СВЕТЛЫЙ МАЙК ИЛИ НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ БАБУШКУ

НАЗАД В БУДУЩЕЕ? НЕТ, В КОСМОС!

(Космическая одиссея)

Посвящается

Семье – тем, кто существует не только на этих страницах, но и в моем сердце. Тем, кто научил меня, что настоящая крепость – это не стены фортов, а люди, которые готовы прикрыть твою спину в перестрелке и накормить борщом после.

Моей бабушке – той самой, которая, как и Зинаида Игнатьевна, умеет одной рукой раздавать пирожки, а другой – метать гранаты. Ты всегда говорила, что в жизни главное – семья. И, как обычно, оказалась права. Только прости, что твой самогон пошел не на лечение, а на топливо для дедовой кофеварки. Оно того стоило.

Моему деду – вечному изобретателю, который чинит всё, от чайников до галактик, и чьи руки помнят больше, чем иные архивы. Спасибо за кофеварку. Работает до сих пор. Иногда стреляет, но это же плюс, правда?

Моим родителям – спасибо за то, что не выгнали меня из дома, когда в пятнадцать я собрал свой первый «жучок» из старого радио и микроволновки. Вы всегда верили, что из этого выйдет что-то путное. Ну, или хотя бы не сдавали имперской безопасности.

Моим друзьям – настоящим, проверенным огнем, водой и гиперпространством. Тем, кто не бросит в беде, даже если беда – это Коршунов с целой эскадрой. Тем, с кем можно и в разведку, и в бар, и в прыжок через аномалию. Отдельное спасибо Шурале из предыдущей жизни – ты был отличным другом, хоть и щекотун еще тот. Надеюсь, в этой вселенной тебя нет. А если есть – держись подальше от моей кофеварки.

Кёнигсбергу – городу, который стал не просто местом действия, а полноправным героем этой истории. Твоим руинам, помнящим больше тайн, чем иные имперские архивы. Твоим фортам, где мы прятались от всего мира и находили самих себя. Твоему небу, в котором столько раз загорались чужие звезды и гасли свои. Ты учил нас, что даже в самом темном подземелье можно найти свет. Или хотя бы бабушкин борщ.

Государству Российскому – в самом высоком смысле этого слова. Не как бюрократической машине с галактическими амбициями, а как дому, куда всегда хочется вернуться, даже если ты за краем Вселенной. Как земле, где перемешались кровь, пот и мечты стольких поколений, что иной раз кажется – сама почва здесь помнит полет Гагарина и шепот древних духов. Спасибо, что приняло нас. Со всеми нашими кофеварками, камнями и семейными тайнами.

Истории – той самой, которая учит нас, что всё повторяется, но каждый раз с новым багом. Тем, кто жил до нас и оставил после себя не только пепел, но и надежду. Древним русичам, имперцам, пиратам с Ориона и всем остальным – спасибо, что пришли в гости. Чайник на камбузе всегда горячий. Пирожки – свежие. Ну, если бабушка не разбомбила кухню очередным экспериментом.

Памяти тех, кто ушел, но остался в наших сердцах. Виту Ветрову – предателю, ставшему героем. Громову – старому разведчику, который умел исчезать, но всегда возвращался. Всем, кто не дожил до этого мирного заката, но чьи уроки мы помним каждой клеткой, каждым шрамом, каждой строчкой этой книги.

И последним – камню. Тому самому, янтарному. Ты был проклятием, угрозой и причиной всех наших бед. Но без тебя не было бы этой истории. Спи спокойно, гад. Или шевелись там, в своем янтаре. Нам уже все равно. Мы – Светловы. А Светловы не сдаются.

Дорогой читатель!

Если ты держишь эту книгу в руках (или смотришь на экран, или слушаешь аудиоверсию в своем звездолете, пока дроид-официант несет тебе кофе – привет, Арнольд, если ты еще жив!), значит, ты готов к приключениям. А если не готов – ничего страшного, Светловы никогда не спрашивают разрешения, они просто врываются и начинают веселье.

Эта книга родилась из простого вопроса: «А что, если бы космическая «Стальная крыса» встретилась с русским характером, бабушкиными пирожками и дедовой кофеваркой, которая стреляет плазмой?» И ответ оказался предсказуемым: получилась бы семья Светловых.

Знаешь, есть семьи, где по воскресеньям пьют чай с вареньем и обсуждают погоду. А есть Светловы. У них по воскресеньям – перестрелка на орбите, бабушка раздает патроны вместо пирожков, а дед чинит кофеварку, которая только что подбила вражеский истребитель. И все довольны.

– Мама, – спросил я однажды, когда мне было лет пять, – а почему у других детей бабушки вяжут носки, а наша стреляет из плазменного пистолета?

– Сынок, – ответила мама, поправляя прицел на своей винтовке, – просто наша бабушка вяжет носки с подогревом. Очень практично в космосе.

Я тогда поверил. Сейчас, спустя годы, я понимаю: она просто не хотела говорить, что наша бабушка – полковник имперской безопасности в отставке. И что носки она действительно вязала. Но между делом могла завалить взвод десантников.

Такие они, Светловы.

О чем эта книга?

Если коротко – о семье. О том, как три поколения космических бродяг пытаются выжить в галактике, где за них назначена награда, а единственное ценное имущество – ржавый буксир «Медуза» и дедова кофеварка.

Если длинно – садись поудобнее, наливай чай (бабушка советует с мятой, она успокаивает нервы после перестрелок) и слушай.

Внешне это космическая авантюра в стиле юмористической фантастики: погони, перестрелки, хитроумные планы и подлые предательства. Михаил Светлов (позже его назовут Светлый Майк, но это уже другая история) втянут в водоворот событий, где на кону – судьба галактики, древний артефакт и семейные тайны.

Но внутри – история о том, что дом там, где твоя семья. Даже если этот дом – ржавый буксир с вечно ломающимся гипердвигателем. Даже если семья – это бабушка-шпионка, дед-контрабандист, мама-разведчица и отец, который умеет только материться и вести корабль (но делает это виртуозно).

– Пап, – спросил я как-то, когда мы удирали от имперского крейсера, – а ты вообще умеешь что-нибудь, кроме как летать и ругаться?

– Сынок, – ответил отец, закладывая такой вираж, что у меня чуть мозги не вылетели через уши, – летать и ругаться – это главные навыки в нашей семье. Остальное приложится.

– А бабушка?

– Бабушка – исключение. Она умеет всё. Поэтому она бабушка.

Я тогда не понял. Сейчас – понимаю.

Кто все эти люди?

Михаил Светлов – это обычный парень, который мечтал о тихой жизни, а получил галактическую войну, кучу врагов и прозвище Светлый Майк. Он не герой в классическом смысле – он не умеет стрелять как бабушка, не умеет чинить технику как дед и не умеет планировать операции как Громов. Но он умеет одно: не сдаваться. И, кажется, в нашей семье это главное.

– Майк, – сказал мне Громов однажды, когда мы сидели в засаде на астероиде, – ты знаешь, почему ты еще жив?

– Потому что везучий? – предположил я.

– Нет, – усмехнулся он. – Потому что ты слишком упрямый, чтобы умереть. Это семейная черта. У Светловых даже покойники иногда встают и идут пить чай.

Я тогда подумал, что он шутит. Сейчас – не уверен.

Бабушка Зинаида Игнатьевна – полковник в отставке, но в нашей семье отставка значит только то, что она теперь может стрелять, не отчитываясь начальству. Ее пирожки легендарны: говорят, один из них однажды спас экипаж тонущего корабля (долгая история, спросите у деда, он любит рассказывать). Ее самогон использовали как топливо для истребителя. И она единственная, кто может заставить замолчать даже Шурале (это персонаж из другой книги, но он иногда приходит в гости, щекотать всех подряд).

