Атта: Хроники древней звезды. Книга вторая: Остров Теней и Лжи

Глава 1

Глава 1

Атта: Хроники древней звезды.

Книга вторая: Остров Теней и Лжи.

Пролог.

Глава 1. Берег «Ржавый Якорь»

Полдень заливал палубу «Серого Гуся» ослепительным, почти белым светом. Солнце стояло в зените, раскаляя деревянные доски настила и заставляя воздух над ними колыхаться прозрачным маревом. Жара была плотной и влажной, но огромный тент из старого паруса, натянутый над кормой, дарил желанную тень. Под ним царила своя особая атмосфера – шумная, полная жизни и далекая от какой бы то ни было мрачности.

Богдан сидел на перевернутой бочке из-под солонины, прислонившись спиной к просмоленному фальшборту. В его руке была грубая глиняная кружка, из которой он медленно потягивал вино. На свету жидкость отливала глубоким рубиновым оттенком, играя гранатовыми бликами. Оно было терпким, с заметной кислинкой и долгим, слегка пряным послевкусием. Мысль о том, что этот напиток когда-то хранился в капитанской каюте Саргана, казалась сейчас невероятно далекой.

Вино разительно контрастировало с убогой посудой, но было на удивление хорошим. «Сокровища капитана Саргана, – с легкой иронией подумал он, – служат на благо простого народа. Почти как социализм, только с пиратами вместо буржуазии».

Напротив него, откинувшись на задних ножках бочки, служившей ей стулом, сидела Гринса. Она держала свою кружку не изящно, а по-хозяйски, обхватив ее ладонью, и время от времени делала неторопливые глотки. Ее каштановые волосы, еще влажные после недавнего умывания в бочке с забортной водой, были заплетены в привычную тугую косу. Следы невзгод и битв постепенно сглаживались, уступая место спокойной, почти ленивой уверенности. Ее лицо, обычно собранное и суровое, сейчас казалось расслабленным. Взгляд был рассеянно устремлен куда-то в сторону берега, где над водой колыхались марева жары.

Рядом с ними, устроившись на ящике из-под сухарей, юный Лиас был полностью погружен в изучение потрепанного кожаного фолианта. Его очки в грубой деревянной оправе постоянно норовили съехать с переносицы, и он время от времени механически, дрожащим от сосредоточенности пальцем, поправлял их. Перед ним стояла кружка с простой водой, а гуляющая вокруг бесшабашная веселость, казалось, лишь заставляла его глубже уходить в мир замысловатых схем и рецептов, выцветших на пожелтевших страницах.

Центром и душой этого импровизированного заведения был Вобла. Дикарь из племени Большеногих, лет пятидесяти, с кожей, похожей на потрескавшуюся от солнца глину, и узкими, покатыми плечами. Его фигура, с мощным торсом и невероятно широкими, почти бочкообразными бедрами, была типична для его народа. Когда он перемещался по палубе, было заметно, как его огромные, плоские стопы, привыкшие к любой поверхности, уверенно и бесшумно ступали по дереву. Сквозь протертые места на его походных штанах из грубой ткани угадывались мускулистые ноги. Сквозь ноздрю была продета полированная кость какого-то мелкого животного. Сейчас на нем был надет свежевыстиранный передник из мешковины, и он сновал между столами, ловко орудуя глиняным кувшином, подливая вино, и своим скрипучим, похожим на скрежет камней голосом перекидывался шутками с посетителями.

Само заведение, не имевшее пока звучного названия, было гениально в своей простоте. Столы были сколочены из ящиков и старых досок. Стулья и табуреты представляли собой пустые бочки разного калибра. А от палящего зноя и редких, но яростных тропических ливней всех укрывал старый, потрепанный штормами, но еще добротный парус, растянутый на шестах, как шатер. Получилось уютно, по-своему просторно и очень колоритно.

Деньги у команды водились. После захвата галеры «Молот Рока» и последующего визита в каюту покойного капитана Саргана, в их распоряжении оказался немалый запас золотых монет. И пока «Серый Гусь» проходил ремонт, золото нашло себе применение здесь, плавно перетекая из кошелей местных жителей обратно в казну корабля, в обмен на хорошее вино, коего команда загрузила со складов Большеногих с избытком.

А необходимость ремонта была суровой и неотложной. Бой с боевой галерой лорда Хагена не прошел даром. Таран «Молота Рока» оставил в боку «Гуся» рваную рану. Временная заплата не выдержала долгого перехода. Корабль начал набирать воду, медленно, но верно погружаясь в объятия океана. Нужно было срочно искать место для починки.

Таким местом оказался «Ржавый Якорь» – пристанище контрабандистов, беглых каторжников и прочего люда, который предпочитал не попадаться на глаза властям. Назвать это поселение городом было бы сильным преувеличением. Трескот, как бывший контрабандист, знал это место очень хорошо.

«Ржавый Якорь» был похож на дитя, рожденное от брака суши и моря, но брошенное обоими родителями на произвол судьбы. Он ютился на плоском, илистом берегу огромной бухты, вода в которой больше напоминала густой бульон из тины и водорослей. Первое, что бросалось в глаза – это дома. Вернее, то, что служило домами. Десятки судов, разных размеров и состояний, были вытащены на берег и перевернуты килем к небу. В их корпусах были прорублены двери и маленькие окошки, из которых вьюжился дымок очагов. Это были старые, отслужившие свой век суда. Они стояли, словно гигантские панцири доисторических черепах, образуя причудливые, кривые улочки.

Между ними ютились хижины, слепленные из «планника» – плавучего тростника, в изобилии росшего на болотах. Эти постройки выглядели еще более временными и хлипкими.

Населяли это странное место не только контрабандисты. Здесь водились и свои, коренные жители. Охотники, с луками и копьями, уходили вглубь болот на своих плоских пирогах. Рыбаки, с сетями, сплетенными из волокон местных растений, добывали крабов, креветок и иную морскую живность, которая умудрялась выжить в мутной воде.

Были и фермеры, или, как их тут называли, «болотные земледельцы». Они выращивали на залитых водой, благодатных илистых полях болотный рис. Рис этот давал невиданные в других местах урожаи, крупный и сытный, но имел один неустранимый недостаток – он насквозь пропитывался своеобразным ароматом болотной воды и тины. Точно таким же характерным запахом обладало и мясо местных животных – болотных плавунов.

Эти существа были одной из визитных карточек «Ржавого Якоря». Похожие на помесь змеи и крокодила, длиной от метра до трех, они обладали кожей болотного цвета с грязно-зелеными и бурыми разводами, что делало их почти невидимыми в мутной воде и в зарослях тростника. Мясо их было жестким, но съедобным, а главной ценностью была их кожа – тонкая, невероятно прочная и водоотталкивающая. Из нее шили обувь, куртки, делали переплеты для книг и даже элементы доспехов. Охота на плавунов была опасным, но прибыльным делом.

Воздух в «Ржавом Якоре» был насыщен густой симфонией запахов: соленый бриз смешивался с терпким ароматом дыма от костров, запахом жареного мяса и свежескошенного тростника. И над всем этим висел несмолкаемый гул – стрекот мириад насекомых, кваканье лягушек, которые чувствовали себя здесь полноправными хозяевами и не стеснялись прыгать прямо по улицам, крики чаек и гомон голосов у пирсов.

