Ветер и Сталь

Часть первая. Пролог. Тень Воронов + Глава Первая. Степичи

Часть первая. Степь и кровь

Пролог: Тень Воронов

Река Сичь, извиваясь под бледной луной, блестела, как клинок, забытый на поле боя. Ночная тьма ещё не отступила, но небо уже посветлело. На восточном берегу, в ложбине меж камней, дымились потухшие костры. Командир Каран Железная Глотка разорвал зубами печать на свитке – алтейского орла, впившегося когтями в солнце. Приказ был кратким: «Уничтожить род Рамира. Доставить символ».

– Готовы? – спросил он, не поворачивая головы. За спиной заскрипели латы.

– Все, кроме четвёртого отряда, – ответил заместитель, поправляя шлем с вороньим гребнем. – Степняки у брода. С флагами.

– Силамир, – усмехнулся Каран. Сын кана. Мальчишка, возомнивший себя полководцем. – Пусть думают, что мы беглые работорговцы.

Он знал правду: Алтея платила серебром, но истинный заказчик скрывался в Эоссии. Восточные чиновники шептались с алтейскими сенаторами в тени банкетных залов: «Уберите степняков – и мы закроем глаза на ваши дела в Ломе». Двойная игра. Каран плевал на политику. Ему нужна была только доля – золото, земля, титул. И свобода от прошлого.

– Всадники! – Каран вскочил в седло, и триста масок с вороньими клювами повернулись к нему. Не колдовство – театр. Пусть враги дрожат, видя не людей, а птиц-падальщиков. – Сожгите кибитки. Убивайте мужчин. Женщин и детей – живыми. Это наша добыча – Алтее нужны рабы для рудников, на рынке хорошо заплатят за них.

Кони рванули вперёд, поднимая тучи пыли. Каран знал: к полудню следующего дня от рода Рамира останется пепел да цепи. Но в груди, под латами, что-то сжалось. Он вспомнил отца, повешенного за измену Торении.

«Ты следующий», – сказал тогда алтейский капитан, бросив ему кошель с серебром.

– Вперёд! – заревел он, и Вороны вскрикнули в ответ. Не боевой клич – карканье.

Судьба степняков была решена.

Глава Первая. Степичи

Лучи солнца, падая на гладкую водную поверхность, обращались игривыми бликами, заставляя щурить глаза, глядя на реку. Могучий Сичь величаво скользил в окоёме брони высоких берегов, лениво перекатывая свои воды по Великой Степи, в трепетном ожидании встречи с Ваданой. Слившись с которой, они уже вместе, вдвоём, единым потоком побегут по землям степичей до границ Самского леса. Много людностей и народностей увидят они на своих берегах. Многим дадут пищу, хороня в своём нутре множество блестящих рыб и колючих раков. Для многих станут удобными дорогами для лёгких лодей и лодок. Помогут добраться торговым караванам и и просто добрым гостям к родичам. А для кого-то станут и преградой – трудно преодолимым рубежом ворогам к исконным землям степичей и их родов-побратимов.

Седой, но всё ещё крепкий муж в иноземной кожаной броне стоял на палубе бригатты и смотрел их-под козырька ладони на близкий берег. Жон Алаберто, Страж Дома Аргент города-государства Виланы, всего поколение назад, в союзе с другими городами Торенского полуострова, вышедшее из-под власти Алтейской Империи. И до сих пор ведущее с ней вялотекущую войну. Почему вялотекущую? Почему Империя никак не раздавит мятежную провинцию? Всё просто – Империя трещит по швам – мраки Империи не успевают из одного её конца в другой для подавления очередного восстания. А ещё частые вторжения диких варваров, ищущих лёгкой добычи на их благополучных и сытых землях. Да и отношения с Эоссией – восточной частью некогда великого, могучего и единого государства Хорской империи оставляют желать лучшего. До прямого столкновения дело ещё не дошло, но напряжение висит в воздухе. И, закономерно, заставляет держать часть войск на границе. Дабы не искушать недружелюбных соседей лишним соблазном и пытаться демонстрировать несокрушимую мощь и доблесть, доставшуюся от воинственных предков – древних хоренцев, завоевавших полмира и построивших величайшую из империй. Враги разбегались в ужасе лишь заслышав тяжёлую поступь непобедимых имперских мраков. Сейчас всё иначе. И мраки уже не те, и руководство Империи – жирные, слащавые пузаны.

Путь Жону и его людям, идущим на трёх бригаттах – тяжёлые и неповоротливые вёсельно-парусные суда, предстоит долгий. Идут они из лесных краёв, где служили верой и правдой, храня мир и покой одного из лесных князей – Моролава, правителя града Олосени. Служили князю пятнадцать лет, нынешнее лето последнее. Дальше князь не захотел продолжать договор. Нашёл охочих до службы подешевле – северян-островитян. Воины они, конечно, так себе, но в бою яры и неистовы. Смущающие врага своим абсолютным бесстрашием. Истинные варвары. Бородатые, длинноволосые. Заплетающие и бороды, и волосы в множество длинных косичек. Причём, как убедились виланцы, чем более знатного происхождения муж, тем длиннее его волосы. А все воины, что под его рукой, сами укорачивают свою поросль, дабы не оскорбить вождя большей длиной, нежели у оного.

Держал же путь Жон в славный град Аурора, стольный град восточной территории. По рекам Сичь, да Вадане в Срединное море, где отовсюду, как говорят, видны белые стены Ауроры. Там он планировал сторговать нажитое в лесном граде добро – меха, мёд, да воск. Закупиться необходимым, благо там самый большой торг восточного мира, и, не доходя до Реенских гор, за которыми простирается уже Алтея, по рекам уйти в Северное море. Обойти таким образом вражескую территорию и, так же по рекам, вернуться во Внутреннее море поблизости от Торенского полуострова. Миновав Лом, славный своими банками, прочными, как паразская сталь; и Генез, населённый преимущественно купцами, войти в воды родной Виланы.

