Утраченный завет. Витязь.
Глава 1
Глава 1. Твердянка.
Дорога спускалась вниз и терялась в зарослях леса и луговой травы. Растрескавшаяся местами под солнцем земля уже несколько недель не видела дождя. То там, то здесь, накатанные колесами телег черные проплешины ее, помятые отпечатками копыт быков и лошадей, укрывались густой лесной травой, часто заселённой подорожником. Этот участок ее проходивший сквозь язык леса, что близко рос к полям, лежащим чуть выше низины, заросшей лесом, что подступал со стороны реки, полого спускаясь в низину к лугу.
Солнце клонилось к закату и жар его медленно сходил на нет, впитываясь в землю и мягко растворяясь в сумраке леса, полян и вырастающих на глазах теней. Которые тянулись от холмов, преграждающих путь дневному свету. Небо было чистое и синее, местами украшенное величественно ползущими по небу кучевыми облаками.
Стояла середина июля – время жатвы. Во всех окрестных подворьях началась страда – время тяжелой работы, но такой милой простому крестьянскому сердцу - видеть и ощущать всем своим существом и душой результаты своего труда.
Год выдался урожайным – дождливые, в меру, конец мая и июнь напитали всходы силой и налили плотные колосья. Уже половина урожая была собрана, но работный люд торопился поскорее его убрать – не принесло бы дождей. Оттого и не прекращались работы в полях с первыми лучами солнца и до самого вечера. Выезжали еще за темно, а возвращались, как диск солнца клонился к закату – нужно было позаботиться о домашней живности и приготовить еду на следующий день.
Старая, почерневшая от пыли и солнца телега, запряженная двумя быками, скрипя колесами, так что слышно было за полверсты, спустилась по дороге в пролесок, спасаясь от солнца в тени деревьев. Уставшие и мучимые жарой быки, неспешно шли знакомым маршрутом к дому. Периодически раздавалось щелканье хвостов о спины и бока – быки сгоняли назойливых насекомых – мух, слепней и оводов, что весь день не оставляли их в покое, сопровождая всюду, где бы они не были.
Семен с женой Настасьей и сыном Тимофеем держали путь в деревню с полей. Больше половины урожая было скошено и увязано в снопы, дожидавшиеся молотьбы.
На сердце Семена было легко и весело, несмотря на усталость до внутренней мелкой дрожи, донимавшей его тело. Он сидел на краю телеги управляя быками.
Льняная рубаха его, местами потертая, покрылась грязными пятнами смешавшегося с пылью пота, начинавшего подсыхать.
Семен был из селян, по ремеслу своему ратай (земледелец). Крепкий мужик с тёмно-русыми волосами, открытым взором больших карих глаз, словно удивленно глядящих на мир из-под густых бровей. С мощным торсом и большими, натруженными с детства руками, покрытыми мозолями, он был ярким представителем своего сословия. Простой мужик, прямой в своем мнении и шумоватый в разговоре, любящий хорошую беседу и честный дружеский спор. В котором стоял на своем до последнего. Он от души любил свою жизнь и был доволен своей участью, а на все невзгоды и трудности всегда махал рукой – дескать переживем и справимся, где наша не пропадала.
Жена его Настасья, единого с ним года рождения была голубоглазой и светловолосой, улыбчивая, добрая хозяйка и крепко привязанная всем естеством своим к семье и единственному, пока сыну Тимофею, одиннадцати лет от роду. Примостившись, сзади, на самом краю телеги, она плела косу из свежесрезанных колосьев пшеницы, видно в тайне мечтая о дочке, которой бог пока не дал. И время от времени окликивала Тимошку, что бегал у едущей телеги, временами пропадая в лесу по обочинам дороги. Детский организм его с восторгом воспринимавший все вокруг, вмиг прогонял усталость от работы, когда дело касалось игр. Энергия била в нем ключом.
- Тимоша, где ты?
- Тут, я мам, тут! – раздавался тогда голос из-за ближайшего дерева, и сорванец неожиданно выскакивал из-за кустов, чтобы через миг там вновь исчезнуть.
Семен ехал молча, погруженный в свои мысли, он предвкушал тот момент, когда рассчитается с купцом Феофаном у которого взял ссуженные ему деньги в прошлом году и повесил на себя холопье ярмо, пока не рассчитается с долгом. Таких как он была почитай все их селение, кроме прочих – торговых, да ремесленных. Из-за неурожайного прошлого года вынуждены были мужики, свободные по праву рождения земледельцы, пойти с поклоном к купцу, чтобы протянуть, тот злой дождливый год сгубивший на корню посевы. В этом же году зерно взошло в изобилии, что и наполняло душу Семена радостью и покоем.
Вот проехали малое озеро, затерявшееся под ветвями старых, обросших мхом, вязов и ив. Откуда ни возьмись выскочил Тимошка.
- Лови, мам!
Настасья взвизгнула, аж подпрыгнув в телеге, подобрав под себя ноги – большая серая жаба, брошенная в нее Тимофеем, пролетела совсем рядом, несколько раз квакнула, и в несколько прыжков преодолев, поперек, телегу, плюхнулась где-то в траве. Она с детства боялась лягушек и жаб – испытывая к ним не прошедшее с годами отвращение и природный страх.
- Тимошка! Вот я тебе задам трепки, баловник! – и она для вида разогнала за ним ловко спрыгнув с телеги. Тимофей с легкостью убежал от нее, а удалившись на безопасное расстояние запрыгал на месте – гримасничая и весело смеясь, довольный что напугал мать.
Семен добродушно посмотрел на них, улыбнулся и снова вернулся к быкам и дороге.
Метров через двести по левую сторону появился старый разломанный по середине вяз, один ствол которого обломившись лежал на земле и часть его была обуглена.
Высохший от старости, он стоял несколько обособленно от основного массива леса, и дорога проходила мимо него. Когда телега поравнялась с ним, Настасья испуганно стала креститься, бормоча про себя слова молитвы.
- Ты опять за свое? – укоризненно сказал Семен.
- Тебе бы тоже не мешало, от греха подальше! – ответила Настасья, - место, то, какое нехорошее… Не могли вкруг него дорогу проложить что ли? Как едешь мимо, так и трясёшься – доедешь или нет. Вдруг какую напасть притянет?
- Доедешь! Ты меньше баб в деревне слушай, глядишь спать ночами крепче будешь. Они понапридумывают сказок, а ты веришь! Уши распускаешь!
- Чур меня! Ты, что такое говоришь? Сам не хуже меня знаешь, что это ведьмино дерево! Проклятье на нем. Не одну девку, сказывают оно извело. Да, как гроза случается, так молния в него постоянно бьет. Видать гнев господин на него изливается, а может колдовство тот огонь небесный и притягивает!
- А-а-а-а., - махнул рукой Семен, не желая более спорить с ней. Все одно бесполезно.
Про старый, пожженный молниями вяз, в Твердянке действительно ходили нехорошие разговоры. Одна из деревенских легенд, каких много. Сказывали, что когда-да то, точно не известно, когда, под этим деревом в грозу убило ведьму. И теперь место это приносит несчастье. Особенно это касается молодых и не замужних девушек. Кто после заката мимо этого места пройдет тот пропадет. Так же сказывали, что в год смерти ведьмы много девок молодых будто б там повесилось. Поэтому почти все в деревне проходя мимо по дороге крестились и читали молитву дабы отвести от себя злые чары.
От ведьминого дерева до селения ехать не более четверти часа. Дорога, поплутав по лугу поднималась в гору и вот тут-то, на холме и притаилась деревня Твердянка, в аккурат посреди торной дороги, что вела в город Киж.
Въезд в поселение преграждали тяжелые дубовые ворота на железных петлях, давно не смазанных и оттого жутко скрипучих, настолько, что, когда их отворяли и закрывали, скрежет стоял на добрых полдеревни. Благо случалось это дважды в день – рано утром и с заходом солнца. С наступлением ночи в деревню можно было попасть только, позвонив в колокол, что был прилажен у столба.
Слева и справа от ворот частокол, местами покосившийся, но все еще исправно торчащий острием в небо метра на два с половиной.
Такая ограда была не длинной – метров по двадцать в каждую сторону, обозначая въезд в деревню. Собственно, ворот было двое – на въезде и выезде из Твердянки. Дальше по краям селения частокола не было вообще, только ограды крестьянских дворов да базов для выгона и содержания скотины. Деревня была небольшой, дворов пятьдесят. На въезде со стороны луга, за частоколом была сторожевая башня, ладно срубленная из бревен. В центре деревни церквушка, колодец, а на противоположной стороне дороги постоялый двор, что держал урядник Аким. Рядом с дорогой дома побогаче – цельно срубленные избы, украшенные каждая на свой лад. Вглубь деревни уже жилища по проще, в основном полуземлянки с двускатными крышами, тесно стоящие с узкими переулками меж ними.
Управлял селением дьякон Иоакин, представитель власти гражданской и церковной, с начальником стражи Вольгой, да небольшим деревенским вече, состоящим из купцов, сборщика податей и селян побогаче, что имели большие наделы земли в собственности и могли позволить нанять людей, да имели закупов и холопов.
В целом деревня была не из бедных, что обуславливалось близостью города Кижа, да то, что стояла она на дороге ведущей в него.
Посему и гарнизон здесь был небольшой. Всего шесть воинов уже доживающих свой век и непригодных ни для битв, ни для походов. Опасаться было нечего – до города всего-то верст двенадцать не более. Но на всякий случай имелась и сложенная поленница, на возвышенности, чтобы зажечь сигнальный огонь в случае надобности.