Пирсы «Ржавого Якоря» были такими же ветхими, как и все остальное. Скрипучие, пошатывающиеся мостки на сваях, уходившие в мутную воду. К ним были привязаны десятки лодок – от простых челнов до более солидных кораблей, готовых в любой момент отчалить в море за добычей или по срочному делу.

Именно сюда, на единственный более-менее крепкий эллинг, и был вытащен «Серый Гусь». Трескот, старый штурман, знал это место и доверял тамошним умельцам. Он немедленно развернул работы. Плотники под его руководством разобрали поврежденный борт, сняли все ломаные доски, а оставшиеся тщательно проконопатили и просмолили заново. Работа кипела, и скоро корпус корабля приобрел более-менее опрятный вид.

Но была одна проблема, которая останавливала все. В «Ржавом Якоре» можно было купить все что угодно: такелаж, парусину, провизию, даже оружие. Но нельзя было купить хороший корабельный лес. Ни одной лесопилки в округе не было, да они были бы и бесполезны – кривые, чахлые деревца, росшие на болотах, годились разве что на дрова, но никак не на прямую, упругую доску для корпуса корабля.

Поэтому Трескот, закупив все необходимое и оставив подробные инструкции, снарядил небольшую быстроходную шхуну и отбыл в столицу острова, чтобы приобрести там качественный строевой лес. Его отсутствие растянулось на недели.

И пока «Серый Гусь» стоял на эллинге, со снятыми мачтами и зияющим в боку проломом, похожий на раненую птицу, ждущую перьев для крыльев, за хозяйство на корабле отвечал Вобла. Он и еще полтора десятка дикарей-большеногих, которые всей душой прикипели к морю и к своему штурману, остались сторожить судно. И именно Вобла, с его врожденной деловой хваткой, нашел способ не только скоротать время, но и приумножить казну. Так и родилась эта таверна на палубе «Гуся», ставшая на время лучшим заведением во всем «Ржавом Якоре».

Богдан откинулся на своей бочке, чувствуя, как тепло от дерева проникает сквозь тонкую ткань его штанов. Он наблюдал, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в тенте, рисуют на палубе причудливые световые узоры. От этих видов, от этого странного спокойствия, от вкуса вина на губах и мерного гудения голосов на палубе, на душе становилось непривычно светло и почти мирно. Они были в безопасности. У них был кров, еда, деньги и даже своеобразный отдых. А о битвах, погонях и заговорах в этот жаркий день думать совсем не хотелось.

А день медленно перетекал в ранний вечер, но жара под парусиновым тентом почти не спадала. Она стала другой – не обжигающей, а томной, густой, наполненной ароматами нагретого дерева, смолы, крепкого вина и пота. Солнце, сместившись к западу, стало бросать более длинные, золотистые тени, которые ложились на палубу причудливыми узорами, очерчивая контуры бочек, ног столов и фигур сидящих людей.

Ожидание, в котором оказалась команда «Серого Гуся», могло бы тяготить, но здесь, в «Ржавом Якоре», оно обрело свою особую, ленивую ритмику. Дни текли медленно, как густой мед, и каждый из них приходилось осознанно проживать, наполняя простыми делами и нехитрыми радостями, чтобы не сойти с ума от безделья. И лучшим средством от тоски, как выяснилось, стала их собственная палубная таверна.

Богдан сидел в той же позе, откинувшись на своей бочке. Он не помнил, какую по счету кружку вина держал в руке. Рубиновая жидкость исчезала медленно, он скорее смаковал каждый глоток, растягивая удовольствие, чем пил. И что самое удивительное – абсолютно не хмелел. Легкая, приятная теплота, разливавшаяся по жилам, – вот и все, на что было способно даже самое крепкое вино из запасов Саргана. Его новое тело, дар (или проклятие) профессора Градова, оказалось обладателем стойкого, почти метаболического иммунитета к алкоголю. Он мог пить как губка, но дальше легкого, едва уловимого хмеля дело не шло. Команда, видя это, смотрела на него с суеверным почтением, приписывая эту способность его загадочной природе «скитальца».

Ему было около тридцати лет, но последние недели, проведенные в этом мире, жестоко над ним поработали. Непродолжительное по меркам календаря, но невероятно насыщенное время, прошедшее с того момента, как он очнулся у водопада, успело оставить на его лице свои отметины. Под глазами залегла постоянная тень усталости, а в уголках губ и у внешних краев глаз прорезались новые, четкие морщинки – следствие не возраста, а колоссального напряжения, шока от пережитого и той чудовищной цены, что он заплатил за победу над Гракхом. Среди густой, черной как смоль шевелюры у висков пролегли первые, но уже отчетливые седые пряди – словно мороз тронул уголь. От прежнего Богдана, IT-гения, купавшегося в лучах доверия менеджеров, не осталось и следа. Его взгляд, когда он смотрел на окружающий мир, стал спокойным, тяжелым и пронизывающим. В нем читалась не злоба, а холодная, накопленная опытная ясность, способная в мгновение ока оценить угрозу и найти выход.

У его пояса, в простых, но добротных кожаных ножнах, висел клинок. Тот самый, узкий и смертоносный, что когда-то принадлежал Гракху. Богдан относился к нему со странным, почти бытовым спокойствием. Он не любовался им, не чистил его с фанатизмом, но и никогда не выпускал из поля зрения. Оружие стало для него таким же неотъемлемым атрибутом существования, как когда-то в другом мире им был смартфон – инструмент, связывающий его с реальностью, гарант выживания. Он лежал у бедра тяжелой, прохладной гарантией, что в этом мире с его чудесами и ужасами у него есть последний, железный аргумент.

Команда, оставшаяся на корабле, по умолчанию считала его капитаном. Он был тем, кто привел их сюда, кто стоял насмерть у водопада и кто победил неукротимого Гракха в честном поединке. Но в вопросах корабельного хозяйства, ремонта и быта они безоговорочно слушались штурмана Трескота, а в его отсутствие – Воблу. Бывший дикарь, а ныне кок и фактический боцман, оказался прирожденным хозяйственником. Его авторитет был подкреплен не силой клинка, а практическим умом и недюжинной физической силой.

Совсем иначе вино действовало на Гринсу. Амазонка-воительница из народа Скалига сидела, откинув голову, и ее обычно острый, фокусированный взгляд стал рассеянным и влажным. Легкий румянец проступил на ее щеках, контрастируя с идеально белой, почти фарфоровой кожей. Казалось, загар был не в силах прилипнуть к этой аристократичной бледности, дарованной ей северной кровью. Ее светло-бирюзовые глаза, обычно холодные, как айсберги, сейчас потемнели, стали цветом морской волны в летний день, и в них плавали золотые искорки от заходящего солнца.

Ее каштановые волосы, заплетенные в сложную косу, немного растрепались, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Что касалось одежды, то Гринса явно не утруждала себя излишними условностями. Ее наряд состоял из короткой, до середины бедер, кожаной юбки, расшитой по подолу металлическими бляшками в виде стилизованных волчьих голов, и такого же нагрудника, больше похожего на два скрепленных между собой диска, прикрывавших грудь. Эта «броня» оставляла открытым гибкий, мускулистый живот, спину и плечи. Одежда скорее подчеркивала и демонстрировала ее совершенную, тренированную фигуру, нежели скрывала ее.