Сколько лет не были дома. Уже и сыновья выросли. Стали воинами. Возможно уже и свои отряды водят. Последние вести из Торении достигали лесного Олосеня пару лет назад. Купцы глаголили, что Торения держиться. Более того, армия Виланы разбила и обратила в бегство алтейский мрак, рискнувший осадить Рип – граничный град.

Чтож, нисколько не удивлён. Ведь именно виланцы – воины, единственные профессиональные воины всей Торении. Продающие свои мечи любому, способному их оплатить. И также намертво встающие на пути всякого с дурным помыслом идущего на Торению, словно Щит Вейры.

– Что там, Жон? – Подошёл сзади Русолав. Воин, прибившийся к отряду уже в Олосене. Был роста великого, да в плечах едва ли роста своего не шире и силой медвежьей не обижен. При этом неожиданно ловок. Когда он попросил испытать его, Веленсо, вставший против него, лишь криво усмехнулся – ну какой фехтовальщик из этого мохнатого, заросшего варвара? Будет пытаться давить силой своей немалой. Но он ошибся. За что и поплатился, получив удар плоскостью меча сначала по бедру, а затем и по макушке. А вот Алаберто не ошибся, когда принял богатыря и дал ему долю. Ни разу Русолав не подвёл отряд. И виланской воинской науке выучился быстро. За каких-то три года стал командиром вспомогательной сотни.

– Кочевники там стоят. – Ответил Алаберто.

Гигант вскинул широкую, как лопата ладонь, прикрывшись от солнца и сощурил глаза, вглядываясь.

– Да, там стан. – Сказал он и, чуть помедлив, добавил – Степичи это. Скиты.

Жон кивнул. Степичи – это хорошо. Древичи, одному из князей которых он служил, родственный их народ. Ну, как виланцы и паразцы или генезианцы в Торении. Злобным нравом они не отличаются, разбойничать знать не будут, по сему можно немного расслабиться. Но только не много – идут-то ведь по чужим землям, может быть всё, что угодно.

– А какой род, не видишь? – Спросил страж Дома Аргента.

-Нет, далеко, не видно.. ах, сорванцы! – Вдруг воскликнул Русолав и усмехнулся – Это род Рамира. Никогда на месте не сидят. Но люди добрые.

И показал рукой на крутой обрывистый берег, где опасно карабкались по ненадёжной глине двое пацанят лет по двенадцать-четырнадцать от роду. Один покрупнее, смугловат и тёмно-рус, а второй белый-белый, аж какой-то бесцветный. Лазали, как ящерки по обрывистому берегу, видимо в попытках добыть что-то из гнёзд стрижей. Стремительно мельтешащих и, возмущённо громко пищащих, птиц вилось над ними целое облако.

Бригатта поравнялась с пацанятами и Русолав не удержался.

– Эй, сорванцы, почём гнёзда птичьи зорите? – Гаркнул он басом.

Белый испугался. Сорвавшись, заскользил на пузе по красной глине вниз к небольшому пляжику в расступившихся камышёвых зарослях, где на волнах тихонько покачивалась привязанная старенькая лодочка.

Тёмный же обернулся. Окинул взглядом корабль, оценил следующие два корабля и важно ответил.

– Ты, дядько, не шуми! Пошто Стрижатку напужал? Он с перепугу всю рубаху измарал, да брюхо расцарапал, как то мамка теперь заругает?

Богатырь рассмеялся, глядя на оскальзывающегося белого, который пытался принять вертикальное положение, но всё никак не мог.

– А ты молодец, малый! – Сказал он. – Как звато-то тебя?

– Рамиром меня звать. – Степенно ответил пацанёнок, так же степенно усевшись на край обрыва, – как великого предка нашего. Но мамка с отцом Ветерком свищут.

– Ну будь здоров, Ветерок! – Махнул ему воин. – И ты будь здоров, Стрижатка, не держи зла.

Стрижатка лишь хлипнул носом и утёрся грязным кулачком.

– Твоего языка люди? – Спросил Алаберто, кивнув в сторону, провожавших глазами корабли пацанят.

– Да, мои язычники. – Ответил Русолав.

Корабли шли по течению. До слияния Сича и Ваданы ещё дней пять пути. После чего относительно безопасное путешествие закончится – надо будет удвоить бдительность и не убирать далеко оружие, держать готовыми по десятку воинов на каждой бригатте. Там пойдут территории подконтрольные диким кочевым племенам, дальше Самский лес, Предгорья и горцы. Жон вздохнул и обернулся – на коряблях, помимо экипажей и его воинов, плыли и семьи его ратников. Ведь многие покидали Вилану ещё безусыми юнцами, а теперь возвращаются опытными матёрыми вояками, многие успели жениться на местных девах и даже завести детишек. Это хорошо – Вилане славный прибыток.

Ветерок гордо глядел с высоты на малышню в белых подпоясанных рубахах, которые ехали в повозке. Ещё совсем недавно он перемещался по степи также, как и они, и носил такую же рубаху. Но сейчас он ехал вместе с отцом – Каном степного рода Водимиром на его коне. И одет он в кожаную курточку, опоясанную кожанным же ремнём, на котором болтался в ножнах настоящий железный нож. За его спиной закреплён тул со стрелами, а к седлу отцовского коня приторочен настоящий, хоть и уменьшенный, лук. Его, Ветерка, лук. Всё это потому, что два дня назад он наконец-то получил Истинное Имя взамен детского прозвища. И не какое-нибудь там, а Рамир – в честь великого предка, от которого и пошёл род рамировичей. Это очень большая честь и ответственность. И мальчика просто распирало от гордости.