Быки, хоть и изрядно замедлив шаг на подъеме, все же прошли через распахнутые ворота и телега въехала в деревню.
- Здорово, Фома! – крикнул Семен, стоящему на башне стражнику, махнув при этом приятельски рукой. Тот, лишь кивнул в ответ. В Твердянке все друг друга хорошо знали, поэтому уставший за день страж Фома уже не тратил силы на разговоры, а только молча кивал в знак приветствия.
С рассвета и до самого заката, пока не запирались ворота на засов, воины поочередно несли службу на вершине сторожевой башни. От куда хорошо просматривалась дорога, да и весь луг на несколько верст. Впрочем, как и каждому пришлому идущему по дороге было видно, что деревня охраняется. Пост был организован больше для вида.
Фома, изнывая от дневной жары, пытался спрятаться за тенью столба. Позади него, на деревянном перекрестье, висела кольчуга и шишак, аккуратно уложенные сулицы, колчан со стрелами, лук, два боевых топора, палица на длинной рукояти, да каплевидный шит, что используют пешие воины, находились здесь же. Все было чинно закреплено и разложено, на случай проверки, содержалось в чистоте и порядке, да раз в неделю, старшина Вольга заставлял чистить их дабы не допустить ржавчины и добиться блеска. Сам Фома сидел на деревянном пне, который с земли видно не было и создавалось впечатление, что стоит на вышке и исправно несет службу. Выработанная годами привычка, позволяла ему даже вздремнуть в этом положении не привлекая внимания.
Ему шел уже шестой десяток, времена битв давно отгремели, теперь только немощь, полнеющее с годами тело, да отдышка, как заберется на вышку по лестнице.
На нем была белая льняная рубаха с открытым воротом, что закрывала густая уже напрочь седая борода, штаны да лапти. Поверх рубахи одет колонтарь. Прислонённое рядом копье, торчало наружу, острием в сторону дороги.
Рядом на чурке поменьше располагался бурдюк с водой, краюха хлеба, да с пяток яблок. Все это не было заметно стороннему наблюдателю, а воину на страже позволяло скоротать время.
Всего воинов в деревне было шестеро, да старшина Вольга, что командовал ими. Все отставники уже в годах. Самому молодому минуло уже 58 годков. Участью своей они довольны были страшно. Не бросили их на старость лет, при деле все вроде, на довольствии. Да местный люд их каждый на свой лад, по достатку, подкармливал и дьякон привечал. Что уж говорить и от Акима – хозяина постоялого двора, им перепадало и от купцов проезжих. Время свое они проводили сидя на страже, дружеских застольях, рыбалке, то промышляли бортничеством, ставили силки на мелкую зверушку, да вспоминая по вечерам былые походы, ратные подвиги, да интересные истории коих повидали и услышали за свою долгую жизнь немалое количество. Чем и тешили порой и детей малых и прочий люд – рассказами.
Семен, как въехали в деревню, оживился, равно как и Настасья с Тимофеем. Окидывая взглядом все вокруг, стараясь не упустить ни малейшей детали, он силился разом выхватить все, что могло произойти в деревне за день.
Вот народ начал толпиться у колодца, а кто и просто обсудить прошедший день, из тех, кто пошустрее, да успел уже управиться по хозяйству, или отложил часть дел на потом лишь бы успеть пообщаться, поглядеть на пришлый люд, что останавливался здесь на постой, откладывая визит в город Киж на завтрашний день.
Все ж здесь и дешевле было и вольнее. Не такие строгие порядки как в самом граде.
Зачастую вечером и торговля шла вдоль постоялого двора – всегда была возможности, продать, что-нибудь заезжим: грибы, ягоды, шкурки, сало, мед, яблоки, пироги и рыба – все шло в торг.
В иную пору, когда не было страды, по понедельникам проходил в Твердянке и базарный день, когда не продавшие часть товара купцы, возвращались с Кижа, да по бросовой цена распродавали остатки.
Вот и купцы, возглавляемые Феофаном, прибыли на постой с товаром. Договорившись обо всем, они направились к Акиму столоваться, после долгого пути. Феофан же, оставив их направился к церкви, навестить Иоакина. Кстати сказать, имя это он сам себе взял, как прибыл в Твердянку, в миру же звался некогда Федот. Однако тут же менялся в лице, угрюмо молчал и бросал такие злобные взгляды, ежели кто из пришлых, признавал его. Тогда он крестился, плевал под ноги и глаголил, что знать сего имени не знает, а путника видит впервые, обознался видимо.
Перездоровавшись с доброй половиной деревни, Семен с семьей наконец свернули влево с дороги и пропетляв немного меж подворий добрались, наконец до своего дома.
Остановив быков перед воротами – связанными из жердей, Семен спрыгнул с телеги, спешно отворил загородь, и взяв одного из них по уздцы повел к навесу в задней части двора. Быки, почуяв дом, зашагали веселее, зная, что их распрягут и работа на сегодня закончена, спеша в тень навеса к корыту с водой.
- Настасья, бегом за водой к колодцу! Тимошка, глянь, что там хозяйство, да пшеницы подсыпь! И мать скорей догоняй подсобишь ей с водой! За день то все теперь попили. Я с быками закончу, да к вам подойду.
- Хорошо, пап! – ответил Тимошка и побежал на баз. Там располагались амбар, и сараи для животины. Построены они были так же, как и изба – полуземлянки с невысоким потолком, только односкатные, да огороженный жердями выгул.
Правда начиная с весны и до поздней осени, что коровы, что свиньи и конечно куры – вся обязательная живность, что являлась неотъемлемой частью жизни земледельца на селе, гуляла сама по себе где ей вздумается. Но, приученные изначально, всегда к вечеру возвращались домой.
Туго приходилось только зимой – вот когда был нужен настоящий уход и сено, и зерно, и солома для тепла. В остальное же время пропитание они находили себе сами, лишь бы вода была, да немного зерна утром и вечером. Все – и Степан, и Настасья, и Тимошка знали, что делать. Это Степан так, для порядка на правах главы семьи, указания раздавал.
Тимошка пробежался по сараям, снял с гнезд нанесенные за день яйца, пробежал и по укромным местам, где строптивые куры, не желая нестись в гнездах, облюбовали себе места. Добычу свою он отнес на холод – глубоко вырытую землянку, служившую погребом. Набрав в старое деревянное ведро зерна в амбаре, после он пробежал по сараям. Там, где обитали куры, сыпанул прямо на землю, коровам и свиньям в выдолбленные из половин бревна корыта. Да расколол всем несколько тыкв.
Старая свинья с приплодом в пяток молодых поросят (было больше, да не все выжили), как раз зашла во двор со стороны полей, хрюкая и зовя за собой свое потомство.
Настасья, схватив коромысло, да два ведра, направилась сразу на площадь к колодцу. Нужно еще успеть корову подоить да на завтра харч в поле собрать.
Колодцев по деревне было несколько, но самый большой и ближний к их дому– тот что на площади. Управившись с хозяйством за ней поспешил Тимофей, прихватив еще пару ведер. Степан отправился последним, пока распряг и отправил в загон быков, осмотрел двор – все ли на месте?
У колодца толпился народ. Степан еще издали услышал, все нарастающий по мере приближения, гул разговоров, смеха, скрипа ворота колодца и плескания воды. Пробираясь сквозь столпившийся кучками народ, Степан увидел Игната Затейника, окрикнул его и подошел поздороваться.
- Как урожай? – первым делом поинтересовался Степан, - Справно, ли уборка идет?
- Да, слава богу! – довольно ответил Игнат, - Уж больше половины собрали, хорошо сушь стоит. Думаю, поспеем к сроку. В нынешнем годе все нам благоволит. У вас как?
- И у нас также! Я, как приехал с полей, видел Феофан здесь с купцами. Не слышал, чего? Не ходили, ли мужики к нему по долгу разговаривать?
- Сам не был, но Гордей и Епифан, сказывают, что были у него. Сами с поклоном пришли, по долгам пообщаться. Феофан не торопит. Сказал, что уговор в силе и времени дает на уборку сколько нужно, торопить не станет. Похоже дела у него хорошо идут. Довольный он, с товаром на город собирается с купцами. Здесь их целый караван прибыло. Так, что удачно все складывается. Жить будем!
Перекинувшись еще парой слов, Степан распрощался с Игнатом и поспешил к колодцу. Хоть и выстроилась небольшая очередь, но народ менялся быстро.
С громким хлюпом, часто падало в колодец ведро, зачерпывая студеную колодезную воду. Шустро, детвора, что повзрослей, да мужики с бабами, разливали их по ведрам и часто перебирая ногами, торопливо несли воду по домам, чтобы поскорее вернуться на следующую ходку.
Неожиданно разговор селян затих и на мгновение наступила мертвая тишина.
К колодцу подошел путник. Много разных людей бывало в Твердянке ежедневно, но этот разительно отличался ото всех.
Тяжелой походкой, неспешно передвигая ноги, весь он был олицетворением покорности судьбе и презрением ко всему мирскому. Черный плащ с капюшоном, в коих обычно наряжались монахи в непогоду, был пропитан дорожной пылью, часто штопаный суровой ниткой, низ его вытерся и местами превратился в лохмотья.
Несмотря на жару, голова путника была сокрыта капюшоном, через плечо перекинут мешок, подвязанный веревкой – заменял дорожную сумку.