Мужчины, сидевшие за соседними столами, невольно заглядывались на нее, привлеченные этой дикой, не знающей стеснения красотой. Но их взгляды тут же опускались или отводились в сторону, когда они замечали то, что разительно отличало ее от всех остальных женщин. Из-под края короткой юбки, плавно изгибаясь, свисал длинный, около полуметра, гибкий и мускулистый кожаный хвост. Он лежал на палубе, подобно отдыхающей змее, но был явно живым и выразительным. В моменты, когда Гринса о чем-то задумывалась или что-то чувствовала, кончик ее хвоста слегка подрагивал или отстукивал по дереву неторопливый, почти кошачий ритм. Сейчас, в состоянии легкого опьянения, он совершал ленивые, плавные движения, изредка щелкая о палубу с мягким стуком.

Неподалеку от них, устроившись в тени груды свернутых канатов, Лиас, юный писарь, был полностью погружен в чтение. Он казался еще более худым и нескладным на фоне крепких, загорелых матросов. Ему на вид было лет шестнадцать, не больше, и его угловатость выдавала в нем подростка, еще не до конца сформировавшегося.

Самым заметным изменением в его облике были очки. Те самые «нервюры», как он их сам называл, были починены. Местный кузнец, который помимо подков и гвоздей занимался шлифовкой линз для подзорных труб местных контрабандистов, оказался настоящим мастером. Он взял старую, разбитую роговую оправу Лиаса, аккуратно отполировал два идеальных круглых стекла и вставил их, укрепив тонкой медной проволокой. Новые линзы были куда более качественными, чем прежние, и теперь юный писец видел мир с невиданной доселе четкостью. Он с наслаждением водил пальцем по строчкам, вглядываясь в замысловатые буквицы и иллюстрации.

Книги он брал из небогатой капитанской библиотеки, оставшейся от Саргана. Выбор был невелик и сугубо прагматичен: несколько томов по морскому делу – «Справочник капитана по навигации в водах Океании», «Устройство и такелаж трехмачтовой шхуны», и пара фолиантов по геральдике знатных домов. Пиратскому капитану, как выяснилось, было жизненно необходимо знать, стяг какого могущественного лорда или торговой гильдии развивается на мачте корабля, который он собирался взять на абордаж. Ошибиться – означало навлечь на себя гнев не просто богатого купца, а целого государства с его флотом.

Когда Лиас наклонялся над книгой, из-под его светлых, почти льняных волос становились видны уши. Они были не такими, как у всех. Более длинные, с чуть заостренными, изящными кончиками. Богдан давно это подметил – они были поразительно похожи на уши эльфов из фэнтези-фильмов его мира. Но что удивительнее всего, кроме Богдана, это никого, похоже, не удивляло. Для обитателей этого мира, включая самого Лиаса, такая форма ушей была само собой разумеющейся, одной из многих вариаций нормы.

Тихий вечерний гул на палубе, казалось, отступил, создав вокруг их угла под тентом свой собственный, изолированный мирок. Гринса перевела на Богдана влажный, затуманенный хмелем взгляд. Ее бирюзовые глаза были полны сложной, противоречивой эмоции – злобы, признательности и глупого отчаяния.

– Вот я сижу здесь… с тобой. Пью, – произнесла она, и слова ее слегка заплетались. – И даже захмелела. Хотя ты мне враг. Я должна тебя убить. Должна!

Богдан медленно повернул голову в ее сторону. Его лицо не выражало ни страха, ни раздражения, лишь спокойное, усталое любопытство.

– Так что тебе мешает? – спокойно спросил он, жестом обводя их сидячие места. – Ты здесь, я здесь. Никто не мешает. Вперед, попробуй.

– Я не могу! – воскликнула Гринса, и ее возглас прозвучал почти как рычание. Ее хвост резко дернулся и с силой хлопнул по палубе. – Я опозорю честь моего клана! Хотя… хотя ты убил моего мужа!

При этих словах перед внутренним взором Богдана с фотографической четкостью всплыла та самая сцена у водопада. Яркая, как вспышка боли. Гринса, сидящая на плечах гигантского мохнатого циклопа. Тело того исполина, абсолютно голое, поражало своей первобытной мощью. Широкая, как бочка, грудь, бугрящиеся под кожей, похожей на потрескавшуюся от солнца глину, мышцы. Через могучие плечи были перекинуты толстые кожаные ремни. Но самое жуткое было наверху. Лысая голова с мощным, покатым лбом, из центра которого торчал короткий, толстый, серый рог, похожий на обломанный наконечник копья. А под ним, в середине лба, сидел единственный глаз – огромный, желтый, с вертикальным зрачком, как у ящерицы. Все тело гиганта ниже пояса, его торс и руки покрывала густая, темно-рыжая шерсть, делавшая его похожим на какого-то лишенного всякой грации первобытного сатира, воплощение только грубой, звериной силы.

И он, Богдан, всадил ему пулю прямо в этот единственный, желтый глаз.

– Он, конечно, был блохастой сволочью, – продолжала Гринса, мрачно глядя в свою кружку, словно разговаривая с ней. – Но он был моим мужем.

«Насчет блох она, пожалуй, не преувеличила», – промелькнула у Богдана непрошеная, циничная мысль, на которую его мозг, воспитанный в мире гигиены и дезодорантов, отреагировал сам собой. Учитывая ту густую шерсть…

– А еще ты убил мою сестру, – голос Гринсы стал тише, но ядовитее. – Она была, конечно, кровавой стервой. Но она была моей сестрой. И ты убил ее мужа. Хотя его мне не жалко. Как жил тупым бараном, так и погиб.

В этот момент в разговор неожиданно вмешался Лиас. Он аккуратно отложил свой фолиант, прикрыв его ладонью, чтобы ветерок не перелистывал страницы, и устремил на амазонку свой серьезный, чуть растерянный взгляд сквозь отполированные линзы очков.

– Простите, но… если вы их так не любили, зачем же тогда за них мстить? – спросил он с искренним недоумением юного логика.

Гринса резко повернулась к нему, и ее хвост снова угрожающе взметнулся.

– Я обязана отомстить! – прошипела она. – Одно дело – их не любить в своем сердце. И совсем другое – пить вино с их убийцей! Это – плевок на их могилы!

– Тогда повторяю, – без изменений в интонации произнес Богдан. – Что тебе мешает прямо сейчас перестать пить и начать мстить? Вот он, я. Вон он, твой клинок, прислонен к бочке.

– Я не могу! – это уже было почти срывом. Гринса сжала кулаки, и ее плечи напряглись. – Ты… ты освободил меня тогда, из той бочки, где эти людоеды меня мариновали! Ты мог оставить… мы были врагами! Но ты не оставил! Для воина Скалига даже такая милость от врага – долг, который нужно вернуть! Убить того, кто даровал тебе свободу, когда мог и не делать этого – это величайшее бесчестие! Это оскорбит честь моего клана сильнее, чем сама твоя смерть!

Богдан несколько секунд молча переваривал эту информацию. Он медленно поднял брови.