Род держал путь к реке Сичь. Чтобы потом пойти вдоль русла вниз по течению, к месту слияния могучего Сича и великой Ваданы. Рамировичи – коневоды, поэтому им необходимо находить хорошие выпасы для табуна легконогих и быстрых своих лошадей. Этим маршрутом род ходит уже не одно лето. Так ещё деды коней водили. К тому же у рек можно разнообразить рацион дарами вод.

Впереди, на расстоянии одно-двухдневного перехода, двигался головной дозор аж из четырёх десятков мужей. В этот год его повёл Силамир, старший сын Кана и, соответственно, старший брат Ветерка. Он уже вой, ему уже аж семнадцать лет! Отец сказал: «пора» и сорок мужей склонили головы, запрыгнули в сёдла и умчались в степь.

Теперь грозное воинство идёт перед всем родом и распугивает кочевников-степняков. Сорок воев степичей – это внушительная сила!

Отец ссадил Ветерка, отправив того в повозку. Ему нужно обскакать всю растянувшуюся ленту кочующего рода, дабы убедиться, что всё везде в порядке, нигде не случилось худого, да помощь не требуется. Теперь Рамир – последняя линия обороны для его младших сородичей, так как он из них единственный вооружён и худо-бедно обучен ратному делу. А как ещё можно обучиться за два лета? Хотя Рамир со всем усердием и прилежанием упражнялся на каждом становище, выполняя уроки отца и других старших мужей. Уж очень ему хотелось походить на Силамира – ловкого и меткого конного стрелка. Хотелось удивить братца, когда они дойдут до стана на Междуречьи. Вот и жеребёнка он себе уже выбрал. Прямо после имянаречения, после того, как отец снял с него детскую рубаху и повязал ремнём с ножом. Затем усадил на коня, ознаменовав то, что у рода появился ещё один защитник, ещё один крепкий муж и будущий вой. Потом они ускакали вместе к табуну, где и нашёл Рамир своего Жорбика – белого жеребёнка с чёрной головой. Обещавшего, по словам отца, вырасти в превосходного быстрого боевого коня.

Теперь Ветерок часто наведывался к нему в гости с непременным гостинцем. Приучал к себе.

После зенита солнца, перевалив через очередной холм стала видна блестящая лента реки. Сичь. До самой ночи всем родом готовили стан. Здесь думалось простоять несколько дней, поэтому стан стан готовили добросовестно, ведь это не временная ночёвка. Рамир старался работать наравне со всеми, не ребёнок ведь уже. Он таскал длинные жерди, помогал закреплять шкуры, стреноживал мулов-тяжёловозов и, выбившись из сил, уснул быстро и крепко.

Поутру его нашёл дружок Стрижатка. Тот ещё не был посажен на коня, носил детскую рубаху и детское имя, и был бел, как моль. Что не характерно для степичей – смуглых и тёмнорусых. Глаза друга горели. Он давно, ещё на зимнем стане, задумал раздобыть птенца стрижа, дескать вырастить, выучить и будет у него ко дню Имянаречения свой собственный боевой стриж. А птицы эти, зная по прошлым летам, гнездились в обрывистом берегу первого речного стана на пути к Междуречью. Вот он и прибежал звать с собой.

И Рамир пошёл. Предупредив матушку, но не взяв с собой лук – берег-то в прямой видимости.

Внизу, привязанная к колышку, покачивалась на лёгкой волне старенькая лодочка. Это старики, первым делом вчера, притащили её и, выйдя на середину реки, принесли ей дары.

А как иначе? Иначе река не отдаст своих богатств, не видать роду блестящих жирных рыб, как не старайся, вот и почтили, поприветствовали батюшку Сича после долгой разлуки.

– Вот ведь неудача! – Раздасадовался Стрижатка, каким-то непостижимым образом висевший на глинянном обрыве и шарящий рукой в птичьих гнёздах-норах, – всё желторотики!

– Ищи пуще! – Сказал Ветерок. – Должны уже быть старшие…

– Эй, сорванцы, почём гнёзда птичьи зорите? – Вдруг раздался чей-то незнакомый, но грозный бас.

Стрижатка вздрогнул, соскользнул ногой, вырвал ком глины рукой и, жалобно крякнув, поскользил вниз, задирая подол рубахи и царапая в кровь голый живот и конечности.

Рамир обернулся. Большой корабль. Явно иноземный. Потому как лодьи древичей, видимые им в прошлые лета, выглядят иначе. Да и люди, плывшие на кораблях, вряд ли одного языка со степичами, хоть и говорят понятными словенами. Но рожи другие, да и одежды отличные. Правда не все. Вот тот самый муж, что крикнул им, скорее всего из древичей. И здоров, как медведь! Ох и здоров же! Следом за первым кораблём из-за поворота показались ещё два таких же. Но на палубах хоть и вои, а это видно даже неопытному глазу мальчика, но есть ещё и жёны, да детишки малые. Значит не опасны. Разбойничать не будут. Потому Ветерок, ничуть не испугавшись, важно ответил:

– Ты, дядько, не шуми! Пошто Стрижатку напугал? Он с перепугу всю рубаху измарал, да брюхо расцарапал, как то мамка теперь заругает?

Здоровенный муж рассмеялся, а отсмеявшись, сказал:

– А ты молодец, малый! Как звать-то тебя?

Ветерок решил, что не гоже вести беседу двум мужам, когда один из них висит, как ящерица, грозясь повторить за Стрижаткой его путешествие, и и взгромоздился на край обрыва.