По всему было видно, что это странствующий монах-богомолец, что встречаются на всех просторах Руси, видно порядком нагрешившие когда-то в своей жизни люди и теперь, приняв монашеский сан, отмаливающие грехи свои, поклоняясь святыням.
Поставив ведро с водой на край сруба, Никола, обратился к подошедшему путнику.
- Подходи, испей воды, божий человек. Видать уморился с долгой дороги?
Богомолец, кивнул в знак благодарности, и принял, протянутый ему деревянный ковш с водой.
Пил он медленно, делая частые, но мелкие глотки, на миг замирал и снова припадал губами к ковшу.
Капюшон он сдвинул на затылок, чтобы не замочить его водой. Лицо его было невероятно худое, кожа, иссушенная ветром и солнцем. Глубокие морщины покрывали все его лицо, резко очерченные от въевшейся дорожной пыли. Голова, остриженная наголо, да двухнедельная щетина, разноцветной бороды. Когда он протянул руки к ковшу, то раздался лязг цепи и столпившийся народ с удивлением увидел, что и руки, и ноги его были скованы меж собой цепью. Глаза абсолютно потухшие, смотрели прямо перед собой в землю. Еще раз кивнув в знак благодарности, путник, лишь на миг скользнул взглядом по лицу Николы, отдал ему ковш и направился к церкви.
Первыми заговорили стоящие рядом женщины. Сначала тихо, а потом, по мере того как богомолец отходил все дальше, громче и громче.
- Калика перехожий.
- Да какой калика? Ты калик видела? Этот богомолец простой, а может послушник!
- А как же! Калика это перехожий, как есть.
-Да ты калик не видела! Те скоморохи да балагуры. По осени в Киже были, так там один на площади был. Заросший весь, босой. Глаза бесноватые, все говорил не умолкая, про благую весть. Да потом, про страны заморские и города разные рассказывал.
- Калики разные бывают, - встряла третья, - Мы другого видели. Трое их сразу было. Тихие да степенные. Смотрит тебе в глаза пристально, а как заговорит, то так заморочит – забудешь, как и звать тебя!
- Тю, о чем это вы, кумушки? Калики — это слепцы, обязательно с клюкой и гуслями, по деревням, да городам ходят. Песни поют, да былины сказывают. И старцы все седые. А это самый, что ни наесть монах! И видно обед молчания принял, ишь, ни слова не сказал.
- А вы видели, девки, что в цепях он. Кто ж его заковал? Может разбойник, он?
- Дура, ты, что ли? Какой разбойник? Видишь свободно ходит, никто не пленит его. И наши дружинники его пропустили.
-Да от наших дружинных, есть ли толк. Те войско вражеское не заметят. Пеньки, старые трухлявые. Одно спят, да пьют, толку от них ни на грош!
- У монахов всякие повинности бывают. И цепи те неспроста. Символ это, того что зла он никому не сделает, боле, ни одну тварь живую не обидит, а если кто бить его вздумает или умертвить даже, то противится сему не будет он. Вручил себя в руки господни, да на милость его уповает!
- Ох и жаль мне его бабоньки. Видать груз тяжелый на сердце у него – ноша не посильная, скрутило его как, да глаза потухшие, безжизненные… Аж дрожь меня проняла как взглянула на него. В глаза людям не смотрит. Все в землю, от боли великой видно душа его горит. В аду прижизненно…
- Ляпнешь, тоже! Святой дух в людях таких живет, в раю место ему! Говорят, если благословят они, то благодать тому будет. А чем ноша земная тяжелее, тем дух крепче, так-то.
Богомолец же расположился у крыльца церкви, опёршись спиной о столб, прямо на земле. Постепенно стали подходить к нему люди. Кто краюху хлеба подаст, кто сало, яблоко. Купец Иван Целковый, выйдя с постоялого двора, отдышаться немного после обильной вечерней трапезы с возлияниями, некоторое время наблюдал за ним. Потом подошел близко и бросил под ноги медный грош.
- На коть тебе, да помолись исправно за душу мою.
Немного постояв, но так и не дождавшись ответа, он развернулся и ушел обратно.
Диск солнца совсем скрылся за горизонтом и Твердянку окутала тьма наступившей ночи.
Степан зашел в избу последним. Настасья уже собрала поздний ужин, и Тимошка крутился возле нее, ожидая отца. Плотно поев пшённой каши сдобренной салом и чесноком, Степан заел кислым молоком, а Тимошке Настасья приготовила сласти – печеная тыква с медом и топленым молоком.
Уже затемно умывшись в корыте водой все семейство Степана расположилось спать на застеленных свежей соломой лежаках, расположенных у бревенчатых стен избы вокруг очага. Тимошка смотрел на догорающие в нем угли, чувствуя, как сладкая дрема медленно подкрадывается к слипающимся от ее тяжести глазам. Вскоре он уснул беззаботным детским сном.
На небе рассыпались звезды, и половинка луны начала свое восхождение по ночному небосводу, стараясь не упустить ни секунды, короткого, отведенного ей времени летней ночи. В деревне наступила тишина, только заступившие на смену стражники, неспешно прохаживаясь вдоль ворот, нарушали это царство сна.
Глава 2
Глава 2. Кровавый рассвет.
Дружинник Толмач, вооруженный сулицей (коротким метательным копьем) и повещенным на спину щитом, в колонтаре (кольчато-пластинчатый доспех без рукавов) и шишаке (воинский металлический шлем, заканчивающийся острием с шишкой) заступил на свой пост с наступлением ночи, сменив Фому.
Он мерно вышагивал вдоль ворот, наслаждаясь наступившей наконец в ночь прохладой. Бывалый воин Вольга запрещал ночью находится на вышке – дабы не стать мишенью для неприятеля, несмотря на тьму, силуэт стражника все ж был различим на фоне ночного неба.
Время от времени Толмач останавливался рядом с частоколом, внимательно вглядывался в проделанные в нем для обзора щели, через которые хорошо была видна проходящая по лугу дорога. Так отслужив часа два с половиной, он вернулся к сторожевой вышке, присел на ступени, вытянув натруженные от долгой ходьбы ноги, которые уже изрядно гудели. Положив сулицу рядом, он наслаждался отдыхом прислушиваясь к отдаленным звукам. Не прошло и четверти часа, как глаза его стали слипаться, нахлынула приятная дрема и он заснул, от души похрапывая.
Толмач умер быстро, во сне, в том же положении, что и уснул. Как только начала заниматься заря, две стрелы одна за другой вонзились ему в горло и левый глаз. В единый миг прекратился его храп и наступила полная тишина…
Старшина дружины Вольга встал с лежанки, как только начало сереть. Годами выработанная привычка, проверять караульных давала о себе знать. Привычными движениями он накинул колонтарь, на ходу заткнул за пояс боевой топор, так и направился к выходу.
Он часто проверял дружинных либо перед рассветом, либо с полуночи. Иногда он целыми ночами бродил по деревне, мучаясь от бессонницы. Вольга отсыпался днем, обычно до обеда, плотно позавтракав и разведя посты. Не раз видел он спящих на посту дружинников, но не будил. Он от души любил своих братьев по оружию с которыми прошел не одну битву, но ввиду своей должности и для порядка сохранял напускную строгость. Так же, как и все в его отряде Вольга понимал, что нет необходимости в стражниках – рядом Киж с его мощным гарнизоном и был благодарен князю, за службу в Твердянке.
Отворив дверь, он вышел во двор, на миг остановился и глубоко вдохнул полной грудью утренний воздух.
Через миг он почувствовал, как петля удавки ловко затянулась у него на шее и струной натянулась рванувшая вверх, на крышу, веревка.
Опытный воин бессознательно напряг шею и втянул голову в плечи, стараясь скинуть петлю. Веревка врезалась в край подбородка, раздавив в кровь губы. Молниеносно вскинув руки вверх, Вольга мертвой хваткой вцепился в аркан и согнул руки в локтях, стараясь ослабить давление петли.
Тело его оторвалось от земли и стремительно неслось вверх на крышу. Стараясь не потерять сознание, он резко изогнулся, сжавшись и уже сам уперевшись ногами в торчащие поперек избы бревна потолка, рванул, что было силы вниз.
Рухнув на спину с полутораметровой высоты на утоптанную землю, Вольга второй раз чуть не испустил дух. Сыпанули искры из глаз, дыхание перехватило. Придя в себя он первым делом скинул петлю, перекатившись, прижался спиной к стене избы и выхватил топор.
Попытался крикнуть, но смог выдавить только тихий хрип. Голова кружилась.
В трех метрах перед собой он увидел силившуюся подняться с земли тень. Тот которого скинул, понял Вольга. Надо упредить. Он рванул к тени как мог быстро. Рубанул топором сверху – тень безжизненно распласталась на земле. Вольга обернулся к избе.
Два человека стремительно приближались к нему с разных сторон. На крыше появился третий и тут же метнул в него сулицу. Вольга резко присел на колено и короткое метательное копье воткнулось в землю позади него пройдя над плечом. Противник слева был уже совсем близко, взметнув боевой топор для удара. Вольга, опередил его ткнув топором прямо, как тараном, в грудь, супротивник упал на спину. Крутнувшись резко вправо, он рубанул топором по горизонту, метясь в голову второму с права, с половины удара отпустив левую руку и полностью выпрямив правую, держа боевой топор за самый конец рукояти, чтобы наверняка достать нападающего. Удар прошёл мимо, но рванувший вслед за ударом Вольга сшиб противника плечом. Крутанувшись вокруг своей оси завел топор за спину, силясь нанести тяжелый размашистый удар по первому врагу. Тот подставил топор. Вольга рванул топор на себя, зацепив рукоять топора противника и уводя его книзу. Изловчившись, нанес удар рукоятью топора в голову и с короткого замаха рубанул по плечу, уложив нападавшего. Развернулся к другому закинув для замаха топор за спину, но ударить уже не успел. Кто-то захватил топор сзади на давая нанести удар. С двух сторон быстро заработали кинжалы, нанося удары под ребра и последнее, что увидел Вольга перед смертью - это шипастый шар булавы, летящий с левого глаза.