– То есть, позволь уточнить, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучали нотки легкого, почти саркастического изумления. – Убить меня – оскорбить честь клана, потому что я освободил тебя из бочки с соленьями. А не убить меня – и не отомстить за родичей – это тоже оскорбить честь клана? Я правильно понял эту… своеобразную арифметику?

– Именно так! – с гордым, почти торжествующим видом подтвердила Гринса, кивнув так энергично, что ее растрепавшаяся коса запрыгала у нее за спиной.

Богдан молча поднял свою кружку.

– Что ж… За железную логику! – провозгласил он тост и отхлебнул вина.

Гринса, словно приняв вызов, залпом осушила добрую половину своей кружки. Она тяжело дышала, грудь ее вздымалась. Казалось, алкоголь и буря эмоций окончательно распарили ее мозг.

– А потому я… я решила так! – объявила она с внезапной театральной важностью. – Я спасу тебе жизнь! Один раз. Чтобы… чтобы восстановить равновесие! Чтобы снять с себя позор долга. А потом… а потом я тебя сама и убью! И похищу эту девчонку, Огнезу… все по плану!

– Давно хотел спросить, – Богдан поставил кружку, его голос вновь стал деловым и ровным. – Зачем вы вообще охотились за Огнезой? Что вам от нее нужно?

Гринса на мгновение задумалась, словно пробираясь сквозь хмельные туманы в глубины памяти.

– Мать Скелетов послала нас за рыжей девочкой, – произнесла она почти ритуальным тоном. – Дочкой лорда-протектора. Наша священная леди, мать всех Скалига… она создала нас, вдохнула в нас жизнь и волю. И мы обязаны повиноваться ей без вопросов. Она приказала – мы идем и берем. Таков закон.

Она умолкла, уставившись в темнеющее небо за краем тента. Внезапная откровенность, казалось, истощила ее. Хмель, ярость и чувство долга вели в ней непримиримую войну, и исход ее был неясен. Богдан наблюдал за ней, понимая, что перед ним не просто враг, а загнанный в угол собственными кодексами и приказами солдат.

– Значит, так и будем жить, – тихо заключил он, больше для себя. – В ожидании, когда ты спасете мне жизнь. Интересно, какой для этого подвернется случай.

Гринса ничего не ответила. Она просто сидела, обхватив свою кружку, ее гордый профиль был обращен к зареву заката, а походный хвост бессильно лежал на палубе, лишь кончик его изредка вздрагивал, выдавая бурю внутри.

Разговор в их углу постепенно угас. Гринса, окончательно захмелев, уронила голову на сложенные на столе руки. Богдан смотрел в темнеющую воду бухты, его мысли медленно кружились вокруг абсурдной ситуации с амазонкой. Лиас, дочитав главу, аккуратно закрыл фолиант и, сняв очки, принялся протирать линзы.

Именно он первым заметил движение на рейде. Его зрение, теперь острое благодаря новым линзам, выхватило из сумерек небольшой силуэт, входящий в бухту.

– Смотрите, – тихо сказал он. – Корабль.

Богдан повернул голову. В пролив между молами входило юркое одномачтовое суденышко под зарифленными парусами.

– Местные рыбаки, – предположил Богдан.

– Нет, – покачал головой Лиас. Его взгляд был прикован к корме. – Флаг… черный дельфин на золотом поле. Это штандарт лорда-губернатора!

На палубе воцарилась настороженная тишина. Богдан подошел к фальшборту. Теперь он видел фигуру на носу катера – человека, который, готовясь к сходу на берег, сделал несколько шагов, и в его движении угадывалась привычная, въевшаяся в мышечную память хромота. Цепи давно не было на его ноге – Богдан сам срубил ее тогда, на острове Большеногов, – но тело помнило годы, проведенные в оковах. Эта характерная подволока ноги была как печать прошлого.

Сердце Богдана забилось чаще. Он обернулся к другим.

– Трескот, – произнес он. И, похоже, он прибыл не один. – Кажется, прибыли неприятности.

Тишина в каюте была густой и зыбкой, нарушаемой лишь скрипом обшивки «Серого Гуся» да приглушёнными голосами с палубы, доносившимися словно из другого мира. В полумраке, едва разгоняемом одинокой масляной лампой, на койке металась Огнеза.

Сон девочки был беспокойным, колючим, как влажная шерсть. Она изменилась после пережитого в янтарном коконе. Внешне – та же хрупкая девочка с огненными волосами, но внутри что-то перевернулось, сдвинулось, будто она прожила не дни, а годы. Эта внутренняя тяжесть находила выход в ночных кошмарах.

Ей снился корабль. Не уютный «Серый Гусь», а нечто огромное и зловещее, с чёрными парусами, рвущимися под свинцовым небом. На его палубе, опираясь на клюку, стоял капитан Сарган. Его тучная фигура отбрасывала длинную, безобразную тень, а его сладкая, ядовитая улыбка была обращена прямо к ней. Потом картина сменилась. Теперь она видела жерло вулкана, из которого, сложив каменные крылья, на мир взирал колоссальный дракон. Его глаза были из полированного обсидиана, и в них отражалось зарево вечного пожара. И снова перемена. Перед ней возник образ женщины с роскошными красными волосами, ниспадавшими как поток расплавленной меди. Её красота была холодной и отчуждённой. А потом – всепоглощающая, душная темнота янтарного кокона, стены которого пульсировали, сжимаясь и не давая дышать.

Что-то резко вырвало её из пучины сна. Но не в реальность, а в странное, пограничное состояние. Она не спала и не бодрствовала. Её сознание висело где-то посередине, затянутое паутиной полудрёмы. Она видела свою каюту, знакомые очертания сундука, складки одеяла, но всё это было подёрнуто дымкой, искажено и зыбко.

И тут она увидела её.

Рядом с койкой, в самом центре каюты, стояла женская фигура. Тело её было совершенно обнажённым, но размытым, будто увиденным сквозь мутную воду или толщу льда. Оно мерцало, не находя чётких контуров. Но лицо… Лицо постепенно становилось ясным, проступая из тумана с пугающей чёткостью. И Огнеза узнала его. Сердце её замерло, а в горле встал холодный ком. Она чуть не вскрикнула, но звук застрял где-то внутри.

Это была Каралика.

Её знаменитые красные волосы казались призрачным ореолом вокруг бледного лица. Черты его были утончёнными и прекрасными, но красота эта была мёртвенной, безжизненной. Кожа сияла неестественной, ледяной белизной, словно высеченной из мрамора. И от всей её фигуры, от этого видения, веяло таким пронизывающим холодом, что тело Огнезы похолодело, а по коже побежали мурашки. Девочка с ужасом понимала – перед ней призрак. Дух той самой колдуньи, что когда-то преследовала её.

Фантом был безмолвен. Медленно, почти невесомо, Каралика подняла руку и провела пальцами по воздуху в нескольких дюймах от щеки Огнезы. Казалось, она хочет прикоснуться, но не может или не решается. Вместо этого её рука опустилась, а указательный палец резко и властно направился в угол каюты.

Огнеза, завороженная, перевела взгляд. Палец призрака был направлен на старый, массивный капитанский рундук, стоявший у стены. Он был сбит из тёмного, почти чёрного дуба и окован толстыми железными полосами. Призрак Каралики настойчиво, с немым требованием, указывал на него. Она наклонилась к Огнезе, её призрачные волосы коснулись плеча девочки ледяным дуновением, а палец, всё так же вытянутый, словно вонзался в саму древесину сундука.