– Рамиром меня звать. Как великого предка нашего. – Сказал он, – но мамка с отцом Ветерком свищут.

– Ну будь здоров, Ветерок. – Помахал ему здоровяк. – И ты будь здоров, Стрижатка, не держи зла!

И повернулся к седовласому иноземному мужу, уже тихо с ним о чём-то беседуя.

Стрижатка внизу утёрся и захлюпал носом. Видно злился на себя за малодушие. Или досадовал из-за рубахи. А может больно поранился.

– Всё на сегодня, друже. – Решил Рамир. – Завтра попытаем ещё, а сей час двинули в стан.

Далее Ветерок помогал старикам укладывать сеть – с утра они удумали на рыбный лов выйти, слушал, что Мудрому Ветры нашептали, мол близки времена падения Молота Хораса, после чего кто-то с кем-то объеденится и некие царства падут, потом упражнялся в стрельбе из лука и учился сноровисто выхватывать нож. Учил, в основном, отец. Который судил, что в начале необходимо выучиться стрельбе крепко стоя на ногах, лишь затем постигать науку верховой стрельбы.

А ночью, перед самым рассветом, когда небо стало уже серым, пришла беда

Глава Вторая. Вороны и кровь

Глава Вторая. Вороны и кровь.

Пришла с юга. Оттуда, куда ушёл головной дозор. Вначале был слышен едва различимый гул, который довольно быстро окреп и вырос до гулкого топота множества копыт. Тяжёлая латная конница шла вдоль берега, шла в плотных атакующих порядках, всё ускоряясь. А со стороны степи заходили с гиканьем привычные кочевники, отрезая стан от табуна.

Рамир, услышав во сне недобрый гул, подскочил и принялся судорожно натягивать одежду.

– Боронись! – Раздалось снаружи. – Браты, к оружию!

Отец, схватив лук и перевязь с мечом, в одних портках выскочил из шатра.

Степичи, без лошадей, застигнутые врасплох, пытались спешно выстроить оборону.

– Ладомир! С копьми – на юг! Выстраивайте заслон из телег! – Зычно командовал Кан. – Самир, с луками – на басурман!

Рамир выбрался наружу и всё видел. Видел, как родичи, почти безоружные, безбронные, пытались выставить строй с копьями против тяжёлой конницы; видел и как смели и разметали латники хлипкий строй защитников стана. Выстроить заслон они так и не успели. Слышал, как кричали умирающие под конскими копытами, слышал, как премерзко хрустят ломаемые человеческие тела, когда в них на полном ходу врезается закованный в сталь боевой конь; с каким противным хлюпом копьё разрывает человеческую плоть.

А в степи пешие родичи вступили в смертельную дуэль с конными стрелками кочевниками-басурманами. Вдруг, из сонма ворогов выскочил длинноногий белый боевой конь и устремился к стану. Прямо на ходу ему на спину, без седла, без узды, вскочил человек. Дёрнулся, как от удара и, припав к гриве, помчался к стану, к их шатру. Отец.

Вид и его, и коня был страшен – конь с окровавленной мордой, рассечёной раной на плече и стрелой, торчащей из бедра, хрипел, разбрасывал пену и яростно рвал землю копытами. Кан с огнём боевого безумия в глазах и также пронзённый стрелой, которая, пробив левую руку, скрылась в глубинах тела. Боли он сейчас по всему не чувствовал, но был обречён и сам это отчётливо понимал. Мать побледнела и стала медленно оседать.

– Уходите! – Крикнул отец. – Спасайтесь! Нам их не остановить! Развернул было коня, но остановился.

– Рамир, сынок, – он бросил к его ногам свой лук, отстегнул пояс с боевыми сумами и пустыми ножнами, – ты должен выжить! И донести до следующего Гакана, что в степь пришла беда! И продолжить наш род! Береги Коготь! И живи!

Ударил коня пятками и помчался в свою последнюю атаку. И тут всё будто ускорилось. Усилились все шумы: лошадиное ржание, топот копыт, крики, свист стрел. Белая, как полотно, мать вскинулась, гордо вздёрнула подбородок, нырнула на какое-то мгновение под полог шатра и вернулась со своим снаряжённым луком и тулом стрел за спиной. Она окинула взглядом общую картину сражения – убиения их рода, оценила и приняла решение.

– Уходим! К реке! – Резко, отрывисто скомандовала она.

Меж шатров, тем временем, уже вовсю мелькали чернявые всадники. Кто-то уже спешился и шарился по жилищам сородичей. Заходились первые пожары.

– Вы идите первыми. – Сказала она сёстрам, выбравшимся из шатра. – Идите к реке, уходите на лодке! Что бы ни случилось – не останавливайтесь! Вы должны спастись. И берегите Рамира пуще ока!

Драмира и Любомира подхватили Ветерка и понеслись споро. Он даже охнуть не успел. Матушка бежала позади, Рамир слышал её шаги.

Растерзанные шкуры чьей-то обители, обнажившие длинные деревянные жерди, сквозь которые видна какая-то суета внутри. Женский крик, потом глухие удары, громкая ругань на чужом собачьем языке. Сёстры не останавливаются, хоть и путаются в своих юбках, но скорости не снижают.

Следующий шатёр. Здесь жил дядька Уромир. Старый одноногий лучник. Именно он делал луки всему роду. Сейчас он лежал поперёк входа, уставив безжизненные глаза в светлеющее небо. Рядом лежал его длинный кавалерийский меч. А перед ним в неестественной позе – его внук в окровавленной рубахе и с выражением глубочайшего удивления, застывшем на юном лице. Сёстры промчались мимо.

