», что бы ты там не имел в виду. Она прочитает и все поймет.

— Мы с ней долго не общались. Это будет внезапно и

— Я тебя умоляю, она про это не забыла и помнит до сих пор. Верь мне, я же девочка, — она важно приосанилась, — какой девочке не будет приятно получить письмо с объяснениями в своей глупости, тем более от мужчины, который ее любит?

Любит? Слишком громкое слово и такое... окончательное. Будто приговор.

— Нет, она просто моя подруга, — улыбнулся он.

— Была бы она просто подругой, тебе было бы плевать, что она чувствует спустя столько-то времени.

Ее выводы звучали очень даже логично, сухо и понятно. Он даже начал смотреть на Янору по-другому. Не может такого быть, чтобы шестнадцатилетняя девушка, толком не видавшая свет, так много знала о любви.

А с другой стороны, пока он не рискнет, то не узнает, что чувствует Дия. Может, она совсем не держит на него зла и тоже «любит»? А он страдает в неведении и мучается? Да, кажется, это хорошая идея.

Тем же вечером он попытался объяснить причину своего исчезновения на бумаге, но либо мысли не лезли в голову, либо он слишком устал за день. Написанное переставало нравиться спустя время, и он с остервенением зачеркивал и переписывал. Тут не хватало эмоций, а там он с ними перегнул. Здесь он слишком много говорит о себе, так не пойдет, нужно сократить; там он вдается в философские размышления, которые вообще не имели отношения к его признанию. И все вместе путалось с его новым открытием — он ее любит. Ведь что такое любовь? У матери с отцом, если она и была, то растворилась в дворцовых интригах очень и очень давно. У Берта с Сел она только начинала расцветать, и неизвестно, во что она превратится с годами.

Если он любит Дию, то эта любовь полна внутренних мучений. А он был слишком юн и слаб умом, чтобы ее пережить.

Он бросил попытку писать и, изможденный, лег спать. Но сон не спешил к нему идти. Ночью он снова был в кошмарах, только теперь они мучили его вместе с призраком Дии.

***

— Результат не утешающий, — приговор Широна был окончательным и бесповоротным. — Мне придется доложить твоему отцу об успеваемости или, вернее сказать, о неуспеваемости. И задание тебе так или иначе придется сделать, хочешь ты того или нет.

Он пошуршал бумагами, тем самым завершив урок.

Гравис раздраженно покинул учителя и побыстрее выбрался на свежий воздух, чтобы успокоиться, иначе он ненароком кого-нибудь убьет. Если это будет Альберик, то он даже этому возрадуется.

— «Извинений ему подавайте! Напыщенный, важный петух! Да он спасибо должен сказать тем людям, которые его заживо не съели прямо там, на улице. Обиделся, видите ли, на какие-то смешки. Королевских отпрысков разве не учат покорно сглатывать глас народа и плевать на него с высокой колокольни?»

Он походил туда-сюда по балкончику, выплеснул пыл на плюще. Теперь от него остались кривые ветви да сломанные листья.

— Попадись мне — пригрозил он невидимому Альбу.

— Попадусь, и что ты мне сделаешь?

Гравис обернулся и тут же столкнулся нос к носу с Янорой. Точнее, это она уткнулась ему в грудь. Мягко отодвинув его, она нежно погладила по раскрытым ключицам из-под рубашки и запахнула его воротник.

— Зима на улице, не забывай, — мягко напомнила она и сама же закуталась в горностаевую шубку, так красиво оттеняющую ее медовые косы. — Так что ты там говорил?

— Уже ничего, — буркнул он и упрямо отстегнул пуговицу воротника, который его душил.

Сначала ему хотелось скрыть от сестры негодование по поводу собственной неудачи на учебном поприще, но злоба была такой сильной, что, если он хоть на минуту задержит ее в себе, она выплеснется паводком на всех окружающих. А это было еще хуже. И он признался:

— Это все Альб. Я показывал ему город, люди начали его узнавать и кричать непристойности в след. Он обиделся на меня за то, что я не позакрывал им рты и не отстоял его честь. Столько времени прошло, а он до сих пор помнит! Я попросил его помочь мне выполнить очередное тупое задание Широна, и знаешь, что он мне ответил? «Попроси прощения». За что? Вот уж не думал, что он такой злопамятный. Мелкий, злопамятный хлюпик.

И скрестил руки на груди, как обиженный ребенок. Надутых щек еще не хватало.