К рассвету дружинники Твердянки были мертвы.
Жители деревни еще спали в своих домах, когда отряд из дюжины всадников въехал через открытые ворота. Баюн, возглавлявший разбойничий отряд из двадцати семи человек, въехал первым, вместе с Калганом - своей «правой рукой». Позади них остальная часть отряда, что осталась с ними. Последние вели за собой коней, связанных длинной веревкой, чтобы не мешались друг другу, прилаженной к седлу всадников. Еще по темноте в деревню отправили передовой отряд, чтобы умертвить дружинных и занять сторожевые башни. Как только с вышки последовал условный сигнал, они выдвинулись к воротам. Там к Баюну поспешил Ждан. Он был без доспехов, только лук, стрелы, сулица, кинжал.
- Деревня наша, Баюн. Все прошло гладко, только с воеводой пришлось малость повозиться. Лишай, да Злой полегли.
- Шуму не подняли?
- Нет. Никто ничего не заметил. Вот только обозов купеческих я не встретил.
- Сам вижу, - со злостью прошипел Баюн, - дьяка мне сыщи. Живо. На площадь выволоки его.
Ждан кивнул и трусцой побежал в сторону церкви при этом махнув, рукой, давая знак нескольким пешим воинам следовать за ним.
Стать на разбойничью тропу Баюна, вынудила не столько сама жизнь, сколько злой и нетерпимый к людям нрав.
Баюн было его не настоящее имя. Только прозвище, под которым его знали в отряде. Кто он и откуда никто не мог сказать наверняка, даже Калган, его ближайший соратник и заместитель того не ведал.
Баюн был высокого роста, жилистый и в годах.
Белая с сединой борода, усы и длинные волосы, сплетенные сзади в косу, скрепленную тонким кожаным ремнем. Холодные и неимоверно злые глаза, сверлящие людей на сквозь. Во всем он искал только выгоду для себя, все мерял золотом и серебром, как и ценность дружбы, даже с Калганом, измерялась исключительно необходимостью. За свою долгую жизнь он повидал многое, вращался в разных кругах, но вынес для себя только одно – сила и жестокость правят миром.
Его «правая рука» – Калган, был подобран по тому же принципу.
Он был моложе Баюна с виду вдвое. Высокого роста, коренастый, он имел вид воистину богатырский. Темно-карие глаза, густые черные волосы и борода с усами. Шальной огонь в глазах, частая самодовольная ухмылка, он весь был воплощением неиссякаемой энергии и силы, коей был наделен с рождения – истинный русский богатырь, который мог бы занять достойное место в рядах защитников отечества, да не по той дороге пошёл…
На обоих были кожаные доспехи и железные наручни. Вооружен Баюн был печенежской обоюдоострой саблей, да в правой руке, в петле, болтался кистень. Калган тоже не обременил себя ни доспехом, ни оружием – кинжал за поясом, тяжелый двуручный боевой топор и щит. Впрочем, весь разбойный отряд, оставил в схроне все тяжелое вооружение, задуманный планом набег, требовал тишины и молниеносности.
Они напоминали волчью стаю, для которой все вокруг добыча – ни более того. При этом Баюн смог наладить дисциплину в этом волчьем логове. Все беспрекословно подчинялись ему, что делало разбойников крайне опасными.
Задуманный Баюном план был невероятно дерзким. Смельчаков совершить разбойничий набег на богатый купеческий караван в Твердянке, почитай под самым носом у Кижеского гарнизона нашлось бы не много, да наверняка никто не рискнул бы на это отважиться. Его он вынашивал давно. Многое должно было сойтись по времени для его осуществления и, конечно свой человек в Твердянке.
Таким оказался дьяк Иоаким.
Еще несколько лет назад Баюн обратил внимание на богатые купеческие караваны, что останавливались в Твердянке, а с восходом солнца не торопясь отправлялись в город Киж на торговлю. Да и в дьяке он сразу разглядел, бывшего лихого человека Федора. Знакомство в давнем времени с ним имел нехорошее для последнего.
Баюн был когда-то в дружине одного из знатных бояр, что служил князю, участвовал во многих битвах, да по долгу службы своей отлавливал разбойничьи банды. В одной из засад и попался им Федор. Сам Баюн тогда и устроил ему побег по дороге в город на скорый суд. Не за дарма конечно, а за хорошее вознаграждение – клад разбойничий сдал тогда ему Федор, банды, что они повязали. Да через три дня сам ждал его, трясясь от страха, в условленном месте, чтобы лично указать ему на тайник. Сдержал тогда слово свое Баюн – отпустил Федора на все четыре стороны, но упредил, что впредь убьет как собаку, если вновь разбойничать будет.
Не ведал он тогда, что сам беглецом станет.
Утаивал часть дани, что собирали с народа, Баюн от боярина, да тот прознал про это. Вот и пришлось Баюну бежать, хорошо, что предупредили вовремя не то не сносить бы ему головы…
Федор жутко испугался при их случайной встрече и Баюн сразу понял, что тот его признал, хоть и пытался делать вид впоследствии, что не знакомцы они.
Пару недель назад встретились они тайно. Тогда Баюн и поведал дьяку свой план.
Должен был дьяк весть ему послать как караван купцов в Твердянку придёт, а так как знал их Федор всех лично, то должен был задержать – устроив им знатный прием и обильные возлияния, да весть послать Баюну о приезде купцов. Баюн конечно думал о том, чтобы самому выследить купцов, ни ставя никого в известность, но это было сложнее.
В дороге купцы были осторожны, сподручные их всегда наготове и разведку дороги вели, посылая по сторонам всадников. Могли и заподозрить что. А вот ночью в Твердянке, после сытного ужина и выпивки, уверенные в безопасности, они были простой добычей. Он конечно не открыл всей правды дьяку. Условились они на том, что тот разузнает кто из купцов какой товар везет побогаче и сообщит Баюну, а также укажет где возы стоят. Баюн же сказал, что частично пограбят они их, возьмут что поценнее и по-тихому. На том и порешили. В условленном месте сообщил уже подвыпивший дьяк Чекану, человеку которого прислал Баюн, всю информацию – что везут, где обозы стоят и как пройти лучше. Хотя, как лучше пройти Баюн и сам знал – изучил он Твердянку вдоль и поперек, как и его люди. Набег он планировал начать, как только займется заря – время самого крепкого сна, да и видно вокруг достаточно.
Сонного дьяка, с пьян глазу еще до конца не понимающего, что происходит, выволокли на площадь перед церковью. Делая робкие протестующие движения, он кряхтя поднялся на ноги.
- Где купеческие обозы, собака? – сверля его взглядом спросил Баюн.
- Здесь…, там, о, матерь божия, я ж тебе все сказал с вечера, передал с человеком твоим – дьяк повернулся в сторону постоялого двора, непонимающим взглядом пытаясь отыскать караван, - Все как ты велел, Баюн, как уговорились. Я ж с вечера с Феофаном сидел. Пили изрядно… а кто это? Что за люди? Что так много? Ты ж сказал, по-тихому…, малым числом?
- Пили изрядно, говоришь? Так где он? Где Феофан? Где купцы с обозами!
Баюн, слез с коня и покрепче сжав рукоять кистеня и приблизился к Иоакину.
- Что помнишь о вчерашнем вечере? – спросил Баюн, а после найдя взглядом одного из конников, приказал – Митька, скачи по дороге на Кижь, правей бери, там с версту отсюда холм, посмотри не видать ли купцов. А мы пока здесь тебя подождем да потолкуем. Ну сказывай, Федор, сказывай, чем посиделки ваши закончились.
- Все чин по чину было. Я его к себе зазвал, стол накрыл. Хорошо сидели, а потом и он говорит, в благодарность дескать и я тебя угощу. Вино заморское принес, - тут дьяк осекся. Дальше он ничего не помнил и очнулся только утром и то как сподручные Баюна его растолкали.
Купец Феофан не зря был удачлив во всем, потому и многие купцы за честь считали караваном с ним ходить. Никогда не прогадаешь.
Он был наблюдателен, дотошен в мелочах и обладал внутренним чутьем, которое его никогда не подводило. Вот и в этот вечер, как позвал его дьяк, да начал расспрашивать, он насторожился. Слишком рьяно, да настойчиво Иоакин выпытывал у него, что кто везет, да, когда на Кижь отправляться собираются, да советовать начал, чтоб не торопились. Вот Феофан и решил усыпить его вином заморским сладким, но напрочь сбивающим с ног. Как только дьяк уснул, отправился он к купцам да сказал, что сейчас в ночь ехать надо. Они даже спорить с ним не стали, знали – не подводит Феофана чутье.
Только сейчас дошло на конец до дьяка, что раскусил его Феофан, видно увел обозы в ночь. Понял это и Баюн, но ждал пока вернется Митька и наблюдал как побелевший от страха дьяк томиться мучительны ожиданием еще тая робкую надежду выкрутиться из ситуации. Ожидание смерти хуже самой смерти.
Митька вернулся скоро.