– Зина, – спросил ее как-то дед, – а ты никогда не жалела, что вышла замуж за контрабандиста?

– Жалела, – честно ответила бабушка. – Но потом поняла: с контрабандистом хоть весело. С нормальным человеком я бы умерла от скуки через неделю.

Дед Игнат – вечный изобретатель. Его кофеварка – это не просто кофеварка, это многофункциональное оружие, средство связи и, между прочим, отличная кофеварка. Он чинит всё, от микроволновок до гипердвигателей, и утверждает, что нет такой поломки, которую нельзя было бы починить ударом молотка и добрым словом.

– Дед, – спросил я, глядя, как он колдует над двигателем, который только что взорвался, – а ты вообще инструкции читаешь?

– Внучек, – ответил он, вытирая руки промасленной тряпкой, – инструкции для слабаков. Настоящий мужик должен чувствовать технику. Вот смотри: если стукнуть сюда – она гудит. А если сюда – она молчит. Значит, проблема где-то между гудением и молчанием.

– И где?

– А хрен его знает. Но мы найдем.

Находил. Всегда.

Громов – мой настоящий дед, о котором я узнал только недавно. Старый разведчик, который исчезал и появлялся, когда его меньше всего ждали. Он умеет всё: стрелять, прятаться, планировать операции и исчезать в самый нужный момент.

– Громов, – спросил я его как-то, – а ты никогда не уставал от этой жизни? От погонь, от перестрелок, от вечного бега?

– Уставал, – признался он. – Но потом вспоминал, что у меня есть вы. И понимал: ради этого стоит бегать.

И замолчал. Потому что старые разведчики не любят говорить о чувствах. Они их показывают делами.

Мама и отец – отдельная песня. Они разошлись, когда я был маленьким, но война снова свела их вместе. И, кажется, они снова полюбили друг друга. Или просто привыкли. В нашей семье это почти одно и то же.

Полозов – прокурор, который прибился к нам случайно и стал своим. Он пишет мемуары, знает все законы галактики и умудряется находить юридические лазейки даже в ситуациях, где, казалось бы, только стрелять остается.

– Петр Аркадьевич, – спросил я его, когда нас окружили десантники, – ну и что теперь? Ваши законы помогут?

– Помогут, – уверенно ответил он и крикнул десантникам: – Господа, у вас ордер есть?

Десантники опешили. Этой заминки хватило, чтобы мы сбежали.

– Видишь? – улыбнулся Полозов на бегу. – Закон – сила.

О ком эта книга на самом деле?

Если снять слой за слоем все погони, все перестрелки, все хитроумные планы и космические приключения – останется одно: о семье.

– Знаешь, – сказал мне Громов однажды вечером, когда мы сидели на крыльце фортов и смотрели на звезды, – я видел много галактик, много рас, много чудес. Но самое большое чудо – это когда твои близкие рядом. Когда знаешь, что за спиной у тебя не просто стена, а люди, которые прикроют. Когда можешь быть слабым, и тебя не осудят.

– А ты бываешь слабым? – спросил я.

– Бываю, – честно ответил он. – Только никому не говори. Особенно бабушке.

– Почему?

– Потому что она сразу начнет меня жалеть. А от ее жалости у меня аллергия.

Я засмеялся. И понял: вот оно, счастье. Сидеть с дедом на крыльце, смотреть на звезды и знать, что завтра снова будет бой, но это не страшно, потому что вы – вместе.

О любви – к бабушке, которая печет пирожки и раздает патроны с одинаковой щедростью. К деду, который чинит кофеварку и ворчит на весь мир. К матери, которая двадцать лет молчала, чтобы защитить нас. К отцу, который умеет только летать и ругаться, но делает это виртуозно. К Громову, который всегда возвращается, даже когда в него не верят. К Полозову, который пишет мемуары и верит в закон.

И даже к Ветрову – предателю, который в конце стал героем. Потому что в нашей семье даже предатели могут искупить вину. Если, конечно, очень постараются.

Почему кофеварка?

Кофеварка – это метафора. Да-да, я знаю, звучит пафосно, но это правда.

Кофеварка деда – это символ того, что в руках умелого человека даже самый обычный предмет может стать оружием, инструментом и спасением. Она стреляет, глушит сигналы, открывает двери и, между прочим, варит отличный кофе. Особенно если добавить немного урана-238 для бодрости (обедненного, конечно, дед следит за безопасностью).

– Дед, – спросил я однажды, глядя, как он колдует над очередной модификацией, – а почему именно кофеварка? Почему не бластер, не гранатомет, не что-то более… военное?

– Внучек, – ответил он, не отрываясь от пайки, – военное привлекает внимание. А кофеварка – она своя, домашняя. Кто заподозрит старика с кофеваркой? А она в этот момент – бах! – и враг уже в нокауте.

– И кофе?

– И кофе, – гордо кивнул дед. – Главное, чтобы не перепутать режимы. Однажды я вместо «эспрессо» включил «плазменный залп»…

– И что?

– И пришлось новый камбуз строить. Но кофе был отличный.

Так что кофеварка – это не просто прибор. Это стиль жизни. Это философия. Это способ сказать: «Я мирный человек, но если что – могу и ответить».

Для кого эта книга?

Для тех, кто любит смеяться. Потому что без смеха в нашей семье не выжить. Когда за тобой гонятся имперские крейсера, а бабушка кормит врагов пирожками, остается только смеяться.

Для тех, кто верит в семью. Даже если семья – это полковник госбезопасности, контрабандист, разведчик, прокурор и парень, который просто хотел тихой жизни.

Для тех, кто устал от мрачных историй, где герои страдают и умирают. У Светловых страдают все, но делают это с юмором. А умирают – крайне редко. Потому что некогда. Надо спасать галактику.

Для тех, кто сам когда-то мечтал о космических приключениях. О том, как удирать от врагов, находить древние артефакты, встречать загадочных незнакомцев и в конце концов спасать мир. И чтобы рядом была семья – шумная, странная, но любящая.

– Слушай, – спросил меня однажды мой друг, когда мы сидели у костра, – а ты счастлив?

Я задумался. Вспомнил все погони, все перестрелки, все потери. Вспомнил, как мы чуть не погибли на Луне, как Вит предавал и как он же спасал нас ценой своей жизни. Вспомнил Громова, который уходил в тень и возвращался. Вспомнил бабушку с ее пирожками и деда с кофеваркой.

– Знаешь, – ответил я, – счастье – это когда у тебя есть за что бороться. И есть с кем.

– А у нас есть?

– У нас – да. Мы есть у друг друга.

Он улыбнулся, а костер трещал, и звезды светили, и где-то вдалеке дед спорил с бабушкой о том, сколько пороха сыпать в тесто для пирожков.

Идиотская жизнь. Прекрасная жизнь.

Спасибо тебе, читатель

Если ты держишь эту книгу в руках, значит, ты уже часть нашей истории. Часть семьи Светловых. Часть бесконечной погони за счастьем, свободой и справедливостью.

Спасибо, что прошел этот путь вместе с нами. Спасибо за каждый смех, за каждую улыбку, за каждую слезу (даже если это слезы от смеха, когда дед очередной раз взорвал камбуз).

Я знаю, что где-то там, в бескрайнем космосе, все еще летит «Медуза» – старая, ржавая, но любимая. И на ее борту – Светловы. Бабушка печет пирожки, дед чинит кофеварку, Громов смотрит на звезды, мама с папой спорят о маршруте, Полозов пишет мемуары, дети играют в салки между грузовыми контейнерами.