Сзади топот копыт. Рамиру удалось изловчиться и обернуться. Картина, которую он увидел, запечатлелась в памяти навсегда. За считанные мгновенья, пока сёстры не дёрнули его дальше, он заметил настигающих их двух латных всадников и мать. Она встала на их пути, как истинная жена Кана, сжав губы в тонкую полоску на бескровном лице и глядя сузившимися глазами поверх стрелы. Щелчок тетивы, удар и конник, схватившись за древко, торчавшее из его живота, повалился с лошади. Стрела, пущенная слабой женской рукой, пробила тяжёлый доспех. Видимо, где-то ослабли ремешки, что остриё таки нашло себе дорогу сквозь броню мимо стальных пластин. Просто звёзды так сложились, просто чернявому латнику сегодня не повезло.

Что было дальше Рамир не видел, увлекаемый всхлипывающими сёстрами. Он не увидел, как второй враг, не снижая скорости, занёс меч и обрушил его на матушку и, как та закрылась своим луком… Но куда деревянному луку против стали?

Рубанув мимоходом, латник продолжил путь, настигая беглецов. Но обрыв берега ведь уже виден! А врагов только прибывает – уже не только сзади, но и справа, и слева мчатся.

Драмира. Старшая сестра, красавица-веста, обручённая с богатырём Лютомиром, всунула в руки Рамиру отцовский лук, рыкнула сквозь зубы: «уходите!» и остановилась, развернувшись к ворогам.

Любомира всхлипнула и дёрнула Ветерка за собой. С обрыва слетали кубарем, как получится. Но обошлось без повреждений. Или просто в горячке ничего не почувствовали. Сестрица забросила в лодочку пояс и лук отца и приказала Рамиру, выдернув колышек:

– Давай, Ветерок, в лодку – я толкну!

Мальчик, подняв тучу брызг и полностью промокнув, перевалился через борт. Любомира взялась за нос судёнышка и вошла в воду, выталкивая его. Вдруг, сверху с обрыва раздались родные словена, но исковерканные чужим языком.

– Нэ тарапыс, красавица!

На краю обрыва пешим стоял чернявый латник, вокруг которого сгрудились низкорослые кривоногие дикие кочевники, обры. Один из них, намотав косу на кулак и оттягивая назад голову, держал,стоящей на коленях, Драмиру.

– Нэ дёргайся! – Сказал враг.

Любомира снова всхлипнула, подняла полные слёз глаза и горячо зашептала:

– Отомсти за нас, Рамирушка. За всех за нас отомсти! Слышишь, поклянись!

И с силой толкнула лодочку.

Латник наверху что-то рявкнул и пара воинов вскинула луки. А Рамир спустя считанные мгновения понял что произойдёт. И, что же вы, гады, делаете, собрался выпрыгнуть из лодки и мчаться спасать сестёр. Он вскочил, опёрся о борт и… свистнули две стрелы. Одна поразила его в кисть руки, пришпилив её к старому дереву, а вторая с силой ударила в плечо, толкнув его назад.

Глава Третья. Река и судьба

Глава Третья. Река и судьба

Боль пришла не сразу. Вначале Ветерок даже не понял почему упал. Дёрнулся. И ощутил резкую боль в руке, а потом взорвалось плечо. Запрыгали перед глазами огненные шарики и спрятались в черноте.

В следующий раз Ветерок открыл глаза от холода. Было светло, солнце висело в зените, но он выбивал зубами ритмичную дробь, пытаясь свернуться калачиком, но мешали пронзившие его стрелы. А холод не шутил – проникал в тело всё глубже и глубже, дотрагиваясь до костей и оставляя на них следы изморози. Как какими-то щупальцами или когтистой лапой копошился внутри, всё сжимая сильнее и сильнее.

А потом пришёл отец. Пришёл из неоткуда, просто вдруг возник на скамье лодки. Посидел молча и также внезапно исчез. Вот только был здесь и уже нет его. Вместо него появилась мама с сжатыми в ниточку губами и двумя дорожками слёз на щеках. Смотрела с нежностью и жалостью. А потом Ветерок мчался по степи с братом на его коне. Солнышко светило ласково, тёплый ветерок приятно обдувал лицо, скорость пьянила и поднимала дикий восторг где-то внутри. Брат смеялся и что-то кричал, но вот что – разобрать не получалось. Конь скакал ровно и мощно. Холод отступил.

Вокруг была тьма и тишина, лишь мерно журчала вода, сталкиваясь с бортом лодочки, где-то плескалась рыба. Рука уже не болела. Более того, Рамир её уже не чувствовал. Вроде была у него конечность и теперь ничего, только мешает что-то лечь удобно. То, на чём висит его тело.

Было очень жарко. Ветерок пытался прислониться лбом к прохладному борту, но тот слишком быстро нагревался и приходилось вновь искать холодное местечко. Страшно хотелось пить. Высохшие губы потрескались, опухший язык не помещался во рту. Так он метался по лодке, уже плохо осознавая где явь, а где вымысел. Реальность крошилась и пыталась сложиться мозаикой. Не всегда верно и удачно. То ему не хватало воздуха и он хватал его, как рыба на суше; то голубое небо начинало вертеться, как стрела в полёте; то сама лодка словно попадала в водоворот; то он куда-то падал бесконечно, без возможности затормозить. Потом во всём этом безобразии проявились неясные человеческие голоса. Что они молвили – не разобрать. Его опять дёргало и трясло, потом било ознобом и пронзало молниями.

Потом из тумана выплыла седая голова морщинистого мужа, которая чётко и ясно произнесла родными словенами:

«Руку уже не спасти».

Что это значит? Зачем что-то спасать? Ветерка клонило в сон, хотелось всё забыть и просто спать. Он уже забыл кто он, откуда, почему так получилось. Завис где-то на грани миров.

«Ну это мы ещё посмотрим!» – вдруг произнёс полный задорной яри молодой женский голос и седая голова мужа сменилась сосредоточенным прекрасным ликом голубоглазой женщины. Настолько она прекрасна, что Рамиру неистово захотелось жить, чтобы любоваться ею дальше. Возможно он и влюбился в неё в этот момент той самой чистой детской любовью. Теперь он готов стерпеть любую боль с улыбкой на губах, если она будет рядом. И она была рядом, и была боль. Острая, пульсирующая, жгучая, резкая, тупая и долгая. И была улыбка на его губах.

«Да он просто герой!» – восхищалась она и Ветерок вновь улыбался.

«Если все твои соплеменники такие, то их никому не одолеть». – слышался мужской голос и Рамир улыбался снова. Потому что знал, что Она смотрит на него.

«Эх, малец! Мне б такого бойца!»

Потом Рамир открыл глаза. Вокруг было дерево, пахло свежестью. Он с удивлением разглядывал свои перетянутые белыми тканевыми полосками руки и тут увидел объект своих недавних грёз, только в несколько уменьшенном виде.

Белокурая девчонка протянула ему деревянную кружку и сказала:

– Пей, мама сказала это от смерти помогает.

– От смерти помогает только смерть. – Раздалось ворчание за её спиной. И Ветерок увидел бородатое лицо давешнего здоровяка. – А мëд, – продолжил он, – только от малодушия. Он хоть жив?

– Жив… – Неуверенно протянула девчонка.

– А то воняет, как дохлый ëж. – Буркнул здоровяк.

– Будет вам! – Услышал мальчик такой знакомый женский голос. – Расступитесь!

И над Ветерком склонилась Она.

– Я Брунхиль, лекарка, это доченька моя Лаславушка и муж мой Русолав. Ты ведь Рамир?

Он коротко кивнул.

– Вот и познакомились. Дай посмотрю. Будет больно, потерпи.

Рамир снова кивнул и позволил ей ласково, но сноровисто размотать перевязки. Больно было, но он, к этому готовый, крепко постарался сдержаться, даже бровью не повёл.

– Ай да малый! – крикнул кто-то из гребцов. – Будет он этими руками и белых девок щупать!

– И не только девок, но и мечом управляться славно! Справный воин вырастет! – поддержал его другой голос.

Рамир посмотрел повнимательнее на своих попутчиков – ладные, крепкие мужи с бугрящимися мышцами – вои. Но и заметил с десятка полтора детишек разных возрастов, от совсем ещё малых до уже опоясанных и оружных. Мальчиков и девочек. Как опосля выяснилось, все прекрасно владели языком словен и сложностей в общении не возникло.

Ласлава стояла рядом и внимательно следила за действиями матери. Та промыла раны каким-то едким резко пахнущим раствором, присыпала зелёным порошком и аккуратно наложила свежие повязки. Всё подробно комментируя для дочери.

–Вот и всё, готово. – Сказала знахарка и попыталась погладить Ветерка, но тот предусмотрительно качнулся назад, ибо неча его, мужа, словно жеребëнка теребить, и сдержанно поблагодарил. Женщина лишь вздохнула и ушла.

Глава Четвëртая. Пробуждение ярости

Глава Четвëртая. Пробуждение ярости

Отец скачет по степи на своëм верном белом коне, словно сам Стриб, подобно Ветру. А за ним мчится целый табун жеребят. Топот конских копыт ласкает слух, становится мерным и как бы сливается с ритмично бьющими о борт волнами.

"Теперь ты должен вести их, сынок", – сказал Кан, поравнявшись с Ветерком.

– А ты? Папа! А ты как? – Стыдливо смахивая слëзы, спросил мальчик.

– Ты должен поесть. – Вдруг голосом Лаславы проговорил отец. Кто-то мягко коснулся его плеча. Рамир открыл глаза. Это был сон. Всего лишь сон…

– Поешь. – Голос девочки звучал мягко, как шелест камыша. Она протянула миску с дымящейся похлëбкой. Ветерок молча отвернулся. Запах мяса вызвал внезапный спазм в горле – вспомнил, как горели шатры.

– Не упрямся, – Русолав присел рядом и его медвежья тень накрыла мальчика. – Мëртвые не мстят. А ты… – Он ткнул пальцем в грудь Рамира, – ты живёшь. Значит, должен стать клинком в руках судьбы.

Бригатты плавно скользили по водной глади. Вот солнечные лучи скользнули и спрятались за двумя холмами на берегу. В этом месте род всегда делал стан на своëм пути к зимнему становищу, а вот на ближнем холме отец ставил свой шатёр Кана. И принимал там важных мужей рода. Нахлынули воспоминания.

"Папа! Папа!" – Спотыкаясь бежал карапуз, путаясь в полах длинной детской рубахи, – "смотри, что у меня есть!"

Малыш стремительно влетел в шатёр и доверчиво вскарабкался на колени сурового отца, показывая ему маленькую деревянную лошадку, – "смотри, дядько Уромир мне подарил Коня!"

Отец ласково улыбнулся и погладил его по голове:

"Каков Конь!" – Похвалил он, – "береги его, это твой друг теперь. Придумал ему имя?"

"Да, папа, это Жорик!" – С пылом выдохнул ребëнок, – "это лучший в мире конь!"

Кан бережно ссадил сына на землю.

"А теперь беги, покажи сëстрам своего Жорика".

Умудрëнные мужи, собравшиеся на совет в шатре, лишь спрятали добродушные улыбки в роскошных усах.

Слëзы навернулись на глаза. Остался один из всего рода. Отец, мать, брат, сëстры-красавицы… Настоящий Жорик, белый жеребëнок с чëрной головой… Что с вами всеми стало? Почему выжил только он? Лучше было бы наоборот, ну почему он не погиб в той проклятой лодке, которая принесла его к виланцам? За что?

Рамир грязным кулаком стëр предательски блестевшую влагу и попытался зарыться в солому, чтобы никто не увидел его сейчас таким.

Жон Алаберто наблюдал с кормы, его седые брови сдвинуты. Виланцы не брали попутчиков – их суда были переполнены семьями, припасами, трофеями. Но оставить ребенка умирать в лодке-призраке… даже для наемников с очерствевшими сердцами это оказалось невозможным.

– Он выживет, – пробормотал Жон, глядя на горизонт, где Сичь сливался с Ваданой. – А потом задаст нам тысячу вопросов.

Из-под дощатой палубы раздался звонкий, мелодичный стук. Кто-то начал работу в походной корабельной кузне

– Гаррик! – Сурово крикнул Жон.

Стук прекратился и в проёме образовалась взлохмаченная голова с волосами цвета меди. И вопросительно уставилась серыми глазами на капитана.

– Гаррик, опять своего "скорпиона" мучаешь? Проверь лучше щиты! Больше пользы будет.

– Ваши щиты устарели! – Дерзко, с вызовом ответил Гаррик, – алтейцы скоро будут бить огнëм с неба и щиты станут бесполезны!

– Когда начнут, ты что-нибудь изобретëшь, а пока – займись делом! – Сердито нахмурился Жон.

Медная голова, недовольно ворча, скрылась. Алаберто взглянул на старый, потёртый кулон с изображением погибшей жены, который держал в руках и, со вздохом, спрятал в походную суму. Точная копия его любимой – доченька Алисана, одетая, как мальчик в штаны и кожаную курточку с множеством серебряных бляшек, упражнялась за мачтой с кинжалом. Не иначе, думая, что никто её не видит. Конечно, после того, что случилось с её матерью, она теперь тенью везде следует за своей старшей подругой – дочерью стрелка Терезой и пытается быть ей под стать. Юной воительницей. Жон снова вздохнул. Не уберëг. Ну и младший сынок – Милош, который ещё не осознаёт что происходит и мило играет с деревянной игрушкой на палубе.

Его глаза встретились со взглядом дочери. Девочка смутилась, но быстро собралась, в глазах её вспыхнул огонь и она с вызовом заявила:

– Я стану сильнее Терезы!

Жон едва заметно кивнул и запахнулся в плащ.

"Когда придëм в Вилану, девонька, тебе это, очень надеюсь, больше не понадобится", – подумал он.

Каран Железная Глотка сдирал с руки засохшую кровь. Победа пахла пеплом и железом – род Рамира стерт, но артефакт, символ власти над Великой Степью, не найден. Его люди перерыли всë – обыскали все трупы, обшарили все шатры – Коготь, как в воду канул. Без Когтя приказ не выполнен, жизненно необходимо его отыскать! Иначе всё зря. Не видать ему ни земли, ни титула, ни защиты от преданного им Хузгардского правителя. Каран почувствовал закипающую ярость где-то глубоко в груди. Клокоча от гнева он окинул горящим взглядом неровный строй пленников. Из которого особой статью выделялись две юные девушки. Дочери местного Кана.

Железная Глотка шагнул вперёд, схватил за косу старшую, с силой дёрнул, сбивая с ног и поволок по земле. Резко выхватил кинжал и приставив к её горлу, захрипел:

– Где Коготь? Где ваш Коготь? Клянусь, отсеку ей башку, если не скажете!

Младшая тихо заплакала и зашептала:

– Не убивай её… Не убивай, я скажу..

– Молчи. – Сквозь стиснутые зубы, сурово приказала старшая. Видимо смерть её не страшила.

– Убью!!! – Дико заорал Каран.

– Не убивай, не убивай, – заторопилась младшая, – он в воду упал, когда вы Ветерка убили. Ветерок его выронил в реку.... Не убивай её, прошу!

Каран пришёл в ярость. Он был так близко! Только не это! Нужно найти! Найти во что бы то ни стало! Он размашисто два раза ударил девушку по лицу и с силой швырнул кинжал куда-то в толпу пленников. Повернулся к помощнику:

– Найти! Без Когтя не возвращайся!

Бывалый воин со шрамом через всё лицо, вскинулся, водрузил на голову чёрный шлем с вороньим клювом и попятился задом, на ходу раздавая указания.

А если не упал? Что если она лжёт или не увидела? Что если всё-таки не упал? Не утонул? Куда отнесло лодку с трупом мальчишки? Рука потянулась к медальону с двухглавым орлом. Единственное, что осталось от отца, казнённого за предательство.

Теперь орлы разделились. У Алтеи голова орла смотрит на запад, у Эоссии – на восток, но не изменились методы. Тайные убийцы выследят, обездвижат и доставят на казнь даже из-за песков Хазарума. Лучше пусть убьют сразу. Чем путешествовать немощным сосудом с сознанием, но не имеющим возможности даже пошевелить пальцем. И потом попасть в таком состоянии в подвалы секретных служб к их истязателям. К тем существам, которые получают истинное удовольствие, замучивая свои жертвы. А далее, если жертва выживет, будет казнь. На площади и тоже весьма изощрённая…

Каран поëжился. Под доспехами его пробрал озноб. Нет, не найти артефакт невозможно! Нужно землю перевернуть, но найти его!

– Шафар! – Закричал Каран, призывая помощника, – отправь отряд обров вдоль реки, пусть отыщут лодку с мальцом.

Рамир лежал на жëстких досках, прислушиваясь к ритмичным ударам вëсел о воду. Каждый удар отзывался пульсацией в перевязанных ранах. Боль стала тупой, далекой, будто прикрытой слоем ваты. Но в груди горело иное – угольки ненависти, раздуваемые с каждым вздохом.

Рамир вспомнил последний вечер у костра, когда он разглядывал свой нож на новеньком поясе. Рукоять его обмотана кожей, а лезвие сверкает, как вода в лунном свете.

"Теперь ты воин", – сказал тогда отец, Кан, поправляя сыну прядь волос. – "Но помни: меч защищает, а не убивает".

"А если враг сильнее?" – спросил Ветерок, глядя на шрам на руке отца – след от сабли обра.

"Тогда бей хитрее". – Кан усмехнулся. – "Степь учит: даже травинка может свалить коня, если знать куда толкнуть".

– Смотри! – Рядом оказалась Ласлава и указала на небо, где клин журавлей пересекал закат. – Они летят на юг. В тëплые края.

Рамир поднялся и молча сжал кулак здоровой руки. Его журавли сгорели в дыму пожарища. Он поднял отцовский лук, пытаясь натянуть тетиву дрожащими пальцами. Не вышло.

– Давай я покажу, – Русолав взял оружие, его движения были удивительно точными для такого гиганта. – Лук – не меч. Ему нужна не сила, а гармония. – Он вложил стрелу, плавно натянул тетиву. – Целься сердцем, а не глазами.

Стрела взмыла, пронзив облако. Рамир поймал падающее перо, еще теплое от полета.

– Зачем вы меня спасли? – спросил он вдруг, не глядя на Русолава. – Я же чужой.

– Чужих здесь нет, – подошел к ним Жон, его кольчуга звенела как ветреные колокольчики. – Война делает братьями даже волка и оленя. Алтея сожгла мой дом, когда я был немногим старше тебя. – Он расстегнул ворот рубахи, показав клеймо – выжженного орла. – Они называли нас рабами. Мы стали воинами.

Ночью, когда бригатты бросили якоря на ночëвку, Рамир пробрался к корме. Луна, как серебрянный щит, висела над рекой. Он достал нож – оставшийся от отца – и воткнул в палубу.

– Клянусь, – шептал он, глотая слезы, – клянусь кровью, пеплом и памятью предков. Ваши тени будут ветрами в Степи, когда я принесу головы врагов на их же знаменах.

Где-то в темноте, на берегу ухнула сова. Мальчик не заметил, как из тени вышла Ласлава, её голубые глаза блестели в лунном свете. Она молча положила у ног Рамира пучок сухих трав – чабрец, полынь, крапиву. Старинный виланский оберег.

– Это поможет, – прошептала она. – Мама говорит, что крапива даëт силу, а полынь отгоняет злых духов.

Рамир кивнул, сжав нож.

– Почему ты стала лекаркой? – Спросил он. – Из-за Бронхиль?

Ласлава подошла ближе. Она пахла мëдом и мятой, и от этого кружилась голова.

– Мама, Бронхиль не родная мне, – сказала она, глядя ему прямо в глаза, – хоть мы и очень похожи. Мою деревню сожгли разбойники. Князь отправил на помощь виланцев. Она была с ними. Но они не успели…

Девушка потупилась и отвернулась.

– Бронхиль нашла меня в колодце, где я пряталась. Я просидела там всё время и слышала, как убивают мою деревню, как умирает моя родная мать.

Она повернулась и взяла Рамира за руку. Ладонь её была холодная, но его словно обожгло кипятком.

– Поэтому я знаю каково это – терять родных, – тихо произнесла она, – и с тех пор я помогаю всем, кому могу.

Рамир сжал её руку. Теперь в душе, кроме боли он ощущал и затеплившийся огонëк единения с девушкой, и робкую искру… надежды.

Глава Пятая. Уроки стали и крови

Глава пятая. Уроки стали и крови.

Дни на бригаттах текли, подчиняясь ритму вёсел и ветра. Рамир учился жить с пустотой внутри – той, что оставили после себя пепелище и молчание предков. По ночам он всё ещё видел лица родных в отблесках волн, но теперь к боли примешивалась ярость, холодная и острая, как клинок.

Величественный Сич благополучно достиг могучей Ваданы и теперь они вместе, ещё более широким и мощным потоком несли корабли виланцев в Срединное море. Берега стремительно раздались вширь, и теперь приходилось приглядываться, чтобы разглядеть что-нибудь на брегах. Только белых чаек значительно прибавилось. Они носились по небу, казалось, преследуя бригатты или мирно дремали белыми корабликами на волнах.

Жон несколько раз прерывал плавание и проводил тренировки воинов. Рамир впервые увидел, что это такое – хвалëная виленская дисциплина – многие десятки могучих воев двигались, как один человек, настолько слаженно, что мальчику степняку это казалось недостижимым. И при этом каждый из них прекрасно владел обоими видами мечей: "torenz skir" – коротким мечом и "gala skir" – длинным. Огромное впечатление произвели на мальчика "torenz vild" – большие ростовые щиты. Воины выстраивались в плотный строй и практически полностью закрывались щитами, выставляя наружу только копья. Видевший до этого лишь манëвренную тактику степняков, Ветерок испытал потрясение и, напросившись, с воодушевлением маршировал со всеми, выучивая команды и повторяя движения.

Русолав стал его тенью. Казалось, здоровяк поставил себе цель выковать из мальчика оружие.

Раннее утро. Запах свежести и туман над рекой. Ещё поют где-то запоздалые сверчки, но уже и чирикают утренние птахи. