Монах
Часть первая.
БУРСА.
«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь;
но любовь из них больше.»
(1 Кор. 13:13)
I
Казань, 1799 год.
Стоял самый разгар ясного, погожего, необычайно жаркого для весны дня. На берегу реки толпились кучками, а то и попросту топтались: где по двое, где по трое, молодые семинаристы. Одни из них что-то шумно обсуждали и горячо спорили, другие, скинув семинарские сюртуки, грели на солнышке молочно-белые свои тела. Иные и вовсе: по-мальчишечьи гоняли в салки, свистели в какие-то свистульки, хохотали, будто сумасшедшие. Стоит заметить, что вода в Волге нынешней весной прогрелась настолько, что некоторые из семинаристов открыли в этот день купальный сезон. То там, то тут торчали из воды головы. Собственно говоря, ничем этот жаркий день и не был бы примечателен, если бы ни одно обстоятельство. А точнее, из ряда вон выходящее происшествие. В тот самый момент, когда семинаристы, находившиеся на берегу, шумели, хохотали, свистели и спорили, из воды вдруг раздался сдавленный крик. Следом за криком оттуда стали доносится взволнованные голоса.
– Тонет!
– Помогите ему, братцы!
– Потонет!
– Вот ведь дурень, куда заплыл!
– Утопнет же, утопнет!
– Помогите!!!
Через секунду все кто были на берегу, разом рванули к реке и там, у самой воды замерли, точно вкопанные. Дружно, как один, разинули рты.
– Где он?
– Да там вон, глядите, вон!
– Где, где?
– Да вон он, вон!
– Потонет же сейчас, потонет!!!
Тем временем, один из семинаристов, стоявших на берегу, прямо в одежде рванул в воду. Быстро поплыл туда, где из речной глади едва уже проглядывалась рука утопающего.
– Вытащит?
– Да где там… В воронку, видать, попал. Затянет… – долговязый семинарист Феофанов решительно шагнул в воду, но тут же решительно вернулся обратно. Лицо у Феофанова было покрыто оспинами. Феофанов поковырял одну из них и тяжело вздохнул. – Ох, затянет…
– Так он и его за собою утащит, так бывало, – семинарист Болотников глянул на товарища, меж делом врезал ему по руке, дабы тот не ковырял свою, и без того несусветную красоту, и с видом знатока продолжил. – Сам прошлым летом видал, как дядька мальчишку спасал. Так малый дядьку за собою уволок.
– Иди ж ты? – Феофанов присвистнул.
– Вот те крест! – Болотников перекрестился и снова устремил взгляд на воду.
– А эти вон, в воде, чего расселись? – щуплый семинарист Печорский ткнул пальцем в торчащие из воды рожи. – Орут, будто резанные, заместо того чтобы помочь.
– А ты сам чего спасать не кинулся? – Болотников презренно стрельнул глазами в сторону Печорского.
– А ты? – Печорский почти взвизгнул и тут же, от греха подальше, спрятался за спину рослого семинариста Савина.
– А он плавать не умеет, – вступился за Болотникова Феофанов.
– А ты-то умеешь! – пробасил Савин.
– А ты-то сам тоже умеешь, а чего не поплыл спасать?!
Пока семинаристы спорили, рванувший в воду спасатель, вытащил утопающего за волосы, взвалил его на спину и, одной рукой придерживая живую ношу, другой рукой разгребая воду, поплыл к берегу.
– …это я вам всем сейчас! Это что за безобразие учинили, паразиты окаянные?! Олухи беспутные, а не дети духовенства! Надеру всем задницы, как чугунные горшки надраю! Это кто вам, оглоеды, допустил тут паясничать? – вдоль берега, прямо к семинаристам, бежал, тряся брюхом, большой детина в рясе.
Семинаристы дружно заорали и, похватав одежды, кинулись врассыпную.
Пока брюхатый бежал за семинаристами, безуспешно пытаясь хоть кого-то поймать, из воды вылезли двое.
– Хватай свою одежу, и бежим, покуда он нас не видит!
– Бежим!…
В зарослях деревьев оба остановились, оба рухнули на землю, оба со свистом задышали.
– Спасибо тебе, – «утопающий», переведя дыхание, как-то по-детски, виновато, улыбнулся.
– Спасибо на хлеб не намажешь, – «спасатель» грозно глянул на «утопающего» и вдруг прыснул громким, заразительным смехом. – У тебя даже рожа с испугу набок съехала! Как зовут-то тебя, утопленник?
– Александр зовут, – «утопающий» привстал с земли, поджал под себя ноги. Синие губы его все еще дрожали от холода. – Дед мой мне имя дал, – уточнил «утопающий».
– Понятно, Санька, стало быть, – «спасатель» хлопнул «утопающего» по плечу, одним движением ловко вскочил на ноги. – А я – Никита.
Простите, но тут я на секунду позволю себе прервать сию беседу, дабы описать героев.
Начну со «спасателя», которого, как мы уже выяснили, звали Никита. Был он весьма высокого роста, весьма привлекательной наружности юноша. Мокрые его волосы были темные, почти черные, такие же черные были его пронзительные, удивительно живые глаза. Весь облик его был полон достоинства и внутренней силы. Двигался он стремительно, говорил громогласно, реагировал на все бурно. Смело можно сказать, юноша этот пользовался несомненным успехом у дам.
Второй молодой человек, именуемый Александром, был мягок лицом и мягок движениями. Светловолосый, голубоглазый, похожий на рождественского херувима. Говорил тихо, двигался неспешно, улыбался приветливо и открыто. Впрочем, подобный мужской тип вызывал у дам не меньший интерес.
– Как тебя угораздило? – Никита стянул с себя мокрый сюртук, отжал его крепко, так что сюртук взвизгнул и полил на землю речную воду.
– Я и не понял даже. Сперва течением понесло, думал, справлюсь. А тут еще и руку свело. Ну а потом затягивать стало. Быстро так, – Александр оделся, аккуратно пригладил волосы, глянул на Никиту. – Ты как такой мокрый в бурсу пойдешь?
– Как-как, а как все люди ходят, – Никита напялил мокрый сюртук.
– Так тебе ж за это взбучку устроят.
– А тебе-то что?
– Да как – что? Ты меня спас, я теперь о тебе как о брате родном печься буду.
– Во, даешь! – Никита захохотал. – Ладно, пекись, коли тебе охота.
– Пойдем, – Александр потянул Никиту за рукав, – пойдем со мной. У меня тут рядом родственники дядины живут. Там просохнешь немного, а потом в бурсу вместе. Давай?
– Ну давай. Так и быть, – Никита лукаво улыбнулся. – А накормят?
– Накормят и напоят, пойдем…
II
Сад был немыслимой красоты, слева и справа от дорожки цвела махровыми кистями белоснежная и чернильная сирень. В глубине сада возвышался деревянный, с большими колоннами, дом. Два мокрых семинариста шагали по дорожке к этому самому дому.
– Ой, батюшки, Александр Петрович пожаловали! – путаясь на бегу в юбках, к юношам поспешила краснощекая баба. – А бариев дома нету, барышня молодая дома. Барышня с утра еще не вставали, у них хвороба с утра. Проходите-проходите, а вы чего мокрые, будто гуси?
– Купались мы Авдотья, друга моего просушишь? – Саша подмигнул Никите.
– Просушу-просушу…
Никита, в одних лишь мокрых казенных портках стоял посреди огромной комнаты и с любопытством озирался вокруг. На стенах, писанные маслом картины, у окна – фортепиано, большой дубовый стол, на столе – книги. Шлепая по полу босыми ногами, Никита подошел к столу, взял одну из книг, открыл ее и в этот самый момент за его спиной раздался нежный женский голос.
– Это Вольтер, французский философ. Советую почитать…
Никита вздрогнул. Тут же уронил на пол книгу. В следующую секунду рухнул за книгой на пол, быстро вскочил, так что едва не потерял портки. Заливаясь густой краской, принялся натягивать портки повыше. Затем, видимо, осознав, насколько ужасно и нелепо выглядит в мокрых, облегающих портках, глупо прикрыл книгой причинное место.