А я – просто смотрю на них и улыбаюсь. Потому что это и есть счастье.

– Эй, Майк! – кричит дед из машинного отделения. – Иди сюда! Тут опять двигатель барахлит!

– Иду, дед! – кричу я в ответ.

– И кофе захвати! – добавляет бабушка с камбуза. – А то опять начнете чинить, а кофе нет!

– И патроны! – кричит Громов. – На всякий случай!

– Какие патроны? – удивляется Полозов. – Мы же на мирной планете!

– А вдруг?

– А вдруг – да, – соглашается Полозов и тоже идет за патронами.

Вот такая она, наша жизнь. Безумная, шумная, но – наша.

P.S. Если тебе вдруг станет грустно, вспомни: ты всегда можешь к нам присоединиться. Просто закрой глаза и представь, что ты сидишь с нами у костра. Бабушка уже наливает суп. Дед греет кофеварку. Громов рассказывает очередную историю из своей бесконечной жизни. А дети бегают вокруг и визжат от счастья.

Мы там. Ждем.

P.P.S. И помни: главное в жизни – не ответы, а вопросы. Не результат, а процесс. Не цель, а путь. И семья. Семья – это главное.

P.P.P.S. Дед просил передать, что рецепт его кофеварки он никому не отдаст. Даже под пытками. Особенно под пытками. Потому что если враги узнают, как она устроена, они скопируют и будут использовать во зло. А так – только у нас есть супероружие, которое еще и кофе варит.

P.P.P.P.S. Бабушка просила передать, что если ты когда-нибудь окажешься на Земле, в Кёнигсберге, заходи в форты. Она всегда рада гостям. Особенно если гости приносят продукты. Потому что пятнадцать человек (и один дроид, если Арнольд еще с нами) – это вам не шутки, это кормить надо каждый день.

P.P.P.P.P.S. Громов только что прочитал постскриптумы и сказал, что я слишком много болтаю. Что старые разведчики так не делают. Что надо быть скромнее и тише.

– Дед, – спросил я, – а ты сам-то скромный?

– Я – другое дело, – ответил он. – Я заслужил право болтать. Мне сто лет.

– А мне?

– А ты еще молодой. Тебе положено.

И улыбнулся. По-доброму, по-дедовски.

В общем, если книга вдруг закончилась – значит, мы улетели в новое приключение. Не грусти. Мы вернемся.

Светловы всегда возвращаются.

Искренне ваш,

Анатолий Шигапов

(он же Михаил Светлов (ту-ту), он же Светлый Майк, но это уже другая история)

Где-то в космосе, на борту буксира «Медуза», в перерыве между перестрелками и бабушкиными обедами.

P.S. Читатель! Если ты держишь эту книгу в руках – значит, ты тоже часть семьи. Устраивайся поудобнее. Бабушка уже наливает суп. Дед греет кофеварку. А звезды… звезды всегда с нами. Даже когда их не видно за иллюминатором.

Пролог. Последний закат Старой Земли

«Ничто так не бодрит с утра, как осознание того, что твою родную планету продали с молотка, пока ты спал.» – Из дневников кёнигсбергского философа-алкоголика начала 26 века.

Солнце над Кёнигсбергом садилось в грязевую жижу Балтийского моря с грацией дохлой крысы, падающей в компостную яму. Я сидел на ржавой ферме взлетно-посадочной полосы, свесив ноги в дырявых ботинках, и смотрел, как оранжевый диск заливает последним светом руины Кафедрального собора и остовы грузовых кораблей, застывших в Канале имени товарища Калинина на вечном приколе. Корабли эти, кстати, ржавели тут еще со времен ЕвроАзиатской войны, и местные остряки поговаривали, что канал назвали не в честь вождя, а потому, что «стали на прикол» и стоят.

– Красиво, – сказал я вслух. Ветер донес запах тухлой рыбы, солярки и пережженного синтетического топлива с орбитального лифта, который, словно пуповина, соединял город с нависающим на геостационарной орбите транспортным хабом. Красота, конечно, была специфическая. Красота помойки, по которой только что прошлись гигантским бульдозером, чтобы освободить место под элитный коттеджный поселок.

Справа от меня, на складном стульчике, сидела старуха. Она была замотана в такое количество платков, что было видно только сморщенный нос, похожий на засушенный гриб, и слезящиеся глаза. Перед ней стояла видавшая виды электроплитка, на которой шкворчала сайра. Пахло это великолепие так, что у любого имперского робота-санитара с гарантией расплавился бы не только сенсорный блок, но и начисто сгорело бы реле морали.

– Бери, сынок, – прошамкала она, тыча заляпанной жиром вилкой в сторону шипящей рыбы. – Последняя. Завтра уже никого не будет. Завтра – край. Говорят, новые хозяева терпеть не могут запах жареной сайры. Аристократы, мать их.

Я хмыкнул и полез в карман старой куртки. Мелочь звенела там тоскливо и одиноко. Я выгреб всё, что у меня было – пара медных имперских геллеров, на которые даже попрошайки-киборги смотреть не хотели, предпочитая подаяние в криптовалюте.

– Держи, бабуль. Сдачи не надо.

Я сунул в рот горячую, жирную сайру прямо с хвостом. Вкус детства. Вкус уходящей эпохи. Вкус планеты, которую благополучно свернули, упаковали в контейнер и готовятся выкинуть на свалку истории, предварительно содрав с нее последнюю шкуру в виде недвижимости. Старая Земля. Колыбель человечества. Теперь – элитный курорт для нуворишей с Альфы Центавра и гигантская стройплощадка для их вилл с видом на море, которое вот-вот окончательно превратят в сточную канаву.

– Слышь, пацан! – окрик ударил в спину, как электрошокер. – А ну, брысь оттуда! Развалишь еще историческое наследие! Тут тебе не турник в фитнес-зале!

Я обернулся. Ко мне, увязая гравитационными сапогами в спекшемся от жара двигателей шлаке, поднимался патрульный дроид. Старая, еще довоенная модель, с пневматическими приводами, а не с современными сервоприводами. Он пыхтел, скрипел и шипел, как прокуренный паровоз, и при каждом шаге из его сочленений вырывались клубы сизого маслянистого дыма.

– Историческое наследие? – я кивнул на ржавую балку под собой, на которой до сих пор сохранилась табличка «Осторожно, высота!» и чей-то корявый автограф. – Это наследие? Да тут сам Гагарин, говорят, пиво пил и яйца чесал, когда в командировку летал! Это ж мемориал!

– Не положено! – дроид икнул гидравликой, выпустив струю пара мне прямо в лицо, и направил на меня парализатор, больше похожий на водопроводную трубу. – Слезай! Последний день перед эвакуацией, чтоб ты сдох, а порядок должен быть! Инструкция!

Спорить с железкой, у которой вместо мозгов программа «Закон и порядок: архаичная версия 1.0», было бесполезно. Я спрыгнул вниз, в пыль, приземлившись прямо на чью-то старую, пробитую каску времен войны. Вокруг, насколько хватало глаз, кипела лихорадочная работа. Десантные боты Имперской безопасности, похожие на гигантских черных стрекоз, выгружали стандартные контейнеры с оборудованием для сноса. Тяжелые шагоходы с титановыми «ногами» методично дробили остатки кварталов, которые не успели разбомбить еще в прошлую войну. А в небе, затянутом дымкой от работающих двигателей, висели грозные силуэты трех линкоров класса «Армагеддон». Они не прятались за горизонтом. Они нависали прямо над городом, как обещание быстрой и мучительно красивой смерти для любого идиота, который вздумает остаться и устроить несанкционированный митинг за сохранение «грязных исторических развалин».