И тут тишину разорвал голос. Не земной, а исходящий из самых глубин потустороннего мира – пронзительный, металлический, полный нечеловеческой тоски и приказа:

– ВОЗЬМИ!!!!!!

Звук был настолько громким и страшным, что показалось, будто стены каюты содрогнулись. Огнеза вскочила на койке, как отброшенная пружиной. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Всё тело обдало ледяным потом, а в ушах стоял оглушительный звон. Она сидела, дрожащими руками вцепившись в пропотевшее одеяло, и смотрела на пустой угол, где только что стоял призрак. Там никого не было.

Но приказ, леденящий и неоспоримый, всё ещё висел в воздухе, врезавшись в самое сознание. Её взгляд, против воли, упирался в массивную, молчаливую крышку капитанского рундука.

Сердце Огнезы колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в ушах. Она судорожно глотала воздух, пытаясь унять дрожь, пробиравшую её тело. Вокруг была всё та же знакомая каюта. Тот же полумрак, те же складки на одеяле, тот же скрип дерева за бортом. И тот же массивный, угрожающе тёмный рундук в углу.

Призрачное видение растаяло, но его ледяной след остался на её коже, а повелительный, пронзительный крик – «ВОЗЬМИ!» – всё ещё звенел в самой глубине сознания, будто выжженный раскалённым железом. Это не было просьбой. Это был приказ, исходивший из самого потустороннего мира.

Сама не понимая, зачем она это делает, движимая силой, превосходящей её детский разум, Огнеза сползла с койки. Босые ноги коснулись прохладных досок палубы. Она медленно, как лунатик, подошла к рундуку. Он когда-то принадлежал капитану Саргану, а потом Богдан, обыскивая его, сломал замок. С тех пор массивная крышка уже не запиралась, лишь плотно прилегала к основанию.

Дрожащей рукой девочка приподняла тяжелую крышку. Скрип петель прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Внутри лежало привычное содержимое: несколько кожаных мешочков, туго набитых монетами, свернутые в трубки пергаментные карты с пометками, карандаши, песочные часы…

Но её взгляд, словно ведомый невидимой нитью, тут же упал на дальний угол, в тень. Там, завернутый в кусок грубой, потертой ткани, лежал небольшой сверток. Он не представлял собой ничего особенного, но он притягивал. От него исходила едва уловимая вибрация, тихий зов, который она ощущала не ушами, а всем своим существом.

Почти не дыша, Огнеза протянула руку и взяла его. Сверток оказался на удивление тяжелым для своих размеров. Пальцы сами собой развернули жесткую ткань. И она увидела то, что искала.

Камень.

Тот самый синий кристалл, что Богдан когда-то нашёл в черепе самой Каралики. Он был размером с крупное перепелиное яйцо, неровным, но удивительно гладким на ощупь. Его синева была глубокой, как ночное небо в безлунную ночь, и казалось, в самой его глубине таилось холодное, мерцающее сияние. Он лежал на её ладони, и она чувствовала, как от него исходит легкая, почти живая пульсация. Он не просто лежал – он звал её.

И в этот миг в сознании девочки с предельной, абсолютной ясностью оформилась мысль, чужая и собственная одновременно: она должна всегда носить его при себе. Всегда. Никогда не расставаться.

Она огляделась и заметила на сундуке прочный вощёный шнурок, вероятно, использовавшийся для упаковки. Не раздумывая, Огнеза взяла его и ловко, с сосредоточенным видом, обвязала камень, создав прочную петлю. Получился грубоватый, но надежный кулон. Он был массивным и холодным, но когда она надела его на шею и запрятала в складки своей ночной рубашки, камень словно прилёг к её коже, став её частью. Его тяжесть была не обременительной, а обнадёживающей. Чувство леденящего ужаса постепенно отступило, сменившись странным, тревожным спокойствием.

Приглушённый, но нарастающий шум голосов и торопливые шаги на палубе вырвали Огнезу из оцепенения. Ледяной ужас от встречи с призраком мгновенно отступил, сменившись живым, жгучим любопытством. Что-то происходило там, наверху, что-то важное. Не раздумывая, накинув на плечи легкий платок, она выскользнула из каюты и бросилась по короткому трапу, ведущему на корму.

Палуба, ещё недавно погружённая в ленивую вечернюю дремоту, теперь была полна движения. Посетители импровизированной таверны, отложив кружки и карты, столпились у борта, провожая взглядами группу людей, приближавшуюся по пирсу. С изящного одномачтового судна, пришвартованного неподалёку, на деревянные мостки сошли несколько фигур и теперь направлялись прямо к «Серому Гусю».

Впереди, заметно прихрамывая и подволакивая левую ногу, шёл Трескот. Его походка, выработанная годами, была неуклюжей, но привычной. За ним, сохраняя почтительную дистанцию, следовал человек, чья внешность и осанка разительно контрастировали с обстановкой «Ржавого Якоря». Это был вельможа – высокий, стройный мужчина лет тридцати с небольшим, с осанкой, выдававшей привычку к власти и безупречному самоконтролю. Его лицо, с тонкими, аристократичными чертами и высоким лбом, было бесстрастным, а глаза, холодные и проницательные, будто вбирали в себя каждую деталь окружающего мира, чтобы позже тщательно её проанализировать. Он был одет не в пышные одежды, а в строгий, тёмно-серый камзол из тончайшей шерсти, отороченный по вороту и манжетам скромным, но дорогим серебряным галуном. На его пальце виднелся перстень с тёмно-синей печаткой – знак доверия лорда-губернатора и полномочий для выполнения особых поручений. Он не был солдатом; он был советником, дипломатом, тем, кто отдавал приказы, а не исполнял их.

Следом за вельможей, громко позванивая сталью, поднимались по трапу на палубу «Гуся» шестеро воинов. Это были не городские стражники в униформе. Их доспехи, хоть и лишённые гербов и показной роскоши, были добротными, практичными, собранными словно из кусочков боевого опыта: усиленные кольчужные хауберки, стальные нагрудники, потертые от службы наплечники. Их оружие – длинные мечи у пояса и боевые топоры за спиной – висело не для вида, а было готово к мгновенному применению. Они напоминали вольных рыцарей или опытных наёмников высшего класса, чья преданность покупалась не звонкой монетой, а уважением и серьёзностью дела.

Трескот, добравшись до палубы, остановился. Его цепкой взгляд скользнул по толпе и безошибочно нашел Богдана, всё ещё сидевшего за своим столом с кружкой в руке. Штурман коротко, почти по-военному, указал на него костлявым пальцем.

– Мастер Тэбин. Это он, – прозвучало его хриплое, лаконичное представление.

Советник кивком отпустил штурмана и направился к столу. Его шаги были бесшумными на фоне громкого, мерного топота доспехов его сопровождения. Воины встали полукругом позади него, создавая незримый, но ощутимый барьер. Богдан, не меняя позы, опустил кружку. Его правая рука лежала на столе, и пальцы её незаметно для посторонних сместились, коснувшись рукояти сабли Гракха, лежавшей рядом. В воздухе повисло напряжённое молчание.