В дверях комнаты стояла девушка. Красивая девушка. В легком светлом платье, с вьющимися собранными на макушке волосами. Девушка, ничуть не смущаясь, изучала Никиту с головы до ног. Никита, пунцовый, словно рак, пялил глаза в пол, и, казалось, не дышал вовсе. Наконец, девушка засмеялась. Звонким, переливистым смехом.
– Ну да что же мы тут стоим с вами? Я же вам одежду принесла, держите, – девушка протянула Никите стеганный мужской халат. – Ну, держите же, чего вы как истукан замерли, я не кусаюсь!
– Таня! Я никак не могу найти… – в комнату заглянул Александр. – Ой, а вы уже общаетесь. Вы познакомились, нет? Таня, это мой друг Никита. Никита, оденься. Ты чего такой красный? Это Таня. Таня Саблукова.
– Здравствуйте, – Никита, сглотнув слюну, еле слышно прохрипел первое за это время слово. Сунул руки в рукава халата, не попал, покраснел еще гуще.
Таня снова звонко засмеялась.
– Какой же вы, Никита, однако, неловкий. Дайте-ка, я помогу вам. Ну же!
– Нет, не надо! Не надо, – Никита, в один прыжок, отскочил к окну, напялил халат, плотно завернул полы.
– Таня, послушай, – Александр подошел к девушке. – Ты слышишь? Прекрати на него так смотреть и прекрати смеяться. Я что хочу сказать, слышишь? Никита меня сегодня от смерти спас. Если бы не он, я бы потонул в Волге.
– Да-а? – Таня, наконец, перестала смеяться, хитро улыбаясь, посмотрела на Никиту. – Никита, а у вас оказывается достоинств куча. Даже не знаю, что мне больше по душе – ваша стеснительность или ваш героизм… Ну, пойдемте же, мальчики, Авдотья чай с оладьями нам приготовила.
Миниатюрная танцовщица в воздушной пачке, почти как настоящей, такой тонюсенькой, что каждое кружево хотелось потрогать, в малюсеньких атласных пуантах, высоко подняв белоснежные ручки, кружилась вокруг собственной оси. Сие действо танцовщицы сопровождалось божественно мелодичными звуками. Таня закрыла шкатулку и тут же исчезла не только танцовщица, но и разом смолкла волшебная музыка.
– Красиво, правда? – Таня подняла глаза на Никиту. – Это папа из Парижа привез. Вам нравится, Никита? Знаете, Саня совершенно равнодушен к таким прелестям.
– Красиво, – Никита кивнул покорно.
– Вы ешьте, ешьте, Никита, – Таня перевела взгляд на Александра. – Санечка, а вы с Никитой вместе учитесь?
– Угу, – Александр отхлебнул из фарфоровой чашечки, сунул в рот баранку, захрустел. – Только он уже в философском классе, а я еще в риторическом. Мы почти не сталкивались до сегодняшнего дня, – Александр глянул на Никиту, улыбнулся.
– Значит, вы, Никита, философию изучаете? – Таня придвинула поближе к Никите тарелку с оладьями, случайно задела Никиту рукой. От этого прикосновения Никита едва не выронил из рук вазочку с вареньем. – Расскажите, расскажите мне о вашем предмете.
– Ну…– голос у Никиты от волнения осип. – Я не только философию изучаю…
– Таня, Никита – лучший ученик нашей семинарии, – Александр восторженно глянул на Никиту.
– Простите, – Никита резко встал из-за стола, – мне бы одежду свою заполучить.
– А вы что, надумали меня покинуть? – Таня схватила Никиту за руку, потянула обратно. – Садитесь, я вас не отпускаю. Мне вас еще о многом нужно расспросить. Вы мне интересны, ясно вам?
– Таня, – Александр заерзал на стуле. – Ну, прекрати, прошу тебя…
– Саня, я знаю, что так себя вести барышне не подобает, но мне всё равно, – Таня хитро улыбнулась, глянула на Никиту. – Никита, вы ведь еще посидите, да?
Никита кивнул послушно и снова опустился на стул.
III
– …но не ото всего сердца смиряет грешника Тот, который из праха поднимает бедного, из брения возвышает нищего. Если же не ото всего сердца смиряет всякого грешника: то тем более не ото всего сердца наказывает того, который также не ото всего сердца согрешил. Ибо как сказано…
Большой, облаченный в рясу священник, зычным, раскатистым басом вещал так громко, что казалось, дрожали стены. В философском классе шел предмет богословия. На носу у учителя богословия ютились маленькие, в золоченой оправе окуляры. Окуляры то и дело сползали с толстого, лоснящегося носа. Одной рукой учитель держал книгу, второй рукой поправлял окуляры и важно поглаживал живот.
Перед учителем, на деревянных лавках, сидели семинаристы. Человек пять из них с деланным уважением внимали каждому слову учителя, человек семь, подперев щеки кулаками, млели в тоске, еще столько же тщетно боролись с сонливостью. Большинство же семинаристов, занимались всякой ерундой: усердно ковыряли в носу, корчили рожи, перемигивались, зажмурив глаза, пытались попасть пальцем в палец, иными словами, развлекались, кто как мог.
– … об иудеях: приближаются ко мне люди сии устами своими, и чтут меня языком; сердце же их далеко отстоит от меня, то, может быть, и о некоторых падших скажет: эти устами от меня отверглись, сердцем же – со мной…
Учитель в очередной раз вернул сползшие окуляры на место, и в это самое время в рядах семинаристов началась активная возня. То и дело раздавались шепоты и сдавленные возгласы.
– А-а, фу ты, напасть!
– Ай! Ой!
– Да дави их, дави!
– Искусали, больно…
– Чем изволите вы сейчас заниматься вместо внимательного прослушивания? – учитель, наконец, оторвался от книги, снял окуляры и выставил свои бычьи глаза на семинаристов.
В следующую секунду один из семинаристов вскочил с лавки и, подпрыгивая на одной ноге, принялся, что было сил, чесать свой зад обеими руками.
– Семинарист Надеждин, что вы тут паясничаете, точно скоморох али шут гороховый?!!! – учитель вытаращил глаза, разинул рот. Лоб его, видимо от возмущения, покрылся испариной. – Стыд и срам, что вытворять изволите!!!
– Отец Паисий, у него паразиты. Искусали его, – Никита захохотал на весь класс. – У нас, вашепреподобие, почти у всех паразиты водятся и в одежде, и в постелях. Замучили уже.
– Семинарист Бичурин, не достойно вам поддерживать нарушителей дисциплины! Паразиты созданы с благой целью, – учитель потер лоб, важно сдвинул брови и громко, словно продолжая богословие, продолжил. – Паразиты, они ленивым не дают подолгу залеживаться в постели, а не ленивых приучают к терпению! Стало быть, паразиты нужны человеку!
Никита снова захохотал, и тут же к его заразительному хохоту присоединились остальные семинаристы.
Тем временем, дверь класса жалобно заскрипела и в классную комнату просунулась голова молодого монаха.
– Отец Паисий, семинариста Бичурина его Высокопреподобие к себе затребовали.
– Понятно-понятно, – учитель кивнул и, смерив Никиту хмурым взглядом, грозно приказал. – Ступайте Бичурин к ректору и ведите себя там подобающим семинаристу образом. Кабы не ваши успехи в учебе и познаниях, я собственноручно высек бы вас розгами за непристойное поведение на сегодняшнем занятии. Ступайте с Богом.
IV
Ректор Казанской духовной семинарии, архимандрит Сильвестр стоял на коленях перед образом Спасителя и истово бил поклоны. Архимандрит был тучен, впрочем, этим он ничуть не отличался от многих других представителей духовенства, был архимандрит седовлас, густые его брови срастались на тяжелой переносице. Дышал архимандрит шумно и тяжело, при каждом подъеме головы от пола, поправлял он длинную, густую бороду. Отбив поклоны, Сильвестр запрокинул голову и, устремив свой взор на Спасителя, принялся творить молитву. Икона, подле которой молился Сильвестр, была большая, в чистого серебра окладе. Над иконой теплился огонек лампады.