Землю сворачивали. Колыбель человечества превращали в чемодан без ручки. Тяжелый, неудобный, но выкинуть жалко, поэтому продали.

– Эй! – крикнул я дроиду, который уже довольно ковылял обратно, довольно попыхивая отработанным паром. – А людей кто вывозить будет? Ты нас тоже в контейнеры запакуешь и отправишь багажом? С отметкой «хрупкое»?

Дроид остановился. Его фоторецепторы моргнули раз, другой, третий. Похоже, вопрос завис в его древнем процессоре где-то между пунктами «охранять объект» и «уничтожать нарушителей».

– Люди? – переспросил он механическим голосом с отчетливым скрипом. Голос его динамика издал звук, похожий на неприличный пердеж, что, видимо, означало глубокую задумчивость. – А, люди… Ну, вы ж сами говорите: колыбель. Выросли – выметайтесь. Детям место уступать. Всё, вали давай, пока цел. И чтобы без глупостей!

Он уковылял, оставляя в пыли глубокие следы от гравитационных подошв.

А я пошел в город. Туда, где когда-то жил. В порт.

Буксир «Медуза» стоял на приколе у пирса номер ноль-три-ноль-ноль-придурок. Это не я придумал такое название, это был официальный индекс. Система нумерации здесь была дура: после последнего ремонта гравитационных доков какие-то горе-программисты перепутали все базы данных, и пирсы теперь назывались так, как их обзывали местные докеры и алкаши вечерами. Наш, соответственно, назывался пирс «Придурок». Потому что только полный придурок мог держать здесь свой корабль в такое время.

– Папа! – крикнул я, забираясь по шатающемуся трапу, который, казалось, держался на одной только плесени.

Трап жалобно заскрипел, качнулся, но выдержал. «Медуза» была старой калошей. Космический буксир класса «Угрюмый-17». Его построили еще до Большого Исхода, когда люди думали, что таскать астероиды на буксире – это безумно выгодно. Теперь это была просто груда металлолома, покрытая слоем краски, оставшейся еще от флота Объединенных Наций. Краска была серая, унылая, в цвет моей жизни. Говорят, раньше она была боевой, но выцвела от тоски.

Отец стоял в рубке, в одних семейных трусах в синий горошек и майке-алкоголичке с надписью «Космос – наш, а пиво – мое!», и пил кофе из огромной, закопченной кружки. Кофе был такой крепкий, что десертная ложка, которую он туда воткнул, стояла торчком, а не тонула. Она просто не могла утонуть в этой субстанции, которая по консистенции напоминала жидкий асфальт.

– Ну? – спросил он, не оборачиваясь. – Налюбовался на поминки?

– Ага, – я плюхнулся в пилотское кресло, которое, судя по продавленной форме, помнило еще задницу моего деда. – Красота неописуемая. Родные пенаты. Дроиды-полицаи с артритом. Линкоры в небе вместо птичек. Скоро тут будут богатые буратины с Альфы загорать на пляжах из битого кирпича, пока мы с тобой будем контейнеры в грузовом отсеке чужого звездолета толкать за миску баланды.

– Не в чужого, – буркнул отец, отхлебывая свой «асфальт». – В своего.

– Чего? – я даже привстал.

– Того, – он поставил кружку прямо на пульт управления, рядом с большой красной кнопкой, которую было категорически нельзя нажимать (на ней маркером было жирно выведено «НЕ ЖМИ, БАРАН! И ПОДУМАЙ!»). – Мы улетаем, сын. Всей семьей. В смысле, те, кто остался.

Я присвистнул так, что с потолка посыпалась пыль. Семья Светловых – это был не просто диагноз, а целый медицинский справочник. Три поколения космических бомжей, которые всю жизнь терлись на задворках галактики, цепляясь за любую, даже самую грязную и низкооплачиваемую работу, от которой отказались бы даже биороботы с минимальным уровнем интеллекта.

– Бабушка согласна?

– Бабушка уже не чемоданы собирает, она собирает свой самогонный аппарат. Говорит, на новой планете без самогона – пропадем. Там, на Тау Кита, говорят, с этим делом напряженка, одна синтетика. – Он сплюнул в угол для убедительности.

Я засмеялся. В этом была вся наша бабушка. Она пережила три галактические войны, пять крупных экономических кризисов, нашествие саранчи на астероиде Церера и дедову кофеварку. Ее самогон пили даже роботы, потому что он прочищал их гидравлику лучше любой фирменной смазки и придавал оптимизма.

– А дед? – спросил я, хотя ответ уже знал.

Отец помрачнел. Он подошел к иллюминатору, за которым медленно гасла заря над руинами, и почесал свою давно небритую щетину, которая, кажется, жила собственной жизнью.

– А дед… не хочет. Говорит, что он – человек земли. Что его предки здесь лежат. Что он скорее умрет, чем улетит нафиг от этой гравитационной ямы. И что его кофеварка не выдержит смены гравитационного фона.

Я подошел к нему. Мы смотрели на закат вместе. Два мужика. Отец и сын. Будущее без прошлого. Романтика, блин.

– А мама? – тихо спросил я, хотя это была запретная тема.

Мама была отдельной, очень грустной песней. Она не жила с нами уже лет пять. После того, как ее списали с флота по состоянию здоровья (официально – «потеря профпригодности», неофициально – ей просто надоело с нами), она ушла в город, сняла какую-то конуру и работала… да никто толком не знал, кем она работала. Говорили, то ли экстрасенсом, то ли массажисткой, то ли просто сидела в соцсетях. Она просто существовала где-то параллельно нашей реальности. Иногда присылала нам странные открытки с планет, где никогда не была, и подписывала их «Скучаю, целую, ваша мама». Дроны-почтальоны приносили их раз в полгода, и мы с отцом складывали их в старую обувную коробку из-под кроссовок, которую хранили как зеницу ока.

– Мать… – голос отца дрогнул. Он взял кружку, допил остатки кофе одним глотком, поморщился. – Мать, наверное, останется. Она не простила мне того, что я выбрал космос, а не её. Идиот, конечно. Но что теперь поделать?

– Пап, ну ты же капитан. У тебя корабль. Ты не мог иначе.

– Мог, – жестко оборвал он. – Всегда можно иначе. Просто я выбрал ржавую посудину, а не живого человека. Запомни, сын: космос – это любовница, которая требует, чтобы ты бросил жену. И он не прощает, когда ты колеблешься. Он ревнивый, как черт.

Он поставил кружку в раковину, где уже месяц стояла гора немытой посуды, и натянул промасленный комбинезон.

– Ладно, хватит ныть. Работа есть. Завтра последний рейс. На станцию «Балтика-7». Возьмем заказ, получим кэш, заправимся и рванем отсюда к чертям собачьим. Говорят, на Тау Кита хорошие стартовые площадки для таких раздолбаев, как мы. Дешево. Там и осядем. Будем контрабандой торговать или еще чем.

– На Тау Кита? – скривился я, вспоминая картинки из туристических проспектов. – Там же одни фермеры и какая-то сумасшедшая религия запрещает чихать без благословения местного архиерея.

– Зато не стреляют, – философски буркнул отец, застегивая молнию на ширинке, которая тут же заела. – А для нас, Светловых, это уже почти рай. Тишина, покой, скука смертная. Будем огурцы солить.

Я хотел что-то ехидно ответить насчет наших навыков в солении огурцов (дед однажды засолил их с ураном-235 вместо соли, и они светились в темноте три месяца), но в этот момент загудел старый, еще ламповый коммуникатор. Он загудел так, что у меня заложило уши, а с полки упала какая-то железка.

Отец нажал кнопку приема, предварительно перекрестившись на аварийный люк.

– «Медуза» на связи, – рявкнул он в допотопный динамик. – Какого хрена надо в такое время?

– Светлов? – голос из динамика был металлический, скрипучий, с плохой модуляцией. – Говорит диспетчерская порта. Тут у нас проблема. Точнее, не у нас, а у вас.

– У нас всегда проблема. Конкретнее. Если вы насчет долга за стоянку, то мы завтра улетаем и всё оплатим. У меня бабушка пирожки печет на продажу.

– Не до пирожков. К вам гость. Важный. С Большой Земли. Из самой Империи.

– С Большой? – переспросил отец, и его лицо вытянулось. – Кого там черти несут в такое пекло? Неужели сам император решил лично посмотреть на наши задницы?

– Спускайся, сам увидишь. И пацана своего захвати. Это… это по поводу старого долга. Очень старого.

Лицо отца изменилось мгновенно. Из просто усталого оно стало серым, как та краска на «Медузе». Он медленно, словно в замедленной съемке, положил трубку и посмотрел на меня так, будто видел впервые.

– Михаил, – сказал он тихо, но таким тоном, что у меня мурашки побежали по спине. – Надень бронежилет. Тот, что под кроватью валяется. И возьми «утюг».

– Пап, что случилось? Ты меня пугаешь.

– Помнишь, я рассказывал тебе про Ветра? Про Вита Ветрова?

В груди похолодело, будто туда засунули кусок льда с Титана. Вит Ветров. Легенда флота. Лучший друг отца. И человек, который пять лет назад исчез с грузом контрабанды на полмиллиона кредитов, подставив под расстрел всю нашу семью. Из-за него отец чуть не сел в тюрьму, из-за него мать ушла.

– Он вернулся, – прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Отец не ответил. Он уже вышел из рубки, и слышно было, как он тяжело топает по трапу вниз.

А за иллюминатором, над руинами Кёнигсберга, уже взошла первая звезда. Или это был не звезда, а огни приближающегося имперского катера. В темноте, да еще и сквозь грязное стекло, было не разобрать.

Глава 1. Буксир «Медуза»

«Если вы никогда не были на старом космическом буксире класса «Угрюмый», значит, вы не жили – вы существовали. Вы не знаете, что такое настоящий уют, когда пахнет машинным маслом, соляркой и бабушкиными пирожками одновременно, а в туалет нужно ходить с парализатором, потому что там завелся гравитационный таракан размером с кошку».

– Из мемуаров капитана Павла Светлова.

Когда мы с отцом спустились по трапу, ночной воздух ударил в нос привычной смесью: озоном от работающих генераторов защитного поля порта, гарью от догорающих где-то на свалке покрышек и липким, леденящим душу страхом. Страх здесь был отдельным ингредиентом этого адского коктейля. Он витал над портом, как густой туман, потому что каждый местный житель знал: Империя уходит, но перед уходом она всегда подчищает хвосты, заметает следы и утюжит тех, кто остался не у дел. А чьи хвосты чистить, как не мелких жучков-контрабандистов вроде нас?

– Держись за мной, – буркнул отец, поправляя на плече ремень старого, еще дедовского «Калашникова-4000», плазменной версии легендарного автомата, который, правда, постоянно перегревался и норовил выжечь предохранители. – Если что – сразу падай на землю, закрывай голову руками и не рыпайся. И молись.

– Оптимизм – наше семейное, – пробормотал я, нащупывая в кармане куртки холодный металл «утюга» – тяжелого, кустарного парализатора, собранного дедом из старой микроволновки и аккумулятора от электромобиля. Он бил током так, что мог вырубить не только человека, но и небольшого динозавра, если бы они, конечно, водились в нашей галактике.

На пирсе, подсвеченный зловещими синими огнями полицейского дрона, который лениво кружил над водой, стоял человек. Он был одет в длинный черный плащ, какие носили имперские чиновники среднего ранга, и курил длинную сигарету, держа ее не пальцами, а старомодным мундштуком из слоновой кости. Дорогая, пафосная привычка, от которой несло за версту деньгами и высокомерием. Воняло от него не дешевым табаком, а дорогущим одеколоном «Ночной хищник» – любимым парфюмом столичных щеголей и дипломатов. Наши местные алкаши так не пахли. Наши местные алкаши вообще ничем, кроме перегара, не пахли.

– Капитан Светлов, – человек улыбнулся. Улыбка у него была вежливая, как у дантиста, который собрался сверлить вам абсолютно здоровый зуб, да еще и без анестезии. – Рад видеть вас в добром здравии. Вы почти не изменились. А это, полагаю, ваш отпрыск? Михаил?

– Он самый, – процедил отец, не опуская оружия и держа палец на спусковом крючке. – Ты какого черта здесь делаешь, Ветров? Тебя ждать должны были в аду лет пять назад, не позже. Там, говорят, очереди на вход нет?

Вит Ветров рассмеялся. Смех был приятный, бархатный, прямо как в старые добрые времена, до того как он нас предал. Так смеются люди, у которых совесть если и есть, то она давно продана на галактическом аукционе, а все вырученные деньги благополучно пропиты в барах на Центральной станции.

– Ад, мой дорогой Павел, сейчас переполнен. Там огромная очередь из имперских бюрократов. Пришлось временно задержаться в мире живых, – он перевел взгляд на меня. – Похож. Тот же взгляд исподлобья. Ты смотри, парень, не повторяй ошибок отца. Он слишком доверчивый для нашего жестокого мира.

– Руки убери от ребенка, – рыкнул отец, делая шаг вперед и угрожающе вскидывая автомат. – Ты зачем пришел? Деньги принес? Долг за пять лет? С процентами? Ты знаешь, сколько мы из-за тебя нервов потеряли?

Ветров затушил сигарету о подошву своего начищенного до зеркального блеска ботинка и, достав платок, завернул окурок и спрятал в карман. Педантичный гад. Чистоплюй.

– Долг, – Ветров задумчиво покачал головой. – Долг – понятие растяжимое. Особенно в нашей галактике. Я принес не деньги. Я принес предложение. Гораздо более ценное, чем жалкие полмиллиона.

– Отправь свое предложение в космос в открытом конверте. Или засунь себе знаешь куда?

– Павел, Павел… – Ветров покачал головой, как школьный учитель, разочарованный в самом тупом ученике. – Не будь ребенком. Тот груз… он был особенным. Я не мог его тогда доставить, потому что за ним охотилась вся Имперская служба безопасности. Если бы я пришел на «Балтику», нас бы всех расстреляли прямо в доке, без суда и следствия. Я спас вам жизнь. Неблагодарные.

– Спас? – отец побелел от злости так, что я испугался, как бы его удар не хватил прямо здесь, на этом грязном пирсе. – Да нас после твоего «спасения» пять лет из-под полы искали! Нас чуть не посадили в тюрьму на пожизненное! Мать ушла из-за этого! Ты нам жизнь сломал, гад!

– Это уже лирика, – отмахнулся Ветров, явно теряя терпение. – Женщины приходят и уходят, а долги, как известно, остаются. Но я не об этом. У меня есть информация для вас. Горячая. Прямо сейчас, на военном причале, стоит крейсер «Ястреб».

При этих словах отец вздрогнул так, будто его ударило током. Даже в темноте было видно, как дернулся его кадык.

– «Ястреб»? – переспросил он осипшим голосом. – Коршунов здесь?

– Здесь, – кивнул Ветров, довольно улыбаясь. – И он ищет груз. Тот самый, что я не доставил пять лет назад. И знаешь, что самое смешное? Он думает, что груз до сих пор у тебя. Что ты его прячешь все эти годы.

– Это бред! Сумасшедший дом! – выкрикнул я, не выдержав этого цирка.

– У нас ничего нет! Мы еле концы с концами сводим, жуем бабушкины пирожки и мечтаем о колбасе!

– Милый мальчик, – улыбнулся мне Ветров своей стоматологической улыбкой.

– Коршунову плевать на факты. Ему нужен козел отпущения. Ему нужен тот, кого можно эффектно расстрелять перед уходом, чтобы показать Империи: «Я всё контролирую, я навел порядок в этом гадюшнике». А вы, Светловы, – идеальная мишень. Бедные, злые, с дырявым кораблем и кучей проблем. Никто и не заметит вашего исчезновения.

Отец молчал. Я видел, как в его голове лихорадочно крутятся шестеренки, перебирая варианты. Бежать? Не успеем – крейсер на орбите засечет. Драться? Против целого крейсера «Ястреб» с одним плазменным автоматом и дедовой кофеваркой? Смешно.

– Чего ты хочешь? – тихо спросил отец, глядя куда-то в сторону, на темную воду канала.

– Хочу помочь старым друзьям, – Ветров развел руками в театральном жесте. – У меня есть доступ к документам порта. Я могу вывести «Медузу» из дока без сканирования. Прямо сейчас. У вас же есть заказ? Рейс на «Балтику-7»? Отлично. Летите. А я задержу Коршунова. Скажу, что вы ушли в другую сторону. Выиграю вам время. Пару часов, не больше.

– И что тебе за это будет? – спросил я, чувствуя подвох каждой клеткой своего тела.

Ветров посмотрел на меня с неожиданным интересом. Как на говорящую собаку или на таракана, который вдруг заговорил человеческим голосом.

– А ничего, парень. Это будет мой подарок вам. За старую дружбу. Искупление, если хочешь. Считай это моим путем к свету.

– Ты врешь, – выдохнул отец, и в его голосе звучала смертельная усталость. – Ты всегда врешь, Вит. Ты не способен на бескорыстие. Ты родился с гнильцой.

– Возможно, – легко согласился Ветров, доставая новую сигарету. – Но выбора у тебя всё равно нет. Либо рискнуть и улететь сейчас, либо через час здесь будет Коршунов со своими головорезами, и тогда наш разговор будет проходить в его излюбленном формате: ты прикован наручниками к стулу, а он прижигает тебе пятки паяльником и интересуется твоим здоровьем. Он очень любит долгие, душевные беседы.

Где-то вдали, со стороны военного сектора порта, завыла сирена. Звук нарастал, становился все более зловещим. Это был не вой полицейской сирены. Это был вой имперских истребителей, которые делали облет периметра перед вылетом на задание.

– Решай, Павел, – поторопил Ветров, закуривая. – Время – деньги. А деньги, как известно, – это жизнь. Особенно в нашей ситуации.

Отец посмотрел на меня. В его глазах я увидел то, чего не видел никогда за свои девятнадцать лет – настоящий, животный страх. Не за себя. За меня.

– Михаил, – сказал он жестко, не терпящим возражений тоном. – Бегом на корабль. Запускай двигатели. Прогревай всё до упора, до красноты. Мы улетаем. Живо!

– Но пап…

– Бегом, я сказал!

Я рванул с места, как спринтер на Олимпиаде. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Когда я уже вбегал в грузовой отсек «Медузы» (дверь была гостеприимно открыта), я на секунду оглянулся. Отец и Ветров стояли друг напротив друга на темном пирсе, освещенные только зловещим синим светом дрона, как два боксера перед решающим, смертельным раундом. А в черном небе, разрезая тучи огнями двигателей, уже садился на площадку тяжелый десантный бот с эмблемой «Ястреба» – хищная птица, сжимающая в когтях целую планету.

Час пробил. Часы Светловых пошли в обратную сторону.

– Ну давай, старушка, – прошептал я, забегая в рубку и погладив пульт управления, покрытый слоем вековой пыли и дедовых инструментов. – Не подведи. Тряхни стариной. Покажи этим выскочкам на «Ястребе», что такое настоящий, проверенный годами металлолом.

Двигатели загудели с непривычной мощностью, выпустив из выхлопных труб огромное облако пара и копоти, от которого, наверное, задохнулся бы целый квартал. Ржавая посудина вздрогнула всем своим многотонным корпусом, как старый, больной, но очень злой пес, и начала медленно, со скрипом и лязгом, подниматься над пирсом «Придурок», обрывая швартовы, которые с громким плеском упали в воду. В иллюминатор я видел, как отец бежит по трапу, перепрыгивая через три ступеньки, и машет мне рукой, чтобы я не ждал. Ветров стоял на причале и тоже махал рукой. Прощался. Или прощался, или подавал сигнал наводчикам. Я не знал. Да и знать не хотел.

– Взлетаем! – заорал отец, влетая в рубку и вытирая пот со лба промасленной тряпкой. – Полный вперед! Набирай высоту! Уходим в зону отчуждения!

– Есть полный вперед!

«Медуза» взревела всеми своими старыми, прокуренными, промасленными двигателями, которые, кажется, работали на чистом энтузиазме и бабушкиных пирожках, и мы рванули в черное, холодное небо, прочь от догорающих огней родного Кёнигсберга, прочь от Старой Земли, которая через какие-то сутки должна была стать просто элитным курортом для богатых бездельников с Альфы Центавра.

Я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на планету, где родился и вырос.

Внизу, среди хаотичных огней порта, зажглась яркая, ослепительно белая точка. Это «Ястреб» включил свои мощнейшие прожектора и начал сканировать периметр. Нас искали. И, судя по той бешеной скорости, с которой десантные боты поднимались в воздух, находили очень быстро.

– Пап, – сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но он предательски срывался на фальцет. – А чего мы такого ценного везем? Что этому психованному ястребу от нас нужно?

Отец посмотрел на меня. Тяжело, устало, с какой-то обреченностью.

– А черт его знает, сынок. Ветров тогда, пять лет назад, сказал, что груз в трюме и лежит с тех пор. Я даже не проверял. Боялся.

– А может, пора? – предложил я. – Хуже уже не будет.

Отец хмыкнул, кивнул, и мы вместе пошли в трюм. По пути я захватил дедов мощный фонарь.

Там, в самом дальнем, темном углу трюма, за ящиками с сухпайком времен прошлой войны и старыми, проржавевшими запчастями от реактора, стоял контейнер. Маленький, титановый, с электронным кодовым замком. На боку его была отчетливо видна надпись, выбитая лазером: «Собственность Имперской службы безопасности. Изъято при обыске. Дело № 24601. Особо ценный груз. Не вскрывать без личного распоряжения императора».

– Ничего себе наследнички, – присвистнул я, чувствуя, как холодеет спина. – Нам такой подарочек от бывшего друга. Прямо бомба замедленного действия.

– Открывай, – скомандовал отец, и голос его звучал глухо.

Я ввел код, который мне шепнул на ухо Ветров перед взлетом. 1-9-7-8. Год рождения моего прадеда. Замок мелодично щелкнул. Крышка медленно, с шипением гидравлики, поднялась, выпуская струю холодного, как дыхание смерти, пара.

Внутри, на бархатной подложке кроваво-красного цвета, лежал… камень. Большой, размером с кулак здорового мужчины, мутно-янтарного цвета, с какими-то разводами и прожилками. А внутри камня, застыв навечно, замер огромный жук. Самый обычный, наверное, жук-древоточец, только размером с хорошую мышь. Необычный. Слишком большой. И слишком… живой. Казалось, что он смотрит прямо на нас сквозь миллионы лет, сквозь толщу янтаря.

– Янтарь, – выдохнул я разочарованно. – Кусок янтаря с дохлым тараканом. Из-за этого старого ископаемого нас чуть не убили? Коршунов из-за ЭТОГО готов жечь нам пятки паяльником?

Отец молчал. Он смотрел на камень, и в его глазах загоралось что-то странное, чего я никогда раньше не видел. Какой-то древний, первобытный страх пополам с благоговением.

– Это не просто янтарь, Михаил, – сказал он наконец, и голос его звучал как у зомби. – Это… это легенда. «Янтарная тюрьма». Дар Золотых Королей. Говорят, в нем не просто дохлый жук. В нем – кровь. Кровь древних богов. Тех, кто правил галактикой задолго до появления людей.

– Красивая сказка для пьяных космодесантников.

– Может быть, – кивнул отец, не отрывая взгляда от камня. – А может быть, самая страшная правда в этой галактике. Но сейчас это не важно. Сейчас важно то, что за нами идет сам Коршунов. А этот камешек… он стоит столько, что мы могли бы купить себе небольшую планету. Или развязать войну, от которой содрогнется вся Вселенная.

Он с силой захлопнул крышку контейнера, прерывая это гипнотическое зрелище.

– Спрячь его в тайник. Под полом, за реактором, в том схроне, где дед держит свои запрещенные запчасти. И не вздумай никому рассказывать, даже бабушке. Пока.

Я кивнул, взял тяжелый контейнер и понес его в самое сердце нашего старого корабля.

А за кормой, среди бесконечного множества холодных звезд, разгоралась новая, яркая, стремительная. Она двигалась. Быстро. Слишком быстро для обычной звезды. И слишком прямо на нас. «Ястреб» капитана Коршунова вышел на охоту. И на этот раз добыча была обречена.

Глава 2. Семья Светловых: три поколения космических неудачников

«Генеалогическое древо Светловых больше напоминает карту боевых действий: сплошные стрелки, пунктиры, разрывы и сноски «пропал без вести», «взорвался», «сидит». Но корни у него крепкие. Потому что держатся они не на крови, а на бабушкиных пирожках».

– Из семейного альбома с примечаниями деда Игната.

Когда за тобой по пятам гонится псих с целым имперским крейсером, а в трюме лежит камень, способный если не развязать галактическую войну, то уж точно обеспечить тебе пожизненный срок в самой страшной тюрьме галактики, самое время поговорить о родственниках. Потому что если уж подыхать, надо хотя бы знать, чьи гены будут размазаны по стенкам звездолета в виде неравномерного слоя.

Семья Светловых – это не просто группа людей, объединенных общей фамилией и любовью к дешевому пиву. Это диагноз, передающийся по наследству с той же неумолимостью, что и склонность к облысению или хронический оптимизм в безвыходных ситуациях. Три поколения космических бродяг, три характера, три совершенно разных способа не сдохнуть в мире, где даже вакуум дружелюбнее, чем имперский налоговый инспектор с похмелья.

– Михаил, мать твою за ногу, держи курс на пояс астероидов! – рявкнул отец, влетая в рубку с открытой банкой пива в одной руке и ржавым, но заряженным пистолетом в другой. – Там мы сможем затеряться среди камней, как иголка в стоге сена!

– Пап, ты в своем уме?! – заорал я в ответ, вцепившись в штурвал так, что костяшки пальцев побелели. – Там же радиация фонит так, что наши дети родятся с тремя головами! Там метеориты носятся с бешеной скоростью! И там полный ноль гравитации! Мы там затеряемся буквально – нас просто разберет на атомы!

– Не ной! – рявкнул отец, хлебнув пива и довольно рыгнув. – Дед всегда так делал, когда за ним гналась марсианская полиция!

И тут я понял, что мы, возможно, спасены. Потому что если дед так делал – значит, либо мы выживем и будем вспоминать это приключение с улыбкой, либо умрем, но умрем красиво, под музыку и с фейерверками. Дед вообще был мастером эффектных, кинематографичных смертей, которые почему-то каждый раз заканчивались грандиозным спасением, бутылкой его фирменного самогона и рассказом, который длился до утра.

Дед Игнат в этот момент сидел в своей каюте, которая одновременно являлась мастерской безумного изобретателя, складом старого хлама, который «еще пригодится», и личной пивной. Ему было уже хорошо за девяносто, но он не признавал цифр. Он носил окладистую седую бороду, как у классического попа или Карла Маркса (в зависимости от освещения), и матерился так виртуозно и заковыристо, что у имперских дроидов от такого лексикона плавились предохранители и начинали искрить процессоры. Когда мы с отцом ворвались в его каюту без стука, дед как раз пытался припаять самодельный реактивный ускоритель от детской игрушки к своей любимой кофеварке, которая уже и так была нафарширована разными улучшениями до предела.

– Дед! – выпалил я, падая в продавленное кресло, из которого торчали пружины. – За нами гонится Коршунов на своем «Ястребе»! У нас в трюме лежит какой-то древний артефакт, из-за которого нас хотят убить! И мы сейчас летим в пояс астероидов, чтобы спрятаться от целого крейсера!

Дед поднял на меня глаза, в которых плясали бесенята. Трезвый он был в данный момент или пьяный – определить никогда не удавалось с точностью. Скорее всего, он находился в уникальном, им же самим изобретенном состоянии, которое называл «боевая готовность номер ноль», то есть и то, и другое одновременно, с легким привкусом вдохновения.

– Коршунов, говоришь? – переспросил он, небрежно откладывая раскаленный паяльник прямо на стол, где он прожег очередную дыру. – Это который на «Ястребе»? Мерзавец еще тот, я его хорошо знаю. Вернее, знал его папашу. Тот тоже был первостатейный мерзавец, но пил, надо отдать должное, исключительно хороший, выдержанный коньяк, а не эту синтетическую бурду. А сынок – говно, а не человек. Предпочитает синтетическую дрянь из торговых автоматов.

– Дед! – простонал я, хватаясь за голову. – Сейчас совершенно не время и не место обсуждать гастрономические и вкусовые предпочтения врага! Нас через пять минут либо расстреляют из главного калибра, либо возьмут на абордаж и будут пытать!

– Не убьют, – спокойно, даже с какой-то ленцой, заявил дед, с кряхтением вставая и потягиваясь так, что захрустели все его древние суставы. – У меня есть план. Гениальный.

– План? – отец поперхнулся пивом, и оно пошло носом. – У тебя никогда не было планов, дед. У тебя была только безбашенная интуиция, запредельная наглость и мой самогон. Это не план, это авантюра чистой воды.

– Это и есть план! – наставительно поднял вверх указательный палец дед. – Самый лучший план – это отсутствие плана. Импровизация, сынок, царица полей и космоса! Сейчас мы включим наши мощнейшие глушилки, которые я вчера дособирал из старого тостера, нырнем в этот гребаный пояс поглубже, а там – как карта ляжет. Авось пронесет.

– Гениально, – вздохнул я с нескрываемым сарказмом. – Прямо курс молодого бойца в академии имперского флота. Стратегия, достойная полководца.

Но дед уже не слушал моих причитаний. Он самозабвенно колдовал над своей кофеваркой, которая вдруг загудела на высокой, неестественной ноте и, прежде чем дед успел нажать кнопку отключения, с оглушительным треском выдала мощную струю плазмы прямо в низкий потолок каюты. В рубке тут же заверещала пожарная сигнализация, замигали красные лампочки, и из вентиляции повалил едкий дым.

– Не обращайте внимания! – радостно замахал руками дед, довольно улыбаясь. – Это она просто тестируется! Проверяет боеготовность!

– Что она тестирует, дед?! – заорал я, пытаясь перекричать вой сирены. – Нашу способность сгореть заживо в собственной каюте до того, как нас подстрелят имперцы?

В этот самый драматический момент в рубку величественно, как линкор на всех парах, вплыла бабушка. Бабушка Зина – это была женщина-легенда, перед которой трепетали не только мы, но даже матерые пираты с Ориона, известные своей жестокостью. Потому что бабушка не просто готовила – она творила самую настоящую, безумную магию на кухне. Ее борщ мог воскресить мертвого после тяжелого ранения, а ее фирменный самогон однажды использовали как высокооктановое топливо для истребителя, когда закончилось штатное горючее. Истребитель не только долетел до базы, но и развил скорость, вдвое превышающую паспортную. Правда, пилот потом месяц лечился от тяжелейшей алкогольной интоксикации, но пилоты вообще неженки, что с них взять.

– Что за шум, а драки нет? – бабушка невозмутимо вытерла руки о фартук, на котором было крупно вышито «Космос – наша кухня, а вы все – просто продукты». – Я там на камбузе вторые котлеты дожариваю, а у вас тут, я смотрю, локальный апокалипсис в самом разгаре. Пожар, что ли?

– Ба! – выпалил я, чувствуя себя маленьким мальчиком. – Мы умираем! За нами гонится Коршунов, у нас в трюме бомба замедленного действия в виде камня, и дед только что прожег дыру в потолке!

– Ну и что? – философски заметила бабушка, ничуть не впечатлившись. – Все мы там будем, такова жизнь. Но перед смертью надо обязательно поесть. Котлеты стынут, а еда в холодном виде теряет все свои полезные свойства. Пошли на камбуз.

Отец схватился за голову обеими руками. Я – за штурвал, который начинал вибрировать от напряжения. Дед – за свою дымящуюся кофеварку, которая теперь извергала не плазму, а какой-то густой желтый дым с отчетливым запахом валерьянки, видимо, пыталась нас успокоить.

– Бабушка! – попытался я втолковать ей прописные истины. – Коршунов! Крейсер! Пушки! Смерть! Понимаешь?

– Ах, этот… – бабушка небрежно махнула рукой, как будто отгоняла надоедливую муху. – Да он же, говорят, по женской части полный импотент. Мне его мать, царство ей небесное, когда-то по пьяни рассказывала, они моей двоюродной сестре были. Так что не дрейфьте, мужики. Главное – не давайтесь ему в руки, а то он злой потому что, комплексует. А так – ничего страшного.

Я застонал в голос. Наша семья была единственной во всей известной галактике, где даже самый страшный и могущественный враг обсуждался исключительно в контексте его мужской несостоятельности и семейных тайн. Это был наш фирменный метод психологической защиты.

– Так, хорош балагана! – отец, наконец, взял себя в руки и вернул командный тон. – Хватит обсуждать потенцию Коршунова! Михаил, уходим резко влево, к тому большому астероиду, что похож на картофелину! Дед, вырубай свою адскую кофеварку к чертовой матери, она нам сейчас весь корабль спалит вместе с нами! Бабушка… бабушка, просто иди молись, если умеешь. Или котлеты жарь. Но без фанатизма.

– Я лучше котлеты дожарю, – обиженно поджала губы бабушка и с чувством собственного достоинства уплыла обратно на камбуз. – Помянуть вас будет чем. Надеюсь, мясо не подгорит, пока вы тут будете в героев играть.

«Медуза» с отчаянным скрежетом, который, казалось, издавали все ее многочисленные швы, резко нырнула в пояс астероидов. Огромные, размером с многоэтажный дом, каменные глыбы неслись мимо нас в бешеном, хаотичном танце. Автопилот, и так-то не отличавшийся сообразительностью, заверещал как резаный, с трудом уворачиваясь от особо крупных обломков. Я вцепился в штурвал мертвой хваткой, так, что побелели костяшки.

– Слева! – заорал отец, показывая пальцем в иллюминатор.

Я дернул штурвал от себя. Мимо, в каких-то жалких метрах, пронеслась глыба космического льда, чуть не задев нашу и без того покореженную антенну дальней связи.

– Справа!

Новый, еще более резкий маневр. Корабль заскрипел и застонал, как старый, разбитый армянский баян на похоронах.

– Сзади!

Сзади был «Ястреб». Он висел прямо у нас на хвосте, огромный, черный, неумолимый, как сама смерть, и явно не собирался отставать. Его мощнейшие прожектора шарили по астероидам, выхватывая из бесконечной темноты куски камня и льда, и с каждым разом подбирались все ближе к нам.

– Пап, – прошептал я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. – Он же нас видит. Сейчас как жахнет из плазмы…

– Не видит, – буркнул отец, но в его голосе не было уверенности. – У него сейчас радары должны глушиться нашими помехами. Дед, твоя долбаная кофеварка хоть что-то полезное делает, кроме как дыры в потолке жечь?

– Делает! Делает, черт возьми! – гордо и самодовольно ответил дед, неожиданно появляясь в рубке с дымящимся прибором в руках. – Теперь они нас не видят, это раз. Зато мы их видим, это два. И еще, самое главное – я сварил кофе!

Он торжественно, как олимпийский факел, протянул мне большую, закопченную кружку. Кофе был черный, как душа Коршунова, и настолько крепкий, что, казалось, в нем ложка должна была стоять вертикально, не касаясь дна. Я сделал осторожный глоток и чуть не выплюнул все обратно. Во рту, казалось, взорвалась целая сверхновая звезда.

– Дед, – прохрипел я, чувствуя, как горло обжигает огнем. – Ты туда сахар случайно не забыл положить? Или, может, просто воды добавить?

– Сахар? – удивился дед, как будто я спросил его, не хочет ли он прыгнуть в черную дыру. – А, это. Там не сахар. Там я добавил совсем чуть-чуть обедненного урана-238. Для бодрости, знаешь ли. Чтобы мозги лучше работали в стрессовой ситуации. Не бойся, он почти безопасный, если не глотать кусками.

Я с ужасом посмотрел на кружку в своей руке. Кружка в темноте рубки светилась мягким, изумрудно-зеленым светом, отбрасывая жутковатые тени на лица.

– Красиво, – сказал я обреченно. – Я теперь, получается, буду светиться в темноте, как новогодняя елка. Меня Коршунов за сто километров в открытом космосе увидит, даже без радара.

– Не увидит, – успокоил меня дед с абсолютной уверенностью. – У него сканеры настроены на стандартные, бытовые частоты. А ты, если выпьешь, будешь светиться в гамма-диапазоне. Это вообще никто не смотрит. Слишком хлопотно.

Я допил кофе одним глотком, чувствуя, как по телу разливается приятное (или не очень?) тепло. Бодрость действительно появилась неимоверная. И легкое, приятное головокружение. И дикое, непреодолимое желание жить, бороться и побеждать, несмотря ни на что, даже вопреки законам физики и логики.

– Смотрите! – вдруг закричал отец, тыча пальцем в тактический экран.

«Ястреб» неожиданно начал менять курс. Он медленно, как бы нехотя, разворачивался и уходил в противоположную сторону, к большому скоплению астероидов, где даже радары захлебывались от помех