Мастер Тэбин остановился по другую сторону стола. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по лицу Богдана, по седым прядям в чёрных волосах, по шраму на виске.

– Ты – Скиталец? Тот, что убил Красную Колдунью, Каралику, на острове Большеногих? – его голос был ровным, лишённым угрозы, но и какого-либо тепла. Это был вопрос-констатация, требующий подтверждения.

Богдан встретил его взгляд. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия, лишь привычная уже усталая настороженность.

– Было дело, – ответил он коротко, без лишних подробностей.

На бесстрастном лице Мастера Тэбина на мгновение проступило нечто, похожее на удовлетворение. Он коротко кивнул.

– Лорд-губернатор желает тебя нанять, – объявил он, и слова его прозвучали как приговор, не терпящий возражений. – Ты должен убить чудовище.

Глава 2. Берег Съеденных Кораблей.

Утреннее солнце, поднявшееся уже высоко над горизонтом, безжалостно отражалось от спокойной, мутной поверхности воды в бухте, слепя глаза и заставляя щуриться. Воздух, густой и пропитанный едким запахом соленого бриза, рыбы, смолы и влажных водорослей, был звонок от пронзительных криков чаек, сновавших над причалом в поисках добычи. Богдан в сопровождении Гринсы и штурмана Трескота вышел на пирс, где покачивались с десяток судов. Дэктёр, голова поселка Ржавый Якорь, уже поджидал их на старом, прогибающемся под ногами деревянном причале, с которого доносился запах прогорклого масла и свежего дерева.

Дэктёр, мужчина лет пятидесяти с кожей, прошедшей через десятки штормов и палящего солнца, так что она напоминала потрескавшуюся старую кожу, был воплощением учтивости старой морской закалки. Его голова была тщательно выбрита, лишь на темени и затылке оставалась густая седая прядь, заплетенная в аккуратный, тугой хвост. Он пах солью, дегтем, крепким табаком и чем-то еще, невыразимо морским, и каждый его жест, от прикосновения к шляпе до широкого взмаха руки, был исполнен неторопливого достоинства бывшего капитана.

– Прошу, благодарь, – он обратился, прежде всего, к Богдану, которого, видимо, по умолчанию считал старшим в этой разношерстной компании, и широким, гостеприимным жестом указал на одно из судов, качающихся у пирса. – Вот ваш новый корабль, верный конь для вашего путешествия. «Пьяная Волчица». Имя грозное, да? Говорят, в свою бытность, в молодости, она могла надрать корму любой каравелле, что осмеливалась встать у нее на пути!

Он сиял от искренней гордости, словно представлял им не утлое суденышко, а новенькую, сверкающую латунью и свежей краской военную каравеллу, готовую к кругосветному плаванию.

Трескот, стоявший чуть позади, издал звук, средний между хрипом, кашлем и предсмертным стоном. Его единственный прямой глаз вытаращился на судно с выражением глубочайшего отвращения, в то время как второй, косой, закатился к небу с такой немой мукой, будто он видел все грехи этого мира, собранные в одной точке.

– Треска ты сушеная! Белоглазая! – прохрипел он, обращаясь к Дэктёру. – Или тебя здесь все обманывают, или ты враль таких масштабов, каких мало! Какая она, к чертовой матери, пьяная? Это сдохшая волчица, которую прибило к берегу во время шторма! Да какая волчица? Башмак это плавающий, да и то я сильно сомневаюсь, что он способен куда-либо поплыть, кроме как на дно!

Возражения Трескота были, увы, не лишены суровых оснований. «Пьяная Волчица» представляла собой поистине печальное и унылое зрелище. Небольшое, одномачтовое суденышко, некогда, возможно, юркое и быстрое, а ныне покрытое толстым, мохнатым слоем зеленой тины и колониями усоногих ракушек, которые скребли о дерево причала с противным, шелестящим звуком. Единственная мачта стояла под подозрительным, неестественным углом, словно ее вот-вот сломает даже очередной легкий порыв ветра. Паруса, свернутые на рее, напоминали грязные, прохудившиеся тряпки, побывавшие в нескольких десятках сражений и безнадежно проигравшие все. От всего судна, от каждой его щели, веяло безнадежностью, долгим забвением и молчаливым укором тем, кто решил им воспользоваться.

– Благодарь, – Дэктёр повернулся к Богдану, стараясь всем видом показывать, что не слышит ядовитых комментариев Трескота. – Вы уж не кипятитесь, как раки в котелке, успокойте своего друга. Внешность, конечно, бывает обманчива, не спорю. Корабль, может, и выглядит сейчас как рожа старого боцмана после тяжелой пьянки, но на плаву-то он держится! Честное слово старого моряка! До Порт-Солариса она вас обязательно доведет. Это ведь вам не через океан штурмовать, а всего-то остров по дуге обогнуть. День пути, не больше, если ветер будет попутный.

– Ага, – рявкнул Трескот, – только на веслах, ползком по дну! Чтобы не укачивало!

Богдан, наблюдая за этой оживленной перепалкой, с легкой тоской констатировал, что его собственные мысли почти дословно совпадают с мнением хромого штурмана. Он смерил Дэктёра тяжелым, испытующим взглядом, пытаясь понять, где заканчивается наивность и начинается откровенный подвох.

– Послушайте, – спокойно, но твердо начал он. – Может, мы все же рассмотрим вариант аренды другого судна? Мы готовы заплатить больше, существенно больше, чем изначально предложил мастер Тэбот. Мне важна надежность, а не экзотика.

Лицо Дэктёра, еще секунду назад сиявшее уверенностью, мгновенно помрачнело. Он глубоко, с настоящей скорбью вздохнул, и в этом вздохе была вся горечь человека, связанного по рукам и ногам железной волей начальства.

– Я бы и сам этого хотел, благодарь, – искренне, почти шепотом признался он, отводя глаза в сторону и понижая голос, чтобы не слышал Трескот. – От всей души, поверьте старому моряку. Но мастер Тэбин, перед своим вчерашним отплытием, лично явился ко мне и строжайше, под страхом крупных неприятностей, запретил давать вам в аренду или, боже упаси, продажу любое другое судно, стоящее в этой бухте! Ни одно! Ни плотика, ни шлюпки!

– Дэктёр, я думал, Ржавый Якорь – пристанище контрабандистов. Как так получилось, что какая-то шишка из столицы вам смеет приказывать?

– Истину глаголете, благодарь! Это поселок контрабандистов. Но от всех наших дел мы, так сказать, «жертвуем» небольшой процент в городскую казну. И стражники из столицы нас не замечают. Так что ссориться с губернатором здесь никто не хочет. Боюсь, у нас у всех нет выбора.

– Вот же склизкая селедка! – яростно выругался Трескот, с силой плюнув в воду, где плескалась мелкая рыбешка. Богдан мысленно был с ним абсолютно согласен.