- Ушли. Судя по следам давно, в городе теперь уже.
Иоакин сник. Собравшись с духом, все же поднял глаза на Баюна с мольбой глядя в глаза.
Баюн был в бешенстве, хоть и не показывал этого. Отчасти поэтому в отряде все боялись его. Даже могучий Калган, молодой и сильный, с опаской относился к нему и всегда был настороже. Баюн раздумывал, как поступить теперь. Купцы ушли и весь его хитроумный план провалился. Надо было спешить. Скоро проснется вся деревня, Киж недалече и пора уносить ноги. Но он не мог уйти с пустыми руками, а судьба дьяка была им уже решена.
- Хорун, ты знаешь, что делать.
Четверо всадников во главе с Хоруном спешились, снимая веревки с седел. Дьяк начал ползать по земле скуля и моля о пощаде. Секунда и руки и ноги его оказались в петлях. Иоакин почувствовал сильную боль в конечностях, когда разбойники рывком затянули на них петли. Вскочив на коней вкруг подъехали к нему, почти уткнувшись влажными лошадиными ноздрями в лицо ему кони. Хорун пнул его ногой, свалив на землю. Кони разошлись на четыре стороны метра на три друг от друга и замерли. Трясущийся от рыданий дьяк видел их хвосты да лоснящийся круп. Резкий вскрик и лошади рванули с места в галоп. Струной натянулись веревки вырвав конечности Иоакина из суставов, разорвав сухожилия. Громкий крик разорвал утреннюю тишину деревни и тут же стих. Порванный дьяк лишился сознания.
Баюн презрительным взглядом посмотрел на бездыханное тело. Привстав немного в седле громко скомандовал.
- Гоните всех на площадь! Хорун, Митька, Челубей – возьмите по два всадника и на сторожку вкруг деревни! Чтоб не один не ушел!
Рассвет уже наступил, и селяне начали просыпаться спешно сбираясь в поля на уборку урожая.
Пятилетка Анютка, чья семья жила на краю деревни, ближе к воротам со стороны луга, выбежала из избы и бегом направилась к сторожевой башне поприветствовать дружинного. Так она делала каждое утро, вся дружина хорошо знала ее и любила, даже в шутку в прошлом году приняла ее в свой состав. Веселая и голубоглазая, она всегда бойко тараторила, выспрашивая у дружинных не случилось ли чего за ночь да все ли в порядке в деревне – по возвращению с полей. Она знала на перед, кто на вышке, да чей черед следом заступать.
- Дядька Толмач, доброе утро! Как служба идет?! – весело выкрикнула она, остановившись метрах в четырех от сторожевой вышки.
Стоящий в это время в наблюдении на вышке Ивашка Гроза, молодой да ловкий разбойник из банды Баюна, свесился на голос.
- Здравствуй, красавица! – весело откликнулся он, на зов.
Анютка замерла на месте увидев незнакомца на вышке, еще мгновение постояв, растерявшись и не зная, что ответить, она со всех ног помчалась к дому.
Тимошка проснулся от того, что кто-то осторожно тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидев лицо отца улыбнулся спросонья и собрался было поздороваться, но Степан прикрыл ему рот ладонью. Лицо отца было встревоженно от чего и так большие и открытые глаза его казались еще огромнее.
- Пошли Тимошка, только тихо. Не шуми да не разговаривай.
Тимофей сел на лежанке. Сон как рукой сняло. В избе повисла напряженная тишина. Испуганная мать замерла посередине.
- Давай, Настасья, за мной. Тимошку за руку возьми. Я первый. Осмотрюсь, за вами приду.
Степан остановился на выходе, прислушался, потом аккуратно продвинулся вперед оглядываясь по сторонам. Вроде никого. И звуков посторонних не слышно. Махнул Настасье с Тимошкой.
- Теперь здесь ждите.
Пригибаясь к земле и замирая на каждый звук, Степан двигался к калитке, что выходила на баз и дальше в поле. В голове у него крутились мысли, как бы незаметно уйти из деревни. Вокруг Твердянки на пару верст лесу нет со всех сторон. Только березовые колки местами, да небольшие холмы. Степан добрался до амбара, юркнул внутрь. Постоял прислушиваясь, потом аккуратно осмотрел двор – вроде никого. Выйдя из амбара подал знак Настасье, махнув рукой. Настасья с Тимошкой быстро побежали к нему пригибаясь к земле. Только они забежали в ангар, как сзади двора выехал всадник. Все трое замерли, только слышно было Тимошке как колотится сердце у него в груди. Стук копыт удалялся постепенно, становясь все тише.
Они сидели рядом настолько близко, что чувствовалось дыхание. Семен положил руки на плечи сына и жены, приобняв. Подавшись еще немного вперед, начал щепоток.
- Ты, Настасья, первой пойдёшь. Доберись до телеги и у колеса притаись, осмотрись хорошенько, я отсюда наблюдать буду, если что дам знать. Как только за изгородь выберешься - жди Тимошку. Я следом пойду. До леса добраться надо. Оврагами да колками пойдем.
- Кто они? – дрожащим голосом, сдерживая подступающие слезы, спросила Настасья.
- Не знаю, - ответил Семен, - Двоих видел на лошадях. С оружием, не наши они, уж вид больно лихой. Уходить надо.
Настасья добралась до телеги, присела у колеса, переводя дух. Оглядела изгородь, поле за ним. Привстала, готовясь бежать. Но тут, поглядев правее, встретилась взглядом с чужими холодными глазами. Незнакомец пристально наблюдал за ней и на лице его появился самодовольный оскал.
Настасья отпрянула обратно за колесо телеги. Повернувшись в сторону амбара, где хоронились Семен с Тимошкой, с тоской поглядела в глаза мужу.
Семен все понял по выражению лица. Настасья на миг прикрыла глаза, собираясь с духом, и бросилась бежать в сторону деревни, уводя за собой чужака, подальше от сына и мужа, освобождая им путь к спасению. Сзади раздался громкий посвист и послышался стук копыт коня. Это незнакомец бросился в погоню за Настасьей вскочив на коня, которого до этого держал под уздцы рядом. Быстро преодолела она расстояние до ворот и оказалась на улице. Кинула беглый взгляд влево-вправо, решаясь куда лучше бежать и замерла на месте. С обоих сторон приближались конники.
- Загнали, птаху в силки! – весело начал подъезжающий слева. – Да ты не бойся красавица! Вишь нас трое, сама выбирай, кто по нраву!
- Кто первым поймает, тому и достанется, - встрял второй.
- Ишь, прыткая какая, - добавил третий, тот кто нашел Настасью.
Она металась как загнанный зверь, то в одну, то в другую сторону, стараясь обойти конников, то справа, то слева. Они же играли с ней пока не приближаясь, только преграждали путь, ловко управляя лошадьми. Умирая от страха с заплаканными глазами и на трясущихся ногах, пыталась Настасья найти выход. Наконец, собравшись с силами, рванула к соседскому дому, что через дорогу. Левый всадник направил коня за ней. Правый рассмеялся в голос.
- Нет. Моя добыча будет! – и достал, прилаженный к седлу аркан.
Настасья добежала до изгороди соседнего дома, сделанной из трех параллельных земле жердей. Ухватившись руками за верхнюю, ловко прыгнула, перемахивая через нее. Всадник метнул аркан, петля охватила ее за плечи, но затянуться не успела. Настасья спрыгнула на землю, развела руки в стороны и изо всех сил рванулась вперед. Всадник резко потянул аркан на себя – щелчком затянулась удавка на шее Настасьи соскользнув с плеч. Хрустнула шея и она замертво рухнула на землю. Тот, что погнался за ней был уже рядом, ловко спешившись он перепрыгнул через изгородь, перевернул бездыханное тело Настасьи. Разочарование и злость исказили гримасой его лицо.
- Ты, что наделал, дурачина безрукая?! – в бешенстве бросил он тому, кто бросил аркан.
- Остынь, Секач, не хватало еще меж собой грызни. Найдутся бабы еще по деревне. – встрял первый.
- Образина, криворукая! Не умеешь не берись! – не унимался Секач.
Первым порывом Семена было бежать на выручку жене, но его сдерживал Тимошка: «Что будет с сыном? Осилю ли разбойника? Сколько их?» - в доли секунды пронеслись эти мысли в его голове. Боль наполнила сердце. Крепко сжались кулаки и все тело натянулось тетивой, готовое к рывку. Выглянув из дверей амбара напряженно наблюдал Семен за тем как мечется Настасья по улице меж трех всадников. Замер у входа и Тимошка, обхватив косяк амбара и широко открытыми от ужаса глазами наблюдал за матерью. Но этого Семен не видел. Вот упала она удушенная арканом. Диким зверем взвыл Семен, резанули по глазам слезы, вскипела кровь и схватив цеп для обмолота зерна, что стоял рядом, уже не помня себя от горя выскочил он из амбара.