Янора выслушала его молча и терпеливо. Когда он успокоился и обмяк, позволив морскому ветру обдать его вспотевший лоб, она вынесла свой вердикт.

— И где он не прав? Он просит справедливую плату за твое равнодушие. Не забывай, он хоть и Салус, но самый младший из них. Он не участвовал в войне, не казнил наших людей, не выгонял их из столицы. Из всей королевской семьи он безобиден. Так почему же он должен расплачиваться за чужие ошибки собственной жизнью, которую он даже не выбирал?

Она будто его ударяла снова и снова. Ее слова были мягки и спокойны, но Гравис чувствовал, будто его предали.

— Но и наш народ имеет право голоса. Если я начну затыкать всем рты, они подумают, что я прогнулся под корону.

— Они подумают, что ты прогнулся под Салуса. В нашем случае, слава Единому, это Альберик, — меньшее из зол. Он не должен расплачиваться за ошибки отца. Никто не должен. Это то же самое, если бы тебя начали обвинять за развязанную нашим отцом войну.

Вот тут-то Гравис окончательно сконфузился.

Всю жизнь он жил с мыслью насолить Салусам, отомстить за непоправимую боль, нанесенную их семье. И вот один из них объявляется на горизонте как маяк, но и тут удача не на его стороне — это всего лишь изгнанный, никем не любимый принц, который на политическом поприще даже не имеет вес. Он Салус, а все Салусы априори становились их врагами. Но такого врага как Альб нажить невозможно.

— Я общалась с ним, — Янора прислонилась к братскому плечу; ее горячее дыхание напомнило о холоде, начавшем забираться ему за ворот, — он съел студень, мне кажется, это уже хорошая причина его полюбить.

— Да ты шутишь, — он не поверил своим ушам.

— Единым клянусь, он съел!

Они захохотали: это испытание придумал Хоррен когда-то давно, когда они все втроем играли на спор. Съевший студень считался смельчаком, и все его уважали. Он и не думал, что Альб на это решится.

— Он хороший мальчик и вырастет достойным принцем, если мы как следует за него возьмемся, — продолжила Янора. — Король отправил его сюда умирать, но мы не позволим.

Гравис все-таки застегнул воротник.

Наутро он обнаружил принца на ристалище, тот колотил соломенное чучело и пытался отбиваться от сира Хобба, умелого фехтовальщика, который то и дело заставлял его прыгать через препятствия и залазить по деревянным постройкам. В свое время Гравис все их избороздил и избегал — теперь их вид напоминал ему о многочисленных синяках и занозах.

В движениях Альба не было прежней неловкости. Трюки были выверенными; им до сих пор не доставало отточенности, но с таким усердием результат не заставит себя ждать. Гравис позволил себе невольно его похвалить. Мысленно, конечно же.

— О, Гравис, мы уже заканчиваем, — Хобб сказал еще пару слов Альбу, перед тем как уйти.

Принц даже не повернул головы, заставив того переступить через себя и подойти первым. Гравис долго раздумывал, что бы ему сказать такого, чтобы и Салус остался удовлетворенным, и своя гордость осталась нетронутой. И чтобы сдать это чертово задание и больше к нему не возвращаться. В конце-концов он решил не ждать удобного момента, а выпалить сходу:

— Ладно, я прошу прощения за то, что не заступился за тебя. Только не думай, что я теперь должен защищать тебя перед каждым встречным. Если ты будешь выходить в город, то грязных языков тебе так или иначе не миновать.

Альб посмотрел на него сначала исподлобья, потом медленно вытер пот со лба и перевязал хвост. Все это он делал медленно, будто специально тянул время. Гравис стоял и постепенно краснел — снова от гнева. Но молчал и медленно следил за тем, как он собирал вещи, чтобы скрыться в замке.

У дверей он обернулся и лукаво обнажил губы в улыбке:

— Так когда приступим к твоему злополучному Викурсию?

Гравис похлопал глазами, переваривая сказанное.

— Ты специально заставил меня ждать! — он кинулся к нему. — Рак ты усатый!

Весь вечер они просидели за книгами. Точнее, Альб просидел за книгами, выписывая самую важную информацию кратко и сжато, ведь предложение длиннее пяти слов Гравис читать не хотел. К вечеру у обоих кружилась голова от обилия ученых сведений, поэтому они отложили работу до завтрашнего дня и повалились на пушистый ковер.

Покои Грависа не изменились, только леопардовая шкура была убрана далеко в сундук, чтобы глаза не мозолила лишний раз. Так они и лежали, смотря на отплясывающие на потолке языки пламени в камине и разговаривая одновременно обо всем и ни о чем. Забылись их обиды и злоба, остались лишь откровения и смех.

— Ты получаешь очень много женского внимания, — Альб сказал это и тут же залился краской.

— Оно и понятно, я же такой красавец, — тот демонстративно покрутился, показывая рельеф натренированных в мореплавании мышц.

— А ты было ли у тебя то самое

Гравис на минуту задумался. Он вспомнил Вьюр на Плавнике и свой позорный побег. Поступил-то он правильно, но выставил себя не в самом лучшем свете — показал себя мальчишкой, а не мужчиной. Интересно, Ром Норхат до сих пор хочет ее под кого-нибудь подложить? Девчонка она неплохая, будет грустно, если судьба у нее не сложится.

— А пойдем-ка со мной, вместо того чтобы глупые вопросы задавать, — Гравис бросил ему плащ, чтобы тот не таскался в заметной шубе, и сам накинул на себя менее броский наряд.

— Это к-куда еще?

— Меньше вопросов!

Правильно ли он поступал, раз вел самого королевского отпрыска в бордель, не посоветовавшись с отцом? Тот бы ему точно запретил делать нечто такое, что могло бы навлечь на них огромные последствия. Бастарды у рудийцев были делом привычным, но когда незаконный ребенок рождался у королевских отпрысков дела обстояли много хуже.

— Тебе подберем самую опытную женщину, которая обласкает тебя так, что ты ходить не сможешь, — Гравис почти тянул его силком, а тот, обмякнув от страха, даже не сопротивлялся.

Гравис даже подумать не мог, что за такое короткое время они потащатся в бордель вдвоем. Какая-то злая шутка бога, не иначе!

По самой короткой дороге через безлюдные улицы они зашли в вытесанный из камня домик. Во веренице окон горели разноцветные цвета — свечи под крашенным стеклом. Каждый цвет обозначал определенную девицу. Внутри благоухали заморские духи и благовония. Было жарко и душно от разогретого камина и пара из приоткрытых дверей в бани. Проходящие мимо хохотушки сразу же узнали Грависа, взяли у них верхнюю одежду и усадили на мягкие пуфы у столиков с фруктами.

Публичный дом «У Касатки» был известен не только в Рудии. В Акнивис изредка плавали девитайские торговые корабли и когги — единственные из всей остальной Адантии, — и судна месафинта Терра, правителя Викурсия. Они привозили разный товар, включая фрукты, которых в Рудии не было, шелка, разукрашенную посуду. Это было единственное место, в котором каждый мог почувствовать себя не на окраине мира среди льдов и холода, а где-то на юге, среди ярких птиц и сочных плодов с пальм.

А еще это было единственное место, в котором Гравис чувствовал себя в своей тарелке. Его здесь не только знали, но и укрывали от лишнего внимания.

— И ч-что дальше? — прошептал Альб, весь съежившись от страха неизвестности. Он смотрел только на свои ноги и не смел поднимать голову, чтобы не встретиться взглядами с полуголыми женщинами.

— Подождем.

— Кого?

— Увидишь.

И они ждали. Гравис словами забавлялся со знакомыми девчонками, спрашивал у них последние новости и слухи. Больше всего говорили про принца Салуса: почему его отправили именно сюда, как он выглядит, похож ли на отца женские голоса щебетали как в птичнике — все невпопад, громко и радостно. На Альба даже внимания не обращали, а ведь если присмотреться, то можно было заметить все признаки интересующего их принца. Гравис скрывал ухмылку и отвечал односложно. Им скоро наскучило выуживать из него мелкие крупинки информации и они оставили их наслаждаться трелью флейт и арф из соседнего зала, в котором принимали остальных посетителей.

— Кажется, они единственные, кто меня не ненавидит, — тихо заметил Альб, смущенно бросая взгляды за муслиновые занавески, скрывающие ушедших.

— Они просто хотят от тебя маленьких Салусиков, — хмыкнул Гравис, глотнув сладкого сока.

Альб снова вжался в пуф и больше не говорил.