Перед мысленным взором Богдана встала вчерашняя сцена, отчетливая и раздражающая. Советник Тэбин, улыбаясь своей масляной, самодовольной улыбкой, развернул небольшой, но официального вида свиток и зачитал послание:

– «Лорд-наместник Элрик Ван-Тир, губернатор города Порт-Соларис и прилегающих к нему плодородных земель, хранитель морских путей и гарант процветания. С величайшим интересом и искренним расположением приглашает доблестного победителя красной ведьмы, что обитала на мрачном острове Большеногих дикарей, дабы он явился к нему на торжественную аудиенцию в удобный для героя час. Где его милость, движимый заботой о нуждах подданных, желает предложить вышеупомянутому герою достойную и щедро оплачиваемую работу, соответствующую его выдающимся заслугам и недюжинной силе».

А затем, плавно свернув свиток, Тэбин добавил уже устно, мягко, вкрадчиво и с ледяной вежливостью в голосе:

– И, разумеется, его сиятельство будет… крайне, крайне огорчен, если его сердечное и столь лестное приглашение будет по какой-либо причине проигнорировано. Настолько огорчен, что, боюсь, ни один уважающий себя и свой бизнес торговец стройматериалами, лесом, парусиной и смолой во всем архипелаге, от малого до великого, не рискнет впоследствии вести какие-либо дела с тем, кто проявил такую вопиющую невежливость и пренебрежение по отношению к нашему просвещенному губернатору. Вы понимаете всю тонкость данного момента, дорогой герой?

Эту прозрачную угрозу, облеченную в бархатные перчатки дипломатии, Богдан понял совершенно четко. Мастер Тэбин тут же, при них, коротко и жестко переговорил с Дэктёром, приказав выдать «достопочтимому герою и его спутникам» корабль в аренду исключительно за счет городской казны. На этом, довольный и улыбающийся, он поднялся на борт своего судна и отбыл восвояси, оставив после себя шлейф дорогих духов и чувство глубочайшего раздражения.

И вот наглядный результат его «отеческой заботы» покачивался перед ними на потрескавшихся канатах, издавая скрип, полный старческих жалоб и немого укора.

Богдан задумался, вглядываясь в потрепанный борт «Пьяной Волчицы». Такое настойчивое, почти что ультимативное приглашение от губернатора было ему решительно не по нраву. Если уж начистоту, то это был самый настоящий шантаж, прикрытый шелковистыми перчатками дипломатии. Его внутренний программист, привыкший к четким алгоритмам и договорам, возмущенно вскипал. Но деваться, как ни крути, было некуда. Не век же ему куковать на этом захолустном болоте, в поселке, чьим главным развлечением было наблюдать, как растут ракушки на днищах лодок.

«Да и почему, собственно, не навестить этого губернатора, раз уж он так настойчиво просит? – размышлял он. – Может, и впрямь предложит что-то стоящее».

Одно никак не укладывалось у него в голове. Зачем губернатору было так заморачиваться с этой комедией – навязывать им именно это утлое корыто? Судно мастера Тэбина, на котором тот отбыл, было не сказать, чтобы огромным, но вполне могло принять на борт с полдюжины пассажиров, хоть и на палубе. Это было бы куда проще и логичнее. «Хотя, черт его разберет, в этих средневековых нравах, – с легким раздражением заключил он про себя. – Может, тут этикет не позволяет герою путешествовать на судне советника. Или он просто боится, что мы будем дебоширить по дороге».

Глядя на «Пьяную Волчицу», которая с тихим скрипом, словно старый дед, качалась на мелкой волне, Богдан выдохнул и обернулся к своим спутникам.

– Ну что ж… Похоже, выбора нам особо и не оставили, – произнес он, и в его голосе прозвучала не столько покорность, сколько решимость действовать в рамках навязанных правил. – Штурман, готовьте это корыто к отплытию. Принимаем вызов.

– Да, капитан Баг, – кивнул Трескот, и в его голосе послышались нотки привычной деловой хватки, заглушившие прежнее отвращение. – Думаю, пятерых матросов нам хватит, чтобы управляться с ней. Немного провизии, бочонок-другой пресной воды… За пару дней, если ветер не подведет, доплывем. Уж до Порт-Солариса-то она доползет.

Он уже мысленно составлял список необходимого, его прямой глаз бегал по судну, оценивая объем работ, а косой, казалось, смирился с неизбежным.

– Трескот, – голос Богдана внезапно потерял все деловые нотки и стал тихим и ровным, как отполированная сталь. Он повернулся к штурману, и его взгляд стал холодным, изучающим. – Вот только один вопрос меня все же волнует. Сильно волнует.

Гринса, стоявшая чуть поодаль и до этого молча созерцавшая корабль с выражением глубочайшего скепсиса, мгновенно насторожилась. Её уши, скрытые в рыжих волосах, настороженно подрагивали, а хвост, до этого лениво подрагивавший, замер.

– Да, капитан? – откликнулся Трескот, и на его лице появилось что-то похожее на растерянную, виноватую улыбку. Он прекрасно понимал, к чему клонит разговор, и уже заранее чувствовал себя виноватым.

– Как, интересно, губернатор узнал о наших скромных приключениях на острове Большеногих? – спросил Богдан, не отводя холодного взгляда. – Ты что, об этом на всех углах кричал? Развешивал афиши? Или, может, нанял глашатая?

Трескот заерзал на месте, его цепь жалобно звякнула.

– Да нет, капитан! У меня и в мыслях не было! – начал он оправдываться, разводя руками. – Просто, понимаете, как-то вечером я зашел в портовый кабачок, знаете, такой, «У Билли Киля»… Перекинуться словечком с тамошними матросами. С настоящими морскими волками, а не с этим большеногим сбродом, что на нашем старом судне. Ну и зашел разговор… за кружечкой эля…

– Или за бутылочкой… третьей… четвертой… – мрачно перебила Гринса. Её хвост начал медленно, угрожающе вилять из стороны в сторону, словно готовясь к удару.

– Ну… может, и так, – не стал отпираться Трескот, потирая шею. – И вот эти парни начали травить байки. Явную выдумку, сказки для детей, про русалок да летучих рыб! Но мы-то с вами такое пережили, такое видели! Просто грех было не вставить словечко, не поделиться реальной историей! Ну, я и… поделился. А там кабатчик подслушал… Потом он пересказал своему поставщику спиртного, тот, болтун, обмолвился на базаре перед покупателями… И пошло-поехало…

– Короче, стал знать весь город, – закончил за него Богдан, с горьким пониманием качая головой. В средневековом обществе при полном отсутствии нормальных СМИ единственный источник информации – это сплетни. И они распространяются вирусно, со скоростью лесного пожара или, точнее, со скоростью молнии.

Он тяжело вздохнул, глядя на виноватое лицо штурмана.

– Знаешь, Трескот, – тихо сказал Богдан, – мне сейчас очень хочется снова надеть на тебя цепь. Только не на ногу, а на шею. И привязать хороший, увесистый камень.

– А мне выкинуть тебя в море, – добавила Гринса, её бирюзовые глаза сверкнули холодным огнём. – И именно туда, где поглубже. Чтобы даже пузыри не всплыли.

На следующее утро, когда первые лучи солнца только начали золотить макушки деревьев на берегу, «Пьяная Волчица» с громким скрипом покинула гавань поселка Ржавый Якорь. День выдался на редкость ясным, словно сама природа благоволила их начинанию. Солнце играло живыми бликами на спокойной, лазурной глади залива, а воздух был свеж и прозрачен. Небольшое суденышко, ведомое уверенной рукой Трескота, от которого так и веяло ворчливой деловитостью, который, казалось, сросся со штурвалом, неспешно, почти величественно, пошло вдоль изрезанной береговой линии.

Богдан стоял на самом носу, чувствуя на лице прохладу соленого бриза и наблюдая за проплывающими мимо картинами: вот зеленые холмы, поросшие диким виноградом, вот скалитые мысы, о которые с тихим рокотом разбиваются невысокие волны, а вот и узкая полоска песчаного пляжа, где снуют какие-то мелкие птички. Рядом, непринужденно опершись на поскрипывающие перила, расположилась Гринса; её поза была внешне расслабленной, но взгляд, острый и цепкий, зорко сканировал побережье, будто выискивая знакомые ориентиры или потенциальные угрозы в каждой тени скал. Лиас, хоть и сохранял бледность, держался с привычной для бывшего флотского писаря осанкой, но его пальцы все же чуть крепче, чем обычно, сжимали планшир, выдавая легкое внутреннее напряжение от смены обстановки.

– Держись, писаришка, – прокаркал Трескот, не отрывая глаз от воды впереди. – Море не любит трусов. А еще больше не любит тех, кто его боится. Расслабься, почуй качку. Она, как колыбель.

– Привыкну, – ответил Лиас, поправляя свои очки уже более уверенным жестом. – На галере качка была иной, более резкой. Здесь… плавнее.

Их разношерстную компанию, как и договаривались, составляли пятеро матросов из племени Большеногих. Эти коренастые, молчаливые ребята с их характерной фигурой – узкие, покатые плечи и несоразмерно широкие, мощные бедра, делающие их похожими на груши, стоящие на огромных, похожих на ласты стопах, – сновали по палубе, выполняя лаконичные, отрывистые команды Трескота. Их природная сила и выносливость были незаменимы при управлении парусами и прочей тяжелой работе, а их плотные фигуры, казалось, придавали хлипкому судну дополнительную солидность и устойчивость.

Но главным источником энергии и света на борту была, несомненно, Огнеза. Девочка так настойчиво уговаривала Богдана взять ее с собой, и ее глаза горели таким неподдельным нетерпением и любопытством, что отказать ей было просто невозможно. Она то и дело подбегала к самому борту, хватая Богдана за рукав своего платья, чтобы показать ему проплывающее стадо резвящихся рыб, похожих на дельфинов, или невиданную яркую птицу, вспорхнувшую с прибрежных скал.

– Смотри, Хранитель, смотри! – восклицала она, и ее голос звенел, перекрывая шум ветра и воды. – Они же нас провожают! Вон тот, самый большой, он прямо смотрит на нас! Правда, моряки говорят, что это к удаче?

– У моряков, Оги, на все случаи жизни есть своя примета, – уклончиво, но с теплой улыбкой отвечал Богдан, глядя на ее восторг. – Одни говорят, что дельфины – к добру, другие – что они предвещают шторм. Но если это и вправду знак, то глядя на тебя, я готов поверить, что знак это самый что ни на есть хороший.

Первый день плавания прошел на удивление спокойно и почти идиллически. «Пьяная Волчица», вопреки всем мрачным прогнозам и своему плачевному виду, довольно бодро шла по набегающим волнам, послушно подчиняясь рулю и ловя попутный ветер своими потрепанными парусами. Трескот, расположившись у штурвала на самодельном ящике, временами что-то бормотал себе под нос, сверяясь с положением солнца и меняющимися очертаниями берега. Гринса, устав от безделья и созерцания, принялась с методичным упорством точить свой длинный разделочный нож о специальный точильный брусок, что она, с присущей ей предусмотрительностью, прихватила с собой. Лиас понемногу осваивался, и его первоначальная настороженность постепенно начала смениться профессиональным интересом; он даже отважился достать свою потрепанную книгу по геральдике в кожаном переплете и пытался читать, покачиваясь в такт размеренной качке корабля.

С наступлением вечерних сумерек, когда берег начал терять четкие очертания и растворяться в лилово-золотой дымке, Трескот хриплым голосом отдал приказ убрать паруса и бросить якорь на безопасном удалении от берега.

– Ночью среди этих подводных камней да рифов шляться – себе дороже выйдет, – пояснил он, поворачивая штурвал и проверяя с помощью старого лота.

Устроились на ночь кто как мог. Богдан, как капитан и главный инициатор этого путешествия, без лишних церемоний занял единственную более-менее пригодную для жилья каюту, которая, судя по затертым картам на стене и застрявшей в щели стола засохшей табачной трубке, и была капитанской. Она была крошечной, с жесткой, узкой койкой, прибитой к полу, грубым столом и одним небольшим, запотевшим иллюминатором, но после открытой палубы и соленых брызг эти несколько квадратных метров казались ему настоящими роскошными апартаментами. Богдан капитаном назывался чисто номинально. Потому что в морском деле понимал примерно так же, как фотомодель в стрижке овец. Но после острова Большеногих ему подчинялись все беспрекословно, признавая лидера. Огнезу устроили в соседнем, еще более тесном помещении – то ли каюте для «почетных гостей», то ли каморке для помощника капитана, хотя на таком судне, как «Пьяная Волчица», вряд ли кто-то вообще имел столь высокий статус.

Ночь опустилась на корабль густая, бархатная и невероятно тихая, нарушаемая лишь убаюкивающим плеском воды о борт, скрипом снастей на ветру и далекими, загадочными звуками с берега. Богдан, уставший за день от новых впечатлений и морского воздуха, уже проваливался в глубокий сон, как вдруг дверь его каюты с тихим, жалобным звуком скрипнула. В проеме, закутавшись в свое грубое шерстяное одеяло, стояла Огнеза с растрепанными рыжими волосами, и в полумраке он увидел, как блестят ее широко раскрытые изумрудные глаза.

– Баг? – тихо, почти шепотом, позвала она, и в голосе слышалась неуверенность. – Можно я… можно я посплю сегодня у тебя?

Богдан, с трудом выныривая из объятий сна, приподнялся на локте и сонно протер глаза. Помнится, раньше, когда они пробирались по лесам, она таких вопросов не задавала.

– У тебя же есть своя собственная каюта, – пробормотал он, все еще не совсем понимая суть вопроса. – Там своя, отдельная койка. И дверь закрывается.

– Мне страшно, – призналась девочка еще тише, и ее голос дрогнул, выдав внутреннюю тревогу. – Там так темно и… пусто.

– Чего ты боишься-то? – спросил Богдан, уже окончательно проснувшись и садясь на койке. – Мы стоим на надежном якоре, все рифы остались далеко позади, а вся наша команда тут, на борту.

– Не знаю… – она сделала маленький, несмелый шаг внутрь каюты, и в тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь мутное стекло иллюминатора, он увидел ее испуганное, бледное личико. – Просто неуютно. И очень тревожно. Там все поскрипывает по-разному, и тени от луны такие странные и длинные падают… Будто кто-то шепчет за стеной.

Богдан посмотрел на нее, на эту худенькую девочку, дочку лорда-протектора, оказавшуюся в изгнании и вырванную из привычной среды, для которой он сейчас был единственной опорой, защитой. Он вздохнул, но в голосе его, когда он заг