Вся комната, в которой находился сейчас архимандрит, была увешана образами. Слева и справа на ректора духовной семинарии взирали лики святых: Богородицы – Казанской, Владимирской и Иверской, Николая Чудотворца – аж в пяти иконах, Иоанна Предтечи – в двух, Пресвятой Троицы и еще многих других.
– …вечное житие, Царство Небесное, уготованное святым, и тьму кромешную и гнев Божий злым, и возопий: помилуй мя, Христе Боже, недостойнаго… Не стой же в дверях, сыне мой Никита Бичурин, проходи и молча ожидай своего часа…
Никита, стоявший в дверях, от неожиданности вздрогнул. Столь резкий переход от Божественных молитв к мирскому обращению весьма обескуражил юного семинариста. Впрочем, аналогичным образом архимандрит вернулся к прежнему занятию. Пока Никита бесшумно пересекал комнату, пока тихо опускался на лавку, пока сидел на ней, не дыша, архимандрит продолжал свою молитву.
– Припади, душа моя к Божией Матери и помолися той…
Закончив молитву, Сильвестр осенил себя крестным знамением, пыхтя, поднялся с колен, направился к Никите. Никита тут же поспешил за ректорским благословением, приложился к ректорской деснице.
– Думал я о тебе, чадо мое, мысли о тебе не покидали меня все эти дни, – архимандрит зашагал к дверям, вошел в трапезную, опустился в одно из кресел, стоявших за большим обеденным столом. На соседнее кресло Сильвестр указал перстом, приглашая тем самым к столу и Никиту. Никита в это время стоял, застыв посреди трапезной, пялясь во все глаза на обеденный стол.
На столе, застланном белоснежной скатертью, стояли блюда с румяными калачами, рыбными курниками, грибными кулебяками. Никита сглотнул голодную слюну, перевел взгляд на ректора.
– Чего стоишь, будто на Страшном суде? Садись, – архимандрит дождался покуда Никита усядется в кресло, после чего откусил курник, одна щека у архимандрита тут же раздулась и заходила ходуном. – Прилежный ты ученик, Никита, ум имеешь незаурядный, память добрую. Стало быть, по окончании семинарии все пути пред тобою открыты. Коли пожелаешь, так можешь приходским попом стать. А можешь в консистории у Владыки трудиться, бумаги там всякие писать. А? Хорошо же? Хорошо-о. Путь мирской – добрый. Да только позвал я тебя говорить не об добром пути, а об наилучшем…
– О монашестве говорить хотите? – Никита заметно напрягся.
– Ты жития святых читал? – Сильвестр невозмутимо продолжал, уплетая за обе щеки. – Святые, они же не из камня сотворены были. Из плоти, как и ты. Думаешь, они по младости лет об женитьбе не мыслили? Да только отекли они такие помыслы, Господа Иисуса Христа выбрали. Никакая жёнка тебе, чадо мое, Бога не заменит. Мир, он ведь суета. А душа человеческая вечного жаждет. Ты погляди-ка на меня. Не святой я, грешен и ленив, но выбор сделал верный. Монахи, сыне мой, оплот Церкви. Я не обольщаю тебя. Тяжкий то крест, борьба ежеминутная. Да только в борьбе той будешь ты – истинный воин Христов!
– Ваше Высокопреподобие, я ни такой путь себе наметил. Я науками заниматься хочу! -Никита заерзал в кресле.
– Науками, – архимандрит кивнул, отхлебнул чаю, вытер толстые губы. – Это в приходе, что ли? Да ты взгляни практическим оком, как отцы советуют. Каким будет твой приход? Церковка в захудалой деревушке на краю епархии, где паства скудна и неотесана? Да разве там раскроется твой ум, твои способности к наукам, языкам и толкованию? А в монастыре у нас библиотека обширная имеется. Будешь заниматься науками, коли имеешь ты такое стремление. Будешь в семинарии у нас преподавать…
– Нет, Ваше Высокопреподобие, – Никита вскочил, глядя на ректора горящим взором, наклонился к нему через стол. – Нет и еще раз нет!
– Вот бунтарь! Я с тобою как с разумным, а ты как дурак! – ректор отпрянул от Никиты, вжался в кресло тучным телом. – Высечь бы тебя за своенравие и бунт, да только мне об тебе заботиться велел Высокопреосвященный архиепископ наш Амвросий. Точно об сыне родном об тебе печется… Господи, помилуй, – ректор тут же закусил губу и размашисто перекрестился. – Выскочила глупость какая… На-ка, – архимандрит взял с блюда румяную кулебяку, протянул ее Никите. – Покушаешь. Ступай, чадо, с миром. И то, что я тут ляпнул напоследок, позабудь. Ступай и о монашестве поразмысли. Хорошенько поразмысли.
Никита сунул в карман кулебяку, приняв ректорское благословление, стремительно зашагал к двери.
V
Набережная Волги в эти теплые весенние дни преобразилась до неузнаваемости. Наступление нового сезона было тут же ловко использовано предприимчивыми торговцами. На набережной, прогретой ясным теплым солнцем, словно на дрожжах вырастали длинные торговые ряды. Горы посуды: стеклянной, глиняной, а кое-где и фарфоровой, забавные игрушки: куклы с размалеванными личиками, звери с войлочными мордами, дудочки, свистульки, пищалки, всевозможные лакомства: цветные леденцы, сахарные пряники и ромовые бабы – все это богатство украшало прилавки в изобилии. У прилавков шумела толпа. Голоногие мальчишки прыгали от одного прилавка к другому. Самозабвенно дули в только что приобретенные дудочки, свистульки, пищалки, пускали фонтанчики из глиняных брызгалок, обливая не только себя, но и покупателей. По набережной туда-сюда прогуливались горожане. Дамы под зонтиками: некоторые одинокие, иные с детьми в матросских костюмчиках, скучающие юноши в новеньких кафтанах, господа постарше в коротких, на английский манер, пиджаках, румяные барышни в летних, кружевных платьях.
Никита сунул в рот только что купленный леденец и зашагал к реке.
Он прошел немного, дюжины две шагов, как вдруг люди, набережная, река, небо и солнце разом померкли и исчезли в черной пелене… Чьи-то теплые руки обхватили его голову сзади, чьи-то мягкие ладони закрыли Никитины глаза.
– Угадывайте быстро! Ну, кто это? – голос звучал неестественно высоко, видимо, его нарочно изменили.
Никита быстро вытащил изо рта леденец, еле слышно выдохнул:
– Таня…
– Ну вот, с первого раза! – на этот раз голос звучал естественно, только обиженно.
Руки отпустили Никиту. И тут же, звонко смеясь, Таня обежала молодого человека и, глядя ему в глаза, застыла перед ним в легком реверансе.
– Здравствуйте, Никита.
Никита с минуту растерянно таращился на Таню, затем смущенно глянул на леденец, и, не зная, куда деть эту штуковину, быстро спрятал ее за спину.
– Оставьте, зачем прятать? – Таня улыбнулась. – Я тоже люблю конфеты. Да. Разве этого нужно стесняться? Дайте!
Таня вырвала из рук Никиты леденец, сунула его в рот и неспешной походкой пошла по набережной.
– Пойдемте, Никита, погуляете со мной.
Никита на ватных ногах поплелся рядом.
– Вот мне папа и мама все время толкуют о правилах приличия, – Таня облизнула леденец, глянула на Никиту. – А зачем они нужны? На мой взгляд, правила приличия лишают человека индивидуальности. Все люди одинаковые становятся. Так?
Никита кивнул.
– Кстати, вы уже были влюблены? – Таня снова посмотрела на Никиту.
– Нет, не довелось еще, – Никита разом покраснев, опустил глаза.