Занятые грызней меж собой разбойники не сразу заметили Семена. С лету ударил он цепом, всадника, что удушил Настасью. Тот рухнул от удара на землю. Рукоять цепа по инерции ударила по морде лошадь. Конь заржал от боли и унесся прочь, по дороге сбив первого всадника. Семен же накинулся на него, лежащего на земле в гневе молотя цепом. Ловко заработал цеп свистя в воздухе и с гулом ударяясь о землю, выбивая с нее пыль. По груди, по рукам, по всему телу неистово колотил его Семен, выбивая из него дух. Тот силился защищаться, увертываясь и подставляя под удары железные наручни. Наконец ему удалось встать на ноги, перекатившись уйдя от удара. Семен ловко подбил его под ногу и набросился сверху, стараясь удушить его рукоятью цепа, держа его руками и давя всем весом. Разбойник, что был у бездыханного тела Настасьи, поначалу замешкался – взбесившиеся кони, рухнувший всадник. Но о помнясь бросился на Семена, который душил его товарища. Семен, дожав сколько смог, принялся наносить правой рукой удары в ненавистного всадника, давя цеп левой рукой, разбивая лицо его в кровь. Получив удар ногой по ребрам, Семен кубарем скатился с врага, но цеп не отпустил. Тут же был на ногах и пошел в атаку, размахивая цепом. Разбойники уже пришли в себя и окружили Семена. Тот вынужден был бить цепом на три стороны, то наступая, то отходя, чтобы не дать противнику зайти за спину. Они уже пришли в себя и изготовили топоры, но в атаку идти не спешили. Семен нанес удар сверху вниз, метя в голову. Разбойник подставил рукоять топора, блокируя удар, хоть и получил удар битой цепа по спине, защищенной доспехом. Второй в этот момент перерубил цеп пополам. Третий подскочил сзади, сбил с ног и все трое навалились на Семена стараясь скрутить. Вошедший от горя и ярости в раж Семен, раскидал их и схватив ближайшего за ворот доспеха принялся наносить удары кулаком в лицо. Но после третьего удара, руку его перехватили, разбойники разом навалились, кто-то пнул его по ноге прижав колено к земле, руки оказались вывернуты, а Хорун (а это был именно он с подручными Секачом и Чиром) накинул на шею веревку. У двоих были сильно разбиты лица. Особенно досталось Хоруну – нос был напрочь сломан, часть зубов выбита, длинная лопина с брови уходила вверх, а левый глаз налился кровью. Семен рванулся, да не тут-то было, крепко скрутили его разбойники.
И тут только Семен заметил, что Тимошка стоит посреди двора. Такой беззащитный и родной, не зная, что делать, не в силах помочь и кусая губы в кровь от беспомощности, топтался он на месте.
- Папка! – во весь голос крикнул он.
Сильно защемило сердце в груди у Семена, собравшись с силами, крикнул он, что есть мочи:
- Тимоша, беги!
Сам же сжав зубы и не спуская с Тимофея глаз, ухватил разбойников руками и изо всех сил рванулся, стараясь свалить их в кучу, сдавить руками покрепче и вдавить в землю грудью – не дать Тимошку в обиду!
Хорун пристально смотрел на мальца застывшего посреди двора. Сживая левой рукой веревку вокруг шеи Семена от достал кинжал и нанес несколько ударов им под ребра и спину, не сводя с мальца глаз.
Семен не почувствовал боли. Образ Тимошки таял, растворяясь в глазах, и наконец совсем погас, как и весь окружающий мир…
И Тимошка побежал.
Не чувствуя под собой земли, глотая горючие слезы, несся он, что было мочи, перемахнув, через изгородь по лугу к видневшемуся вдали перелеску.
Позади, черными тенями беды застыли на миг всадники. Сдерживая пока коней, готовились к погоне, словно давая Тимошке подальше отбежать, разгоняя в жилах огонь азарта предстоящей охоты. Еще миг и рванули всадники вокруг дома за бегущим по полю мальцом.
Тимошка мчался как ветер по высокой, местами доходящей до пояса траве. Впереди показалась одиноко растущая молодая береза. Поравнявшись с ней Тимошка запнулся о что-то ногой и кубарем покатился по полю. Резко вскочив, он увидел черную тень, зашевелившуюся на земле. Она приподнялась и увидел Тимошка богомольца, что вчера подходил к колодцу испить воды. Монах сел и посмотрел на него. Заметался на месте Тимошка, не зная, что делать и вдруг, повинуясь какому-то внутреннему чутью, кинулся к богомольцу и крепко вцепился детскими руками своими в его костлявую, даже через плащ ногу.
Три всадника быстро приближались к ним.
Глава 3
Глава 3. Калика перехожий.
Долгий путь изнурил его окончательно.
Палящее июльское солнце словно старалось иссушить его под черным монашеским плащом. Уставшие ноги мерно отмеряли путь. Лишь время от времени бряцали сковавшие его руки и ноги цепи, что одел он на себя добровольно в знак покорности судьбе.
Он и сам уже не мог точно вспомнить сколько времени прошло с тех пор, как благословил его игумен и заковав себя в цепи он покинул монастырь выбрав для себя путь странника. Дальняя дорога да святые места.
Бывал он и в Иерусалиме, прожил там чуть более года усердно молясь и получая пищу подаяниями. И в холод, и в зной сидел он перед воротами храма или на площади ни ища себе ни крова ни хоть какого убежища. Но чем дальше он находился на святой земле, тем больше тянуло его домой на Русь.
Ночью во сне или днем забывшись в обеденный зной находили на него видения, дремучих лесов, лугов, полноводных рек и родной сердцу речи. Чудились светловолосые девы да крепкие русские мужи с окладистой бородой. Очнувшись ото сна, он тосковал еще больше.
Это удивляло его – события давно минувших лет, что заставили его принять монашеский сан, чтобы избавиться от мучившей душу боли, казалось должны были оттолкнуть его от родины, а святой город принести покой истерзанной душе.
Это даже был не зов отчизны, а нерушимая уверенность, что ему здесь не место, что судьба ждет его дома и с каждым днем уверенность крепла.
Вот уже несколько лет, как бродил он по родной земле от монастыря к монастырю от города к городу.
Он все ждал, когда наконец всевышний удовлетворит его молитвы и принесет ему долгожданную смерть в качестве избавления. Но ее все не было. Не удовлетворился видимо он его страданиями и продолжались мучения его. Иногда ему казалось, что конец близок. Когда силы совсем покидали его, шла кругом голова, а тело становилось настолько легким, что казалось ближайший налетевший ветерок унесет его ввысь в поднебесную.
Вот и сейчас, почувствовав головокружение он сошёл с накатанной дороги в сторону, опустился прямо на землю, поросшую густой зеленой травой, отчетливо улавливая все многообразие запахов луга.
Порывшись в дорожной суме, достал трясущимися руками кусок черствого хлеба, зеленое яблоко и бурдюк с водой. Начал спешно есть откусывая хлеб понемногу и запивая теплой водой из бурдюка. Также ел он и яблоко – маленькими кусочками долго, тщательно разжевывая. Наконец тело перестало трясти, а мир вокруг кружить. Но слабость еще чувствовалась. Надо немного подождать – тогда все пройдет. Просидев с полчаса, он встал и отправился дальше.
Таких как он на Руси называли каликами перехожими, так в народе прозвали всех, кто путешествует по просторам земли от одной святыне к другой, добывая на жизнь себе подаяниями.
Возраст его определить было сложно – на вид так дряхлый старик, худой и ссутулившийся, тяжело переставляющий ноги шаркающей походкой, он именно такое впечатление и производил. Лицо свое являл он людям крайне редко, скрывая его за капюшоном, да по обыкновению опушенной к земле головой. Ну а когда все же доводилось увидеть его, то бросались в глаза остриженная по монашескому обыкновению голова на тонкой шее, когда бритое, но больше со щетиной разноцветных волос лицо. Глубокие морщины пролегли по щекам и подбородку, а вокруг глаз целая сеть морщин.
С людьми он не разговаривал совсем. Не потому, что принял обед молчания, как все думали, а просто расхотелось ему это в какой-то момент.
Путь он свой держал в город Киж, к собору Святого Никанора заступника.
Солнце стояло еще довольно высоко, когда он увидел вдали деревню Твердянку, дорога к которой петляя тянулась через луг. Но добраться смог только к вечеру. Наполнив бурдюк водой и получив подаяния у церкви, богомолец на ночлег оставаться в деревне не захотел, но и отходить далеко пока не собирался. С наступлением ночи пошел он по переулку, что шел от главной дороги в аккурат напротив церкви. Выйдя в поле, удалившись от последнего двора метров на четыреста, он приметил растушую молодую березу, возле которой и решил устроится на ночлег, быстро забывшись беспробудным сном.
Но и сон не приносил ему покоя. Зачастую он просыпался еще более измотанным, чем засыпал.
Иногда тяжелые и необычайно реальные сны находили на него. Такие в которых даже холод и запахи чувствуешь и порой не отличишь где реальность, а где сон.
В последнее время все чаще видел он ратных товарищей своих, что полегли давно в бою, за что и возложил он вину на себя так как потерял в том походе всех.
То он силился их догнать, кричал, но звука не было, то стояли они молча в полном снаряжении, а он не мог к ним пройти, то бились они в неравном бою, а он спешил к ним, пытался бежать, но ноги и руки двигались медленно – сколько ни старайся, а как только приближался, то исчезало все. То попадал он на место последней сечи к высокому обрыву на берегу Дона – кричал, звал что есть мочи, пытаясь заглушить ветер, который забивался ему в раскрытый в крике рот – душил голос, он задыхался, прятал голову от ветра – но все тщетно.
Вот и сейчас.
Теплая летняя ночь с прорывающимся сквозь облака лунным светом и поросшее спелыми колосьями пшеничное поле. Все замерло.
Вдруг прошло движение – поднявшийся легкий ветерок, пошел волной по пшенице. Метрах в трех от него возник из ниоткуда святящийся ярко синим цветом шар – осветил все вокруг. Всколыхнулись тени на дальнем горизонте и вдруг начали двигаться к центру, по мере приближения обретая очертания людей. Вот уже и можно разглядеть их одежду.
Воины – в полном боевом обмундировании, с оружием в руках. Они подходили все ближе. Ему даже не нужно было их разглядывать он знал кто они – его дружина, что стала землей и травой многие годы назад. Кряжь, Сеча, Ярый, Ослябя, Тулец, Пересвет и прочие – всего восемнадцать. Они подошли близко и стали кругом молча смотря на него.
- Здравствуй, друже, - сказал Кряжь.
- Здравствуйте, братья! – ответил он. От волнения пересохло в горле и мурашки побежали по телу.
- Давно не виделись. Ты все ищешь нас – никак отпустить не хочешь. Твоей вины ни в чем нет. То была достойная битва и достойная смерть. Не бери на себя, то что не твое. Вот почему бродишь ты по святым местам, челом бьешь, а покоя в душе твоей нет. Не по той дороге пошел ты. А мы зла на тебя не держим и не держали никогда. В дружине твоей быть великая честь для нас. Мы рады, что ты был с нами в той последней сече, друже. Ты же воин - не монах. Храбр достойный и доблестный. Судьба твоя с этим и связана. Чтоб не перевелись такие как ты раньше времени. Это последняя наша встреча – так давно предрешено было. Мира духу твоему, брат.
Он всматривался в них широко открыв глаза, стараясь не пропустить ни малейшего жеста, ни взгляда весь превратившись во внимание.
Каждый смотрел на него по-доброму, приветливо, как встречают старого друга. Легкими улыбками и еле заметными жестами подбадривая, словно говоря: «Ну, что раскис, брат? Все ведь хорошо. Веселей давай!»
И боль, столько лет мучавшая его душу начала уходить. Словно развязывались узелки на шелковой нити высвобождая ее.
Раздалось бряцанье оружия. Круг воинов тронулся.
Кто ближе к нему стоял первыми скинули оружие в шар света. Тот, словно костер, в который подбросили поленья начал разгораться все ярче и ярче. Они шли с двух сторон, каждый подходя клал руку ему на плечо и исчезал, шагая за спину. Последним остался Кряжь. Положив обе руки ему на плечи, он кивнул головой назад в сторону костра и сказал:
- Не дай ему погаснуть.
Замерев на миг, он, напоследок, пристально посмотрел ему в глаза, несколько раз по-братски похлопал по плечам:
- А теперь тебе пора, просыпайся!
И через мгновение исчез.
Он почувствовал удар, а потом кто-то кубарем покатился по траве. Монах приподнялся на руке. Сон, как рукой сняло. Испуганный деревенский мальчишка с заплаканными глазами подбежал и крепко обхватил его ногу. Он приобнял его своей костлявой, мозолистой ладонью.
Трое всадников перешли с галопа на шаг, приблизившись, один из них спешился.
- Отдай, мальчишку, монах!
- Что бог мне послал – то мое, - спокойно ответил богомолец.
Чир на секунду задумался. Он не испытывал никаких благоговейных чувств перед ним, но убить монаха, даже среди разбойников считалось плохой приметой. Богомолец начал вставать, опиравшись руками о колено. Чир решил применить свой излюбленный прием – с близкого расстояния он резко выхватывал меч из ножен у пояса, бил противника рукоятью в голову снизу-вверх, отбрасывая его назад, а затем с полноценного замаха уже рубил, снося голову или разваливая с плеча. Он ловко выхватил меч, однако на середине пути их руки встретились и как только меч покинул ножны, монах с невероятной легкостью отобрал меч из руки Чира, резко крутанул его над головами, так что тот вылетел у него из руки. Вращаясь в воздухе, он полетел в сторону молодой березы, что росла рядом. Тинь-нь-нь, раздался звук при столкновении со стволом и меч воткнулся в землю уйдя лезвием на половину в землю.
- Старый я стал, да неловкий, - промолвил богомолец.
Оба посмотрели в сторону меча. На кренясь – береза рухнула, срубленная, и шумно упала на землю, пружиня ветками.
Монах почувствовал, казалось бы, навсегда уже утраченное чувство силы. Поначалу неявное, но с каждой секундой набирающее мощь ощущение наполненности. Энергия вливалась в него ото всюду – из земли, с неба, впитываясь с лучами взошедшего солнца, и даже с воздухом, с каждым вздохом становясь все сильнее и сильнее. Потухшие глаза его озарились внутренним светом - засияли озорством да удалью молодецкой. Он встал во весь рост, распрямил плечи, вдохнув полной грудью. Вместо сутулого немощного монаха, стоял теперь перед Чиром совсем другой человек. Как говорят в народе – «косая сажень в плечах», на полголовы возвышался он над ним, рослый с исходящей от него аурой силы и спокойствия. Из-под капюшона смотрели пристально на Чира серо-стального цвета глаза.
Чир рванул из-за пояса кинжал. Монах выбил его из рук Чира цепью, что сковывала его руки. Ловко крутанув цепь, он накинул ее на шею разбойника, перекрутив петлей, и резко рванул руки в стороны. Вместе со срезанной с плеч головой разорвалась и цепь. Сидевший на лошади справа, Секач, опомнился первым – хлестнув плетью коня, он рванул с места в галоп, выкрикнув боевой клич, перегнулся с седла нанося удар сулицей, попытался проткнуть монаха в грудь. Тот, сбив рукой копье в сторону, второй схватил его за руку, подтягивая разбойника к себе. Кистью правой руки крутанул голову Чира вокруг оси и захватив пальцами край шишака резко рванул, загибая ее назад. Хрустнула шея, лопнул ремень, что держал на голове шишак – конь умчал бездыханное тело Секача вдаль, а монах остался стоять на месте сжимая в руках шелом. Последний из оставшихся разбойников – Хостоврул, рубанул мечом, но монах отбил его шишаком с такой силой, что разбойнику от сушило руку и меч вылетел из нее сразу после удара. Почувствовав неладное Хостоврул поспешил убраться подальше, разгоняя коня в сторону деревни. Монах на мгновение замер, а после запустил шишак в удаляющегося разбойника. Хостоврул еле успел подставить шит - гулко стукнув, шишак рикошетом полетел в поле. Монах сорвал с себя цепь, раскрутил ее над головой и кинул вдогонку. В этот раз уйти Хостоврулу не удалось – сражённый упал он с коня в поле.
- Как звать то тебя? – обратился монах к замершему на месте с широко открытыми глазами от увиденного мальцу.
- Тимошка. – ответил он.
Окрестности озарили лучи взошедшего солнца, тихо шептали травы под легким ветерком, тревожащим луг. Словно и не было битвы секунду назад – тишина и покой наполнили землю. Монах поднял Тимошку на вытянутых руках навстречу солнцу, к горизонту, и молвил:
- Да быть тебе малец, витязем!
Опустив Тимофея на землю. Он еще некоторое время смотрел ему в глаза, обнимая за плечи.
- А теперь поспешай за мной, да не отставай!
И калика направился в сторону деревни. Он двигался очень быстро, словно скользя по земле, при этом не было суеты в его движениях. Тимошка же успевал за ним только бегом.
По мере приближения к дому Тимошку все больше охватывали странные чувства – его тянуло к бездыханным уже телам отца и матери и в тоже время он не хотел туда идти, словно все происходящее – лишь страшный сон и вот сейчас он проснется и все будет хорошо. Но если он доберется до них и увидит – то уже нельзя будет проснуться, не будет пути назад и сон станет явью.
Лишь вступив в свой двор, он побежал к распростертому на улице телу отца, обогнав калику. Тело Семена лежало ничком, уткнувшись лицом в пыльную землю, а грудью в луже крови, что начала уже подсыхать – лишь бурое пятно пропитавшее землю. Тимошка подбежал, потряс его, припал головой к волосам надеясь услышать дыхание отца, но тщетно. Заглушая рыдания в груди, он побежал к матери. Тело Настасьи лежало лицом к вверх. Открытые глаза безжизненно смотрели в пустоту синего летнего неба. Тимофей обхватил ее руками за плечи, прижался в последний раз.
Сзади на плечо Тимошке легла рука монаха. Он мягко, но настойчиво развернул его к себе. Прикосновение его, будто сглаживало боль и придавало силы, а само присутствие успокаивало. В этом чужом, казалось бы, человеке, он чувствовал родную себе душу, будто знакомы они уже много лет.
- Скорблю вместе с тобой, - сказал калика, - Но сейчас не время. Спешить уже не зачем… Пошли, Тимошка, держись со мной рядом и не отставай.
Страх и ужас царили в Твердянке. Обреченность читалась в глазах тех, кто постарше – они прекрасно осознавали, что их ждет. Растерянность и страх у тех, кто помоложе – сбылись страшные рассказы и предания стариков.
Застигнув жителей врасплох, банда Баюна управилась довольно быстро. Всех согнали на центральную площадь к колодцу и церкви. Держатель постоялого двора Аким – ползал на коленях перед Баюном и Калганом пытаясь договориться о своем выкупе.