Наконец пришла Касатка. Молодая женщина куталась в халат и пускала дым из какой-то длинной трубки, зажатой меж ловких пальцев. У нее была бронзовая кожа с редкими белыми пятнами — признак незаразной кожной болезни, послужившей ей прозвищем. Касатка была родом из далеких земель Викурсия, и если бы Гравис слушал, что говорил и объяснял ему Альб, он бы понял, откуда именно произрастали ее корни. Но ему было все равно. Он ценил Касатку за проницательность и деловитость. Она единственная заморская женщина, которая возымела успех в далекой суровой стране, еще и в Рудии, где враждебно относились ко всем, кто не был северянином. Приехала она не так давно, кажется, вышла замуж за какого-то здешнего торговца, а когда тот умер, присвоила деньги и построила бордель. Благодаря оставшимся связям из дома она приобретала то, чего не было у других публичных домов, и тем самым заслужила расположение многих охотников за наслаждениями.

— Давно ты у нас не был, малыш, хотя я слышала, твой корабль уже месяц чахнет в порту, — промурлыкала Касатка, присаживаясь на пуф рядом. Она лениво потягивала тонкую трубку и внимательно рассматривала их обоих. — И ты привел друга. Весьма любопытно. Вам одну на двоих или раздельно?

Гравис нисколько не смутился ее фамильярности и прямолинейности. Касатка била метко и умно. В самом деле, была бы она животным, она была бы этой громадной опасной рыбиной.

— Нет, мне как всегда, а моему другу кого-нибудь поопытней и только ласки. Он у нас еще мальчик.

Она выпустила дым и звякнула в колокольчик на белой шее. Из соседней комнаты тут же выглянула другая женская головка.

— Пригласи Форфи и Зиру в комнаты наверху. Скажи Зире, что пришел ее постоянный клиент. Платит сразу же.

Та скрылась. Гравис хмыкнул и отсчитал из кошелька причитающееся. Касатка прибрала монеты цепкими пальчиками и повела обоих к лестнице.

— Дальше сам знаешь дорогу, — и невозмутимо удалилась.

— Мне что-то это не нравится — пролепетал Альб. — Может, уйдем?

— Не ссы в портки, тебе понравится, — Гравис затолкал его в комнату, а сам закрылся в другой.

Здесь горели свечи под голубым стеклом и пахло чем-то новым — в прошлый раз был другой аромат. Он снял рубаху и плюхнулся на мягкую постель в ожидании Зиры. Женщина была что надо — не задавала лишних вопросов и вытворяла руками настоящее волшебство. Касатка свела их в его первый визит, когда он приехал домой после долгого путешествия с отцом.

В пути он сталкивался со многими искушениями. Очень многими. Вьюр была не последняя в списке тех, чьи ухаживания он отвергал, но именно ее он вспоминал чаще всего. Желая избавиться от противного чувства стыда, он пришел сюда и решил попробовать упущенный плод. Попробовал, но не до конца. Зира была умелицей, но не вызывала в нем горячий отклик. Она была просто хорошей.

Как только светловолосая красавица пришла, все мысли улетучились из головы. На стенах блестели блики от голубого стекла, словно качающиеся морские волны. И сама она, как легкая летучая рыбка, вспорхнула над ним и прильнула теплой грудью.

Они принялись раздеваться, как за стеной раздался женский крик и глухой стук двери о соседнюю дверь.

— Нет, я не стану этого делать! — крик Альба он узнает из тысячи.

Гравису пришлось оставить надежды на хорошо проведенный вечер и отправиться на поиски непутевого принца. Хотя, по правде сказать, он его прекрасно понимал. Может, походом сюда он хотел избавить и себя от тяготившего его чувства неполноценности?

Альб ждал его снаружи, дрожа то ли от холода, то ли от перенесенного испытания. Гравис встал рядом с ним, не зная как загладить столь странный случай. Он был уверен, что Касатка и две ее девушки никому не разболтают об увиденном, но крики могли всполошить других посетителей борделя.

— Я просто не мог, — в конце-концов промямлил Альберик, — для меня это низко и как-то грязно. Точнее, я не имел в виду, что та девушка была грязной, нет, от нее вкусно пахло и все в таком роде, просто мой отец часто проводил время с любовницами. А я не хочу быть на него похожим. Не хочу.

Гравис мало понял из всего того, что он вывалил. Ему никогда не понять, что значит иметь отношения на стороне представителю короны. Да и, честно говоря, не хотел понимать. Там, с Зирой он так хорошо расслабился, а теперь придется возвращаться домой по холоду. Не хотелось.

— Тогда давай заглянем в «Рыбьи кости», выпьем по кружке эля.

Альб позволил ему себя увести.

Натянув капюшоны, они сели за самый дальний стол в таверне и заказали самый лучший эль, который был у хозяина. Им принесли две пинты отборного крепкого пойла.

— Уж эль-то ты пробовал? — спросил Гравис, но как только Альб открыл было рот, чтобы ответить, он тут же перебил его: — Нет, я не хочу знать ответ. Просто пей.

Тот сконфузился и послушно сделал глоток, тут же закашлявшись от странного вкуса. Но у этого пойла было свое преимущество. Не прошло и пары минут, как непутевый принц расслабился и обмяк на столе. Гравис заказал ему соленого кальмара и пару хрустящих картофельных палочек, чтобы было чем заедать, а сам наблюдал за жизнью вокруг. Благо было шумно и людно из-за предстоящего праздника, на них никто не обращал внимания. Кто-то играл в рыбьи глаза, кто-то бросал кости и ставил свои и без того скудные сбережения, кто-то тискал здешних работниц и получал по шее. Здесь пахло пьяницами, потом и солью, столы были жирными и закопченными, потолок весь обуглился. Таверна — полная противоположность экзотики Касатки. Но Гравису здесь было так же хорошо, как там.

— А ты ик влюблялся когда-нибудь? — протянул Альб, глупо улыбаясь своим мыслям. Пузыри уже ударили ему в голову.

— Нет.

— И я тоже так думал. Наверное я ик люблю, а вот она меня нет. Я ведь ее бросил.

Гравис промолчал. Он знал, как хмельное развязывает язык и как туманится в голове. Мысли лезут кучей, хочешь с ними поделиться, а изо рта вываливается нечто. В такие моменты его собратья тупо выслушивали, а на следующее утро все все забывали, потому что пьяный бред — ссора ума и сердца, в которую никто кроме тебя не может лезть.

— Я ее бросил в самое тяжелое для нее время ик даже не написал слова утешения ик когда умерла ее мама — Альб снова глотнул, чтобы успокоить икоту. — Как же ей было тяжело! Уже четыре года прошло, а я все думаю об этом

— Уверен, у нее были люди, которые сделали это за тебя.

От его слов Альб поник еще больше, и чтобы вся таверна не утопилась в его слезах, Гравис поспешно заверил:

— Да она давно простила тебя. Даже интересно, кто вообще на тебя посмотрел. Обязательно познакомь меня с этой несчастной.

Альб запихал в рот соленые колечки и запил. Стало лучше. Ну, хотя бы без слез. Теперь он начал мямлить по-другому:

— Я скучаю по дому, даже по брату. Хоть он и бывает противным, это не его вина.

— Это участь всех старших братьев.

— А ты скучаешь по своему?

Гравис поболтал остатками эля и отставил кружку в сторону. Пить уже не хотелось. Что-то внутри зашевелилось: вопрос Альба разбередил старые раны.

— Конечно. Я часто вспоминаю, как он умирал у меня на руках.

— Это было страшно?

— Представь, что ты с братом один в лесу, наедине со стаей волков, двух из которых вам нужно убить и принести домой. Внезапно на них нападает леопард, а твой брат, желая принести трофей получше, чем волчья шкура, решает в одиночку его прибить. Тебе удается победить эту проклятую кошку, но ценой жизни. В моем случае — жизни Хоррена.

— Это ужасно, — теперь Альб смотрел на него по-другому, с долей уважения в глазах и каким-то благоговением. — И ты один дотащил его и целую тушу леопарда до дома? Не поверю.

— Могу показать оставшуюся шкуру или могилу брата, — хмыкнул тот.

— О нет, меня, кажется, сейчас вырвет

Гравис взял его под руку и вывалил наружу, на свежий воздух. Альб недолго думая опорожнил желудок. Зрелище было не из приятных. Гравис сунул ему в рот комок снега, как ему делали всегда, когда он был еще зеленым несмышленышем в попойках, и оба потащились домой.

Почти незамеченными им пройти не удалось: кухарка Сейр увидела бедняжку еле стоявшим на ногах и принесла в комнату куриного супа. Альб настолько опьянел, что не смог дойти до своих покоев и Гравису пришлось умывать его лицо и расстилать постель да еще супом поить.

Когда Альб захрапел, укутанный в шерстяные пледы, Гравис устало облокотился о стол и отхлебнул остатки супа. Он смотрел на этого несчастного, на его глубоко вздымающуюся грудь, на невинное чистое лицо, и в нем не просыпалось прежней ненависти.

Это было зарождение долгой крепкой дружбы.

Глава 10. Пеп