– Мне тоже. Раньше мне казалось, будто я люблю Санечку. Вот смешно… Это всего лишь детская фантазия была. Мы с Карсунским знакомы с малых лет.
Таня с Никитой спустились к реке, у воды остановились.
– Саня сказал, в академии гуляют слухи, будто бы вы – сын нашего архиепископа…
– Глупости ужасные, – Никита насупился. – Он инок, инокам не дозволено иметь детей и жен.
– Ну так, мало ли чего им не дозволено. А если вдруг у них любовь? – Таня посмотрела на Никиту.
– Они обет дают.
– Ну и что. Кстати, чем вы собираетесь заниматься по окончании семинарии?
– Науками. Хочу работы писать, изучать историю и литературу.
– Похвально, – Таня нагнулась, потрогала пальцами воду. – Теплая какая!
Затем вдруг зачерпнула воду ладонями и, звонко смеясь, принялась брызгаться в Никиту. Никита захохотал, побежал от Тани вдоль берега.
Таня кинулась следом. Догнав Никиту, толкнула его, так что он, потеряв равновесие, рухнул на песок. Раскинув в стороны руки, хохоча, закричал:
– Сдаюсь! Ваша взяла! Сдаюсь!
Таня склонилась над Никитой, заглянула в смеющееся его лицо и, улыбнувшись, прошептала:
– Ну вот, Никита, вот вы и перестали меня смущаться…
VI
Тем самым временем, учащиеся риторического класса Казанской духовной семинарии занимались живописью. В классе второй час подряд шел урок рисунка. Молодой сухощавый инок, с длинным горбатым носом, учительствовал на тему натюрморта. В руках у инока была длинная кисть, которую он время от времени использовал вместо указки. Слева от инока стоял мольберт, на который был прикреплен объяснительный рисунок, справа красовался натюрморт, состоявший из кувшина, блюда с двумя яблоками, старой Библии в тесненном переплете и длинных деревянных четок.
– …и когда вы познаете границы натюрморта и форму листа, – инок обвел указкой рисунок, – тогда надобно уже приступать к процессу рисования…
Саша Карсунский внимательно слушал учителя и выполнял набросок. Перед ним, чуть левее, сидел уже известный нам семинарист Феофанов, тот, чье лицо было изрыто оспиной. Феофанов тоже делал набросок. Только не натюрморта. На листе у Феофанова возлежала обнаженная дама. Рука Феофанова, точнее, уголь в его руке, любовно накладывал тени на большую дамскую грудь. Сидящий рядом с Феофановым семинарист Болотников косил левым глазом на лист Феофанова и, покусывая нижнюю губу, возбужденно пыхтел.
– Не следует рисовать, начиная с отдельного предмета, – инок ткнул указкой в кувшин. – Ежели вы начнете рисовать один предмет сразу, другие могут не уместиться… При работе краской накладывайте мазки по форме предмета…
Уголь в руке Феофанова повисел немного в воздухе и принялся накладывать тени на округлые дамские бедра.
Сидевший рядом Болотников даже вспотел.
– Чаще отходите и глядите на свою работу с расстояния, – инок отошел от листа, наклонившись, оттопырил тощий зад, тем самым изображая, как нужно отходить и как нужно смотреть.
– А тепереча я желаю поглядеть на ваши наброски, – инок вдруг повернулся к семинаристам и, отложив кисть-указку, направился к рядам.
– Прилежно… Похвально… А вот тут теней добавьте… А вы покажите-ка… – инок двигался вдоль рядов, осматривая рисунки.
В этот самый момент на стол к Саше Карсунскому приземлился скомканный лист. Саша взял лист в руки, поднял голову. Сидящий перед ним Феофанов скорчил гадкую рожу и отвернулся. Саша аккуратно развернул лист.
В следующий момент за спиной у Саши раздался голос учителя.
– Семинарист Карсунский, извольте показать мне ваше художество.
И не дожидаясь Сашиной реакции, инок выдернул лист из Сашиных рук.
– Боже милостливый! – брови у инока взлетели вверх, глаза округлились от ужаса. – Семинарист Карсунский, да как вы…. как вы… дьявольщина несусветная! – руки у инока затряслись, губы задрожали.
– Это не мое художество, – Саша встал из-за стола.
– А чье?! Извольте доложить незамедлительно! – инок захлебывался собственным голосом.
– Это нарисовал Феофанов, – Саша вздохнул.
Феофанов тут же развернулся, ненавистным взглядом обжег Сашу.
– Семинарист Феофанов, полагаю, розги для вас уже заготовлены! Незамедлительно возьмите свое художество и ступайте с ним в кабинет ректора!
VII
– Пода-а-айте, Христа ради, убогонькому хлебушка… Пода-а-айте, Христа ради, убогому монеточку… пода-а-айте, Христа ради-и-и-и-и….
Босоногий оборванец гнусаво голосил на всю улицу. Передвигался он исключительно прыжками, перепрыгивая от одного прохожего к другому, точно обезьяна. Лет ему было чуть больше двадцати на вид. Волосы его были всклочены, немыты, черты лица обезображены: один глаз, судя по-всему, был давно выбит, второй, лукавый и шустрый, бегал по лицам прохожих.
– На, миленько-ой, – толстая, укутанная в цветастую шаль, баба, сунула попрошайке пряник. Глаза у бабы были какие-то талые, омытые влагой. – Не кушал бедненький…
– Не кушал, тетенька. Соседова жена рыдает, сосед твой погорел до смерти. Дак ты к соседовой жене беги. Беги, ноги не береги, – ободранец оскалился, видимо, попытался улыбнуться. От этого оскала и без того обезображенное лицо его, стало еще безобразней. Кадык на тонкой шее его дернулся, и громкий скрипучий смех разнесся по всей паперти.
Тетка в ужасе вытаращила глаза, тут же перекрестилась, быстро поспешила прочь.
– Ну, подь сюды! – ободранец цыкнул в сторону церковных ворот.
Там, у ворот храма Успения Пресвятой Богородицы, сидела на земле девчушка лет семнадцати. Одета она была в тряпье, на боку болталась драная котомка. Несмотря на немытость, лицо ее было необычайно милым. Тонкие иконописные черты, нежный взор, пшеничные, выгоревшие на солнце волосы. Девушка подбежала к попрошайке, присела перед ним на корточки.
– Митенька…
– На, – парень сунул девчушке пряник. – Запрячь, после покушаешь.
Ободранец поджал губы и издал странный, похожий на рыданье звук.
– Митенька…
– Уходи.
Девчушка кивнула, сунула пряник в котомку и поспешно вернулась к воротам.
Парень всхлипнул в голос, потер грязным кулаком плачущий глаз. Через минуту успокоился, и точно не рыдал вовсе, снова заголосил на всю улицу.
– Пода-а-айте, Христа ради…
Весеннее солнце светило необычайно ярко. Сияли в солнечных лучах золоченые купола храма. Дутые, важные, чинные.
По всей округе разносился громкий звон церковных колоколов. Люди на улице шли, троекратно крестились, кто, походя, кто, застыв и устремив взор на церковные кресты. Многие подавали нищим милостыню.
Никита с Таней прошли было мимо храма, но тут чья-то цепкая рука схватила Никиту за подол бурсацкой рясы.
– Пода-а-айте, Христа ради, убогому монеточку…
Никита обернулся.
Оборванец оскалился в улыбке, но в следующую секунду отпрыгнул от Никиты, как ошпаренный, и, выпучив единственный свой глаз, заголосил на всю паперть.
– Согниешь! Черти черные пожрут! Черти черные! Согниешь!
– Пойдемте, быстро, слышите?! – Таня схватила Никиту за руку, потянула за собой.
– Черви бегают! Черви! Черти черные!
Никита вдруг резко вырвал руку, кинулся к оборванцу, схватил его за плечи.
– Ты что несешь, убогий? Какие черви?! Какие черти?! – Никита принялся трясти оборванца. – Говори, не то дух твой выпущу! Ну!
В этот момент от ворот храма Успения Пресвятой Богородицы, прямо к Никите, кинулась девушка.
– Митенька-а-а… Не троньте его, юродивый он! Не троньте! Не троньте, батенька, Христом Богом вас молю!
Девушка упала перед Никитой на колени и зарыдала.
Никита тут же отпустил оборванца, выставился на девушку. Одним движением поднял ее с колен, вытер с ее щек слезы. С минуту еще глядел на нее, затем растерянно прошептал.
– Да кто ж его трогает… Пойдемте, Таня, глупость полная.
И подхватив Таню под руку, быстро зашагал с ней прочь.
VIII
– Сорок два, сорок три, сорок четыре..
– М-м-м… г-г-г… м-м-м…
– Сорок пять, сорок шесть, сорок семь…
Звуки доносились откуда-то сверху. Арифметический отсчет, нечто, похожее на сдавленное мычание, странный свист в воздухе, ритмичные удары.
Длинная, ступеней в двести, лестница вела куда-то наверх, в колокольню. Там, наверху, находилась белокаменная площадка, и на этой самой площадке глазу стороннего наблюдателя являлось душераздирающее зрелище. Стоит заметить, для семинарии сие зрелище было вполне привычным.
Посреди площадки лежало распростертое, полуголое, уже изрядно высеченное тело. Вдоль тела с бойким свистом гуляли розги.
– В соли вымочены?
– А той, крепкие розги, хорошие. Но-о-овые. Ишо на прошлой неделе заготовил, вымочил.
– В соли оно хорошо, да только я слыхал, будто березовые крепче иных.
– И осиновые хороши. Смотря, кто сечет…
Молодой монах стоял подле тела и, грызя орехи, вел неспешную беседу со своим сотоварищем. Сотоварищ его, со знанием дела, порол несчастное тело.
Чуть левее, у ступеней, стоял еще один монах. Сдвинув брови, с самым серьезным видом монах сосредоточенно считал.
– Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…
– Во изгнание бесовского из души и тела! Не стонай, брате, прими во имя Отца и Сына и Святаго Духа душеспасительную розгу…
Уже изрядно высеченное тело принадлежало семинаристу Феофанову. При каждом ударе розг Феофанов подпрыгивал, точно рыба на песке. Глаза у Феофанова были красные, злые. Стоит заметить, удары он принимал мужественно. Вот только мычал, но тут уж ничего не поделаешь. Больно.
IX
– Вы к нам в воскресение придете? У нас театр домашний будет. Вы придете, Никита? Приходите же…
– Приду, Таня. Обязательно приду.
– А стихи свои почитаете нам?
– Только вам, Таня, почитаю. Вам и больше никому.
– Хорошо, только мне почитаете. А у нас беседка стоит у реки. Мы там с вами от всех спрячемся и будем друг другу стихи читать шепотом. А хотите, я вам тогда еще и дневник там свой почитаю. В нем столько размышлений моих невежественных.
– Ну, тогда откровенность за откровенность, я вам тоже свой почитаю и еще прихвачу свои рисунки, хотите?
– Ах, Боже мой, ну, конечно же, хочу, Никита. Мне все ужасно-ужасно интересно. А у вас ресница выпала, быстро отгадывайте, из какого глаза!
– Вот из этого!
– Нечестно, вы увидели, на какой я глаз смотрела!
– А вот и неправда, я вообще на вас не смотрел, я сирень разглядывал.
– Врете, вы всю дорогу только на меня и пялились!
– Очень надо мне на вас пялиться, что я барышень не видел. А у вас… у вас на солнце нос обгорел и лоснится!
– Честно? Фу, какая неприятность с моим носом случилась…
– А хотите я его откушу?
– Откусывайте! О-о-ой, ну, прекратите, слышите, что же вы зубами так страшно щелкаете!
Никита с Таней стояли подле ограды дома Саблуковых и хохотали, как маленькие дети.
– Ну все, ступайте уже. Ну же, уходите, я сказала, а то я вас от себя не отпущу! – Таня пихнула Никиту в грудь и, заливаясь звонким смехом, кинулась за ограду. Там она остановилась, и, гладя вслед уходящему Никите, прокричала:
– Я по вам скучать буду, ей Богу, Никита! Все, прочь! Прочь ступайте!
X
Высокий, плотного телосложения, уже не молодой, но еще и не старый, усатый господин вышел из храма Успения Пресвятой Богородицы и, поправив щегольской сюртук, зашагал к ждущей его у дороги повозке. Кучер, он же, дворовый мужик господина, стоял у повозки и оживленно трещал языком с некой юной особой. Особа та была одета в тряпье, на боку у особы болталась драная котомка. Господин обернулся в сторону храма, перекрестился напоследок и устремил свои живые глазки на девушку.
– Захар, кто такая будет эта грязная прелестница? – господин залез в повозку, устроился там поудобнее, пригладил пальцами усы.
– Ваш сиятельство, она из деревни моей будет. Ну-ка, бежи, Натаха, бежи отселе, кому говорю!
Девушка послушно кивнула, быстро кинулась к воротам храма.
Кучер хлестнул лошадь, повозка медленно тронулась вдоль дороги.
– И что же ты ее прогнал, дурак? – господин проводил девушку взглядом, вздохнул, откинулся на сидении. – Мне посмотреть на нее любопытно.
– А на кой на нее глядеть, Иван Андреич, девка – она и девка.
– Дурак ты, говорю, Захар. Красавица-то какая.
– Дак у нас в деревне всякая баба хороша.
– Да что мне твои бабы. Ты мне про девочку расскажи, как говоришь, Наталия она, что ли?
– Наташка, ну.
– Крепостная?
– Да не, поповская дочка была. Попа того топором зарубили, у жены сердце разорвало от горя, померла следом. А попа зарубили на глазах у мальчонки его. Мальчонка кинулся за отца вступиться, дак и его рубанули. Мальчонка тот жив остался, безглазый, правда. Вырос ужо, только мозги после происшествия того повредил. Говорят про него, будто провидец он стал. Дак то ж бабы говорят, а бабы, народ дурной. Я едва с бабами …
– Да погоди ж ты! Так, стало быть, у нее никого нет. Брат один?
– Ну. Побираются на паперти. Была ешо сестрица, дак та помёрла на прошлую Пасху. Я на ту Пасху с Афанасием поехал до его…
– Так, стало быть, ничейная она?
– Кто?
– Да кто, Наталия эта, я о ком тебя, дурак, все расспрашиваю?!
– Ну. Ничейная, а чья ж ешо?
– Так, стало быть, я ее в крепостные себе заберу. Девка красивая, может из нее актерка выйдет. Я ее Протасову после продам.
– Дак как же…
– Заберешь ее, вот как.
XI
Если бы он мог, он бы сейчас громко кричал, он бы звал на помощь так, что вся семинария сбежалась. Но рот его крепко сжимала громадная ручища семинариста Савина. Сжимала не только рот, но и нос и поэтому он почти задыхался.
Его держали: двое – за руки, двое – за ноги, так что он висел в воздухе.
Феофанов бил его изо всех своих Феофановских сил. Ногами – по спине, руками – по шее, по голове, по пяткам. По пяткам было больней всего.
– Сучий сын! На, получи! На!
Наконец, Феофанов устал, поскольку сам был недавно битый, до сих пор не пришедший в себя. Повернувшись к товарищам, Феофанов крикнул.
– А теперь все давайте! Все-е-е! Налетайте на него, братцы!
В следующую секунду на Сашу Карсунского обрушилось столько ударов, что тело его враз обмякло и стало таким податливым и безвольным от слабости физической, что мол, нате, бейте меня сколько вам угодно.
– Гадюка…– Феофанов со вкусом процедил ругательство, погладил отбитую свою спину и забрался с ногами на учительский стол. При этом он ни на секунду не спускал ненавистных глаз с Саши.
Стоит заметить, что метелили Карсунского в классе богословия. То там, то тут смотрели с икон на безобразие семинаристов лики святых угодников.
– Бросай его, братцы. Там, кажись, кто идет, – в дверь просунулась башка семинариста Печорского. Ввиду его щуплости и отсутствии физической силы, товарищи поставили его на стрёме.
Семинаристы тут же бросили Сашу, дружно выскочили в коридор.
Саша упал на пол, и громко, в голос зарыдал. Слезы обиды, боли и жуткого стыда обжигали глаза и щеки…
Из коридора доносились голоса, топот, смех. Где-то зазвонил церковный колокол.
Саша Карсунский все так же, неподвижно, давясь слезами, продолжал лежать на полу.
Лежал он так до тех пор, пока дверь класса не заскрипела и под чьими-то быстрыми, тяжелыми шагами не застонали деревянные половицы …
XII
Ректор Казанской духовной семинарии архимандрит Сильвестр был облачен в нарядную рясу. Поправив на голове клобук и пригладив бороду, он немного постоял у порога и, наконец, решившись с духом, принялся подниматься по резной, застланной ковром, лестнице.
В приемных покоях архиепископа Амвросия, куда и направился архимандрит Сильвестр, находились несколько человек. Один стоял у пышущего самовара и разгонял руками пар. Второй сидел за столом и что-то сосредоточенно писал. Двое других, совсем молодых монаха, увлеченно изучали какие-то толстые книги.
– Кх…кх…, – архимандрит, застыв в дверях, покашлял в кулак.
Тут же все четверо оставили свои дела и, подскочив к архимандриту, поочередно приложились к его руке. Сильвестр важно кивнул, глянул на красный угол, трижды перекрестился и только после этого переступил порог.
– Доброго дня вам, братия. Как Высокопреосвященство чувствуют себя сегодня?
– Целый день в делах, целый божий день. Визитеры один за другим с самого утра раннего, один за другим, – монах, тот, что до этого сидел за столом заохал. Судя по-всему, он среди этой четверки был главный. – Доложить изволите?
– Ну так доложи, разумеется. А ежели занят, так я и обожду, книжки ваши умные поизучаю, – архимандрит взял в руки увесистую книгу, тяжело дыша, опустился на лавку.
Монах-писарь поспешно кивнул и быстро скрылся за дверью.
– Как вы тут поживаете, братия мои любезные? – архимандрит перелистнул страницу и перевел взгляд на монахов.
– С Божьей помощью, – монах, тот, что занимался самоваром, скромно потупил взор. – Вот, давеча икону нам из Тамбова доставили. Пресвятой Божией Матери лик, слезами плачет Пресвятая.
– Так и плачет? – Сильвестр погладил бороду.
– Ей Богу. След от слезы длинный, – монах кивнул.
– Вот они чудеса какие святые. По Руси нашей, стало быть, плачет матерь Бога нашего Иисуса Христа. Поклониться бы ей надобно, где тут она у вас находится?
– Так пока у Его Высокопреосвященства в покоях, он пока у себя ее держит. На следующей неделе хочет ее в храм Пресвятой…
– Ваше Высокопреподобие его Высокопреосвященство архиепископ Амвросий ожидает вас, – в приемной появился монах-писарь.
– Ну, стало быть, с Богом, – Сильвестр перекрестился на икону и понес свое грузное тело к двери.
За большим дубовым столом сидел священник сорока с лишним лет. Лик его был покоен, темные, умные глаза сосредоточенного вглядывались в какое-то письмо. Священник сей был ни кто иной, как архиепископ Казанский Амвросий (Подобедов). На дубовом столе, за которым сидел Амвросий, лежало огромное количество книг и такое же количество бумаг.
– Кх…– Сильвестр кашлянул, приложил руку к вспотевшему лбу.
– Да, слышу-слышу, что пришел, – Амвросий оторвался от письма, окинул Сильвестра внимательным, добрым взглядом. Улыбнулся мягкою улыбкой, встал из-за стола и направился к гостю.
Сильвестр, не смотря на лишний вес, проворно кинулся к архиепископу, самозабвенно приложился к его руке.
– Ну, полно-полно, до дыр зацелуешь, – Амвросий обнял гостя, повел его к креслам. – Любишь ты подобостраствовать, батюшка Сильвестр. Ну, усаживайся, дорогой. С чем на сей раз пожаловал? Хватает ли денег семинарии твоей?
– Ваше Высокопреосвященство, грешно жаловаться. Вашей помощью и вашими молитвами живем, – Сильвестр потер влажные ладони. Ладони у Сильвестра подрагивали.
– Начали вы новые предметы изучать, о которых я тебе напутствовал? – Амвросий прищурился, глянул на руки Сильвестра.
– Начали, изучаем успешно. Учильствуют их отец Николай и отец Яков, – Сильвестр промокнул влажный лоб.
– Ну что же ты трясешься, точно хвост заячий? Уж сколько лет общаемся, а приходишь ко мне, словно на заклание, – Амвросий улыбнулся. – Чаю будешь?
Сильвестр положил трясущиеся руки на колени, послушно кивнул. Амвросий встал, подошел к двери, выглянул в приемную.
– Брат Михаил, чаю нам принеси, будь любезен, милый.
После этого Амвросий снова вернулся к Сильвестру.
– Ну, так с чем пожаловал, отец Сильвестр?
– Про Никиту говорить хочу, Владыко, – Сильвестр напрягся.
– Про Никиту, – эхом повторил Амвросий.
– Не желает он, Ваше Высокопреосвященство, чина ангельского принимать.
– Вот оно как, – Амвросий улыбнулся. – Ну так я от него другого и не ожидал.
В комнату тем временем тихо вошел монах, разлил по кружкам чаю, тихо удалился.
– Я с ним убедительно беседовал, так он упертый ни в какую, – продолжил Сильвестр.– Кричать даже на меня посмел.
– Кричать? – Амвросий тихо рассмеялся. – Надо же, горяч как…Хорошо еще с кулаками на тебя не полез, натура необузданная. А как с учебой?
– Как всегда, похвально. По всем предметам усердно идет. Вчера отец Серафим говорил, что у семинариста Никиты Бичурина знаний вдвое больше, чем у него самого, у отца Серафима, – Сильвестр немного расслабился, даже стал оглядывать комнату. Нашел глазами икону Божией матери. Пригляделся повнимательней. Икона действительно плакала.
– Молодец Никита, светлая голова. Ну, а то что упирается, так это смолоду. Ты с ним еще поговори. Может и я его к себе вызову, побеседую. Куда ему с такими знаниями в жизнь мирскую? Он в монашестве больше пользы принесет, и служебный рост у инока куда быстрее будет. А иначе он со своим характером беды себе в жизни наделает. Так что, во спасение ему постриг пойдет. Чин примет, обуздается и примирится. Ну что, давай, отец Сильвестр, чаю с мятою попьем…
XIII
В классе было тихо, лишь за открытым настежь окном гулял легкий ветер, и пели на все голоса птицы. Никита сидел напротив Саши Карсунского и не спускал с него горящих глаз. Тот тихонечко постанывая, вытирал кулаком слезы. Светловолосый, голубоглазый, избитый херувим.
– Так значит Феофанов, сучий сын…– Никита прищурился. – Всем классом, стало быть, били? Он их заставил? Он???
Саша кивнул.
Никита вскочил с лавки и рванул к дверям.
– Стой! – Саша встал с лавки, поплелся было следом, но тут же застонал и вернувшись обратно, рухнул на лавку. Закрыл лицо руками, затрясся всем телом.
Никита пулей летел по коридору. Мимо старенького батюшки, тот проворно кинулся к Никите, окликнул его по имени, затем махнул рукой и поспешил в учительскую, мимо двух, читающих Евангелие, семинаристов, мимо класса, где из настежь раскрытых дверей доносилось церковное песнопение, мимо нескольких монахов, волокущих куда-то церковную утварь, мимо совсем молоденького паренька, жующего сдобную булку.
Никита сбежал по лестнице на первый этаж, понесся дальше. На бегу распахнул дверь в одну классную комнату, в другую, в третью…во все…
Затем Никита выбежал во двор.
Во дворе толпились несколько семинаристов.
Кто-то что-то бурно обсуждал, кто-то гонял в салки, кто-то играл в щелбаны.
Здоровый Савинов и маленький Печорский стояли спиной к спине, сцепившись руками у локтей, и поочередно взваливали друг друга себе на спины. При этом маленький Печорский то взлетал, точно перышко в небо, то тужился и еле отрывал от земли здорового Савина.
– Выше, выше подымай! – орал Савинов.
Феофанов и Болотников играли в плевки.
Болотников набирал в рот побольше слюны, напрягался, и как настоящий верблюд, плевал.
– …три шага, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Восемь шагов! Ха, я дальше плюнул! – Феофанов запрыгал на одной ноге и так, на одной ноге припрыгал к Болотникову.
– Подставляйся! – Феофанов расправил в воздухе две пятерни.
Болотников вздохнул, наклонился и покорно подставил Феофанову физиономию.
– Надувайся! – скомандовал Феофанов.
Болотников надул щеки.
– Шире бери!
Болотников надулся так, что аж покраснел.
Феофанов развел руки в стороны и изо всех сил шарахнул по щекам товарища.
В этот момент все кто гуляли во дворе, дружно замолкли, так, будто все разом дружно подавились.
По двору пулей несся Никита Бичурин.
Никита промчался мимо семинаристов, они как один отлетели, уступая Никите дорогу, и рванул к Феофанову.
Схватил его за грудки, так что затрещал Феофановский сюртук, рванул на себя. Затем со всего размаха двинул кулаком по роже, один раз, другой, третий. Феофанов отлетел в сторону, сжал было кулаки, кинулся к Никите, но увидев бешеные его глаза, отпрянул и заорал.
– Вот те крест, он сам меня заложил!
Никита, дыша как загнанный зверь, схватил Феофанова за волосы, дернул его так, что Феофанов заорал, точно резаный, и что было сил швырнул его мордой в грязь.
– Жри! Жри, гад, землю!
Семинаристы очумело вытаращили глаза, прижались друг к дружке, замерли, не дыша.
Никита обхватил рукой голову Феофанова, впечатал морду в землю.
– Жри землю, сучий сын!!! Жри!!!
Феофанов заскрипел зубами, сграбастал пятерней землю и крепко зажмурившись, сунул землю в рот.
XIV
Длинные, тонкие пальчики легко бегали по клавишам. Чудная музыка ласкала слух.
Таня сидела за фортепиано и музицировала. На Тане было тончайшее кремовое платье с высоким лифом, с широким атласным поясом, нежнейшим воздушным кружевом на рукавах. Вьющиеся ее волосы были вольно распущены до самого пояса.
Внезапно этих волос коснулись чьи-то женские руки. Ласково погладили, затем принялись аккуратно расчесывать большим деревянным гребнем.
– Танечка, ну почему же ты неприбранная? Не дело воспитанной барышне без прически на людях появляться.
– Мне так нравится, мама.
– И что же будет, если каждый будет появляться на людях в том, в чем ему больше нравится?
– Думаю, мама, по улицам ходить будет интересно. Столько необычных людей вокруг появится.
– Ах, Боже мой, ну что же ты говоришь такое? Тебе лишь бы делать все не так. Образованная девочка, в образованной семье растешь, а все время тебя куда-то не туда тянет. Надо было тебе дворовой девкой родиться, – руки собрали Танины волосы, закололи кверху.
– Мама, скажи, а тебе Никита Бичурин нравится? Ну, тот, что Санечкин друг из семинарии, – Таня резко прервала игру, повернулась к матери.
Чуть полноватая, но весьма еще привлекательная дама, смотрела настороженно на дочь.
– Умный молодой человек, – дама положила на фортепиано гребень, присела на диванчик.
– Дальше, – Таня не спускала с матери пытливых глаз.
– Любознательный. Папа с ним беседовал, говорит, он весьма начитан и образован. Только мне кажется, он не уравновешен. А что? Он как-то часто у нас тут появляться стал…– дама вздохнула, поправила складки платья. Выдержав небольшую паузу, добавила, – Танечка, уж не забила ли ты этим молодым человеком свою светлую головку?
– А что если и так? – Таня с вызовом глянула на мать.
– А если так, то дурно. Дурно, Таня, очень дурно. Я думаю, папа с тобой на эту тему непременно побеседует
Дама встала с диванчика и, не глядя более на дочь, чинной походкой, выплыла из комнаты.
XV
По всей округе раздавался колокольный звон, громкий, неистовый, призывающий прихожан к вечерней службе. Откуда-то издалека доносились отголоски первой за эту весну грозы. Шел проливной весенний дождь.
Возле храма Успения Пресвятой Богородицы, где, собственно, и звонили колокола, творилось сейчас что-то несусветное. На церковной паперти толпились под дождем мокрые прихожане. Все они, не решаясь войти в храм, крестились, били поклоны, многие шептали молитвы, многие громко переговаривались, меж тем, все, как один, таращились на одноглазого оборванца.
Оборванец тем временем дико орал на всю округу, орал истошно, безумно, словно подстреленный зверь. Стоит заметить, что он не просто орал, но и совершал ужасные телодвижения. Телодвижения эти заключались в следующем: оборванец катался по мокрой земле, драл на себе и без того ободранное тряпье, дергал головой, дрыгал ногами. Из единственного его глаза ручьями текли слезы.
Сколько бы продолжалось сие действо неизвестно, поскольку никто из прихожан подойти к одноглазому не решался, а уходить не думали и подавно.
Наконец, двери храма распахнулись, и оттуда появился батюшка. Маленький, гладенький, точно наливное яблоко, в старенькой, но опрятной рясе.
– Это что за представление? Время службы наступило, – батюшка оглядел прихожан, уткнулся взглядом в одноглазого.
В следующую секунду, подхватив полы рясы, перепрыгивая через лужи, батюшка кинулся к оборванцу.
– Митенька, голубчик, ты что же творишь, миленький?
Батюшка подлетел к одноглазому, наклонился, потянул его с земли. В следующую секунду одноглазый дернулся, а еще через секунду на всю паперть заорал и сам батюшка, поскольку одноглазый крепко вцепился в его руку зубами.
Тут уж все кто были на паперти, кинулись спасать настоятеля храма. Началась невиданная потасовка и неразбериха. Кто-то оттаскивал батюшку, кто-то хватал одноглазого.
Наконец, настоятеля храма удалось освободить.
К тому времени, когда батюшка, потирая укушенную руку, шагал к храму, за ним, стоит заметить, увязались и все прихожане, два дюжих мужика волокли куда-то одноглазого. Он уже не сопротивлялся, только словно в бреду, причитал без остановки, глотая соленые слезы:
– Наташенька… Наташенька… отдал оглоед сестричку… сестричка моя миленькая… за три гроша… сестричку мою маленькую… Митенька забьет до смерти… кровь кругом, кровь…
XVI
Молодая кобылица, мокрая от дождя, весело звеня бубенцами, лихо мчала повозку по ухабистой, где в лужах, где в камнях, дороге.
Слева и справа от дороги густо росли березы, осины, старые дубы, высоченные сосны. Все они сейчас уныло мокли под дождем. Дальше пошло поле, одно лишь огромное пустое поле, на котором уже проклюнулись пшеничные и ржаные ростки.
В небе вдруг ярко вспыхнула молния, так ярко, что осветила всю округу. Следом громыхнуло. Лошадь вздрогнула, громко заржала и встала, будто вкопанная. Из-под копыт во все стороны полетела грязь.
– А ну пошла! Пошла, говорю! – кучер хлыстнул кобылицу что было сил, глянул на небо, перекрестился. – Матерь Божия, помилуй мя грешного… недоброе дело, видать, творю… Помилуй меня, Христе Боже наш… Ты как там, Натаха? – кучер обернулся.
В повозке лежала закутанная в овчину девушка. Во рту у девушки был грязный кляп, руки и ноги ее были связаны старой бечевкой.
Огромные глаза девушки смотрели испугано.
– Полно, щас доберемся, Акулина тебя брагой отогреет. Ты не трясись, у Ивана Андреича оно то лучше будет, чем на паперти. А будешь ласкова с ним и полюбовна, так он тебя ишо и подарками одарит. Он страсть как девок пригожих любит, – кучер снова хлыстнул лошадь. – А ну пошла!
Кобылица брыкнулась, и, мотнув хвостом, помчалась по мокрой дороге.
XVII
Круглая, словно блин, луна светила на мрачном, затянутом грозовыми облаками, небе. Лунный свет пробивался сквозь небольшие оконца спальной комнаты, отбрасывал зловещие тени. В спальной комнате находилось десятка три кроватей, и на каждой кровати лежал в сей поздний час бурсак. Бурсаки во сне храпели, бредили, стонали, сквернословили. Многие из них ерзали, кусаемые паразитами.
Не спал в комнате лишь один семинарист. Он сидел на корточках у небольшого оконца. В лунном свете, что падал с улицы, было видно, что в руках у него толстая книга. Он что-то внимательно читал, что-то выписывал в тетрадь, что-то подчеркивал. Семинаристом этим был Никита Бичурин.
– Мамонька… ой не надо…
Где-то, слева от Никиты, заерзал на кровати спящий бурсак. Заголосил, заплакал во сне.
Никита захлопнул книгу, встал, пошел к своей кровати. Достал из кармана сюртука какой-то лист и, не одеваясь, в одних портках и нательной рубахе, вышел в коридор.
В коридоре Никита осмотрелся, бесшумно двинулся вперед. В конце коридора остановился, тихонько приоткрыл дверь и заглянул.
Ученики риторического класса не спали. Точнее, большинство из них, конечно же, уже давно храпели, меньшинство же, все еще бодрствовало.
Болотников, Савин и Печорский играли в «угадай кто».
Болотников лежал на кровати ничком, лицом в подушку. Савин и Печорский поочередно лупили ему по башке щелчки. Болотников угадывал.
– Витька?
– Не-е, отгадывай далее…
Феофанов лежал, подперев щеку, и мрачно наблюдал за игрой.
Никита осторожно вошел в комнату.
Тут же Савин и Печорский, точно две цирковые обезьяны, ловко запрыгнули в свои кровати.
– Дураки, свои это, – Никита, бесшумно ступая, прошел мимо.
– Кому свои, а кому чужие, – тихо, себе под нос, пробубнил Феофанов. Вздохнул, перевернулся на другой бок.
В самом конце комнаты Никита остановился.
Там, натянув до самого носа одеяло, посапывал во сне Саша Карсунский.
– Э-э, – Никита потормошил Сашу за плечо.
Саша не реагировал. Никита сел на краешек кровати и нагнувшись к Саше, зажал пальцами его нос. Саша дернулся и открыл глаза.
– Никита??? Господи, ну и напугал же ты меня. Ты чего тут делаешь, стряслось чего?
– Тебе сколько времени потребуется, чтобы прийти в себя?
– Да я в себе, – Саша потер заспанные глаза и зевнул.
– Я тебе сейчас стихи почитаю, – Никита развернул лист.
– Стихи? – Саша удивленно заморгал. – А чего посреди ночи?
– Мне важно. Оцени, иначе не усну. Завтра я их другому человеку читать буду.
– Ну ладно, раз важно, тогда читай, – Саша приподнялся на подушке, устроился поудобнее.
Никита разгладил лист, зашептал с выражением.
– Одна девушка
в три пая глухой ночи,
Как лебедь весенний…
Где-то рядом кто-то громко и воинственно захрапел. С рыком, с оттяжкой…
Никита дочитал стихи, сложил лист.
– Ну как?
– Хорошие стихи.
– Точно?
– Богом клянусь.
– Санька, – Никита нахмурился. – А они Тане понравятся?
– Какой Тане?
– Какой-какой, Саблуковой.
– А чего она тебе?
– А ничего, понял?! Спи, дурак, – Никита быстро встал с кровати, быстро зашагал к дверям.
XVIII
Маленькая деревянная банька, что находилась в имении барина Охлопкова, стояла у самой реки. Местонахождение это было весьма удобным, поскольку воду в баню черпали из Волги, носили ее в ведрах, и в основном бабы. Баня была не барская, барская баня находилась гораздо ближе к усадьбе и была большая, просторная, из крепкого дубового сруба. Эта же, у реки, предназначалась для «черни», сюда ходили мыться и париться крепостные крестьяне барина Охлопкова. В сей самый час из покосившихся дверей баньки на улицу валом валил густой пар.
В небольшой помывочной стоял такой молочный чад, что едва различимо угадывались две женщины. Одна из них, рослая, грудастая баба, в мокрой от пота белой сорочке, облепившей ее большое тело, терла мочалкой вторую. Вторая, молоденькая девушка сидела в деревянной кадке, прикрываля руками голую грудь.
– Руки-то от титек убери, помылю. Чё стесняешься? Думаешь, я девок голых не видала, не тебя первую мою. Поди-ка, – баба дернула девушку за руку, намылила ей грудь. – Ты, Натаха, по Митьке-то не горюй, он у тебя и без того пропащий. Помрет он у тебя, али кто его кончит. Языком-то своим, точно помелом метет, а кому такое понравится? Голова у него нездоровая, глазу нету, так что молись, чтоб Боженька его побыстрее прибрал. Ну, чё молчишь, точно язык проглотила?
Девушка сидела, поджав к подбородку ноги, пялилась в пустоту мертвым взглядом.
– Ну и молчи, день-другой оклемаешься и заговоришь, – баба полила воду на волосы девушки. – Встань-ка, я тебя из ведра окачу.
Девушка встала, чистая, раскрасневшаяся от горячего пара. Баба обдала ее водой, девушка зажмурилась, прядь мокрых волос упала на ее лицо.
– Поди, вытру тебя, – баба принялась вытирать девушку, но на секунду вдруг остановилась, прищурилась. – Красота-то какая, ух ты! Во, девка-то стала… А мне Захар давича говорит, видал, мол, Натаху поповскую на паперти, хороша девка стала. А я и не думала, что хороша ты так. Не зря барин наш на тебя глаз положил. – На, – баба протянула девушке сорочку. – Одевайся.
Дверь баньки распахнулась и оттуда вышли женщины. Баба несла в руках грязное тряпье. Девушка шла, свесив вдоль тела похожие на плети руки. В одной белой сорочке, с мокрыми, распущенными волосами, эдакая деревенская русалка.
–…барин наш любит, когда девки ему улыбаются приветно и смеются звонко. Любит, чтоб девки песни красиво пели…Под юбку сразу полезет, но дак мужики что баре, что холопы – один черт в них. Слышь?…Э-э! Стой! Стой, дура!!! Сто-о-о-ой!!!
Девушка, что было сил, рванула к реке, бросилась в воду.
– Утопнуть, дура, вздумала! Сто-о-о-о-ой!!!
Баба, тряся грудью, кинулась следом.
Девушка, тем временем, заплыла уже далеко. Раскинула руки, закрыла глаза…
Небо над ее головой уже окрасилось розовым предрассветным светом. Красное утреннее солнце показалось из-за горизонта.
Внезапно течение реки подхватило девушку и быстро понесло к берегу.
– Митенька…– прошептала девушка и в следующее мгновение, крепкие руки бабы схватили девушку.
– Приплыла, сумасшедшая!
– Даже утопнуть не сумела…– прошептала девушка и, обхватив бабу за шею, громко и горько зарыдала.
XIX
День был ясный и жаркий, от вчерашней грозы не осталось и следа, разве что вода, доверху наполнившая огромные деревянные кадки, стоявшие у амбара.
Во дворе дома Саблуковых бегали туда-сюда заполошные крестьяне. Авдотья, а с ней еще и молодая дворовая девка таскали в дом то только что приготовленную дичь, то запечную ры