Баюн лютовал, что упустил богатый купеческий караван, но в тоже время пытливый и расчетливый ум его искал новые пути наживы. Рабы – вот чем можно поживится. Для этого и согнали всех жителей на площадь. Разбойники действовали быстро и слаженно. Сильные и азартные они подхватывали пытавшихся убежать детей на скаку, кого-то тащили на аркане, кого гнали, подталкивая лошадьми и обратной стороной сулиц или подстегивали плетью, сгоняя как скот. Для них деревенские не более чем товар – ни жалости, ни сострадания. Подручные Баюна осматривали люд и сортировали на две стороны – пригодных к продаже и нет. Участь непригодных была не завидна…, впрочем, кто знает, что хуже – смерть или рабство. Одновременно, тех кого отобрали для продажи уже вязали веревкой за ногу между собой, выстраивая в цепочку. Держатель постоялого двора Аким вымаливал себе и близким свободу – сдавая все свои заклады с деньгами, пушниной, медами и прочим добром. Божился, что ни слова о Баюне не скажет. Во всем печенегов обвинит. Баюн не верил ему – нужно вытащить из него по максимуму, а потом убить. Но Акима он внимательно слушал, покровительственно кивая головой иногда, вселяя в него надежду и развязывая язык. Нужно было торопиться – с пленниками идти дольше и уйти скрытно - в случае погони далеко не уйдешь.
Внимание привлек выскочивший из проулка жеребец. Приближаясь он заржал в седле без всадника.
В банде все друг друга знали, как и их коней и имущество, даже оружие было приметным. Поэтому коня Хостоврула разбойники признали сразу. Не дожидаясь команды звено Бояры – он сам и два всадника, поскакали в проулок.
Все, в том числе и пленные жители Твердянки, замерли, наблюдая за ними.
Над деревней повисла звенящая тишина.
Всадники скрылись из вида. Прошло не более нескольких секунд как послышалось ржание коней, крики, лязг оружия. Миг и все стихло. Только один конь вернулся обратно, остальные ускакали в разные стороны. Время томительно замерло.
Наконец из проулка спокойно ступая появился монах в черном плаще с капюшоном, который скрывал его лицо, а за ним, прячась за спиной малец, лет одинадцати. Показавшись, богомолец остановился, замер черной тенью. Хоть и не было видно его лица, ни у кого не вызывало сомнений что он пристально всех разглядывает.
Это продолжалось недолго.
Маюн направил коня к монаху, следом, Федька Стремя, держась близко, но на треть корпуса позади.
Маюн с презрением разглядывал не понятно откуда взявшегося богомольца, решив приволочь его на аркане к Баюну. Самонадеянный и лихой он не на секунду не задумался о том, что монах может быть опасным для него. Ловко кинув петлю, он затянул ее на теле монаха чуть выше локтей. Маюн сильно дернул веревку, чтобы свалить богомольца и кулем потащить его по земле за собой.
Однако монах остался стоять как вкопанный, даже не шелохнувшись.
Разбойника же качнуло вперед вместе с конем, да так, что он еле удержался в седле. Монах ожил - ловким движением он намотал тугую струну аркана на руку и дернул с такой силой, что конь повалился на землю сбив и вторую лошадь. Оба всадника кубарем покатились по пыльной дороге.
Ошалевшие от такого поворота событий и оглушенные от удара о землю, они тем не менее пришли в себя быстро. Выхватив боевые топоры стали сближаться по кругу, заходя с двух сторон. Издав боевой клич, ринулись одновременно.
Трое людей стремительно пришли в движение, закружили в боевом танце.
Резко выбросив левую руку вперед, монах схватил Федьку Стремя за шею и так и прошел с ним шага три держа на вытянутой руке над землей, позади остался Маюн, согнувшись пополам и корчась от боли на земле. Превозмогая себя, он с трудом поднялся и занес топор для замаха. Монах отпустил тело Федьки, со сломанной шеей и бросив беглый взгляд назад, на Маюна, резко дернул правой рукой. Разбойник и не заметил в горячке боя, что на шею ему успел монах накинуть петлю аркана. Последнее, что он увидел, занеся топор – это взмах руки богомольца и выросшую из неоткуда туго натянутую тетиву веревки аркана.
Монах снова замер на месте, словно предлагая разбойникам одуматься или, еще желающим, помериться с ним силой.
Замешательство продолжалось недолго. Пятеро пеших разбойников дружно натянули луки, запела тетива на них, сорвались рассекая воздух стрелы. Монах просто отшагнул в сторону, и они пронеслись мимо. Лучники выпустили еще два залпа, но ситуация повторилась. Движения богомольца были настолько стремительны, что непонятно было куда он будет перемещаться и словно и не было движения никакого – миг и он уже просто стоит в другом месте. Он не двигался с места пока стрелы не срывались с тетивы, уже не в состоянии изменить своего направления и вот тогда-то и смещался монах.
Робкий шепот прошелся по всем присутствующим от нереальности происходящей ситуации. Как можно человеку быть быстрее стрелы? Лучники забили в разнобой стараясь угадать куда будет он ступать, чтобы попасть в него.
Странно двигался монах – как маятник смещаясь, вправо в лево, только с разной скоростью и разной видимо длинной шага. Ни одна стрела не смогла поразить его, хоть и пролетали они в опасной близости от его одеяния.
Наконец, стрельба прекратилась. Словно осознав, что пользы от нее нет и видя приближение к ним богомольца, лучники побросали луки и выхватив сулицы, мечи, да топоры – кто что решил использовать, бросились в атаку.
Монах же, подойдя к изгороди, вытащил кол из земли, счистив поперечные жерди, как листву с ветки.
Битва началась. Разбойники сражались отчаянно, ловко орудуя оружием. Со свистом рассекали воздух лезвия мечей и топоров, стремительно разили сулицы. Калика перехожий ловко орудовал дубовым колом, толщиной в человеческую руку. Наносимые им удары были такой силы, что не встречали сопротивления подставленных для защиты топорищ и мечей роняя на землю их обладателей. Он вращал колом во всех плоскостях, нанося удары под разными углами, то бил колом прямо как тараном, сокрушая все на своем пути, неожиданно выбрасывая его то с бедра, из-за пояса или плеча, то кол вращался вокруг монаха, то монах перемещался вокруг кола. При этом он ловко передвигался на ногах, проваливая противников в пустоту и совершенно сбив их с толку. Вскоре все пятеро были повержены. Последнего богомолец наткнул шеей на кол, уперев дубовую жердь в землю и обхватив ладонью голову разбойника за шлем сзади.
Весь народ не мог оторвать глаз от происходящих событий.
Но Баюн, был сосредоточен больше всех. Он будто впитывал глазами каждое движение калики перехожего, словно узнавая, виденное им когда-то давно, то что не встречал он уже много лет и не думал, что когда-нибудь снова столкнется. Так не умеют сражаться даже закаленные в битвах бывалые ратники. Богатырская сила и филигранная техника владения оружием – только одна каста воинов способна на такое… И они явно не монахи.
- Что тебе надо, монах? – подавшись вперед, спросил Баюн.
- Отпусти людей и убирайся, - спокойно ответил калика.
- Да кто ты такой?! – сдерживая нарастающий гнев, выкрикнул Баюн.
- Я не монах, - ответил калика и сняв капюшон, пристально посмотрел на всадников. Рвущийся в битву Калган направил было коня к нему, но Баюн остановил его, придержав рукой. Калика заметил это движение и с усмешкой посмотрел на Калгана.
- Здравствуй, Мстислав, что не признал меня? Мстислав Суздальский? Или может по делам тебе ближе Мстислав Живодер?
Баюн еще сильнее подался вперед в седле, глаза его впились в лицо богомольца, силясь вспомнить, рассмотреть за худым, морщинистым лицом говорящего, отыскать его в своей памяти. Наконец глаза его широко открылись, по спине пробежал холодок страха и душа ушла в пятки.
- Светозар! – выкрикнул в изумлении Баюн.
- Вот и свиделись, Мстислав. Ты теперь лихим человеком стал, до разбоя докатился?
- Ты б попридержал язык, монах, пока тебе его не укоротили! Пора тебе представиться, заждались тебя! – вскипел Калган. Воин могучий, не знавший в жизни своей поражений и не встречавший по силе и ловкости равного себе, он отдернул руку Баюна (Мстислава), готовый ринуться в бой.
Калика перехожий, чье имя было Светозар, не удостоил его ответом. Он поднял дубовый кол и без размаха бросил его в Калгана.
Тот подставил щит. Кол тараном ударил в его середину и срикошетив, закрутился в воздухе удаляясь. Сила от удара дрожью пошла по руке, перейдя на тело Калгана, так, что даже конь, испуганно заржав, затоптался на месте. Руку отсушило напрочь. Она повисла плетью не слушаясь, лишь согнутые пальцы с трудом удерживали щит. Вскоре и они разомкнулись. Щит, предательски выпал из руки Калгана и подпрыгнув, закружил по земле, пока, наконец, не замер. Пыл Калгана моментально остыл. Баюн, наклонившись близко к его голове, прошипел:
- Пора убираться, коль жизнь дорога. Молись, чтоб преследовать нас не стал. Тогда не уйти нам живыми.
- Рад был видеть тебя живым и в здравии, Светозар, теперь пора нам, - уже в полный голос сказал Баюн, обращаясь к калике, стараясь понять, что собирается делать он дальше.
- Прощай, Мстислав, - ответил Светозар.
Он не собирался преследовать их. За побитый люд, отомстил он с полна, сильно проредив банду Мстислава – довольно крови пролито. А преследовать их – это уж дело дружины Кижевской. Понимал Светозар, что не простит князь дерзкого налета во владениях своих, на торной дороге, что всегда славилась своей безопасностью, до последнего будет гнать и преследовать их.
Громко свистнув – созывая всех, Баюн развернул коня и спешно поскакал к воротам, постепенно разгоняясь в галоп. Потекли за ним и его воины, покидая деревню.
Глава 4
Глава 4. Погребальные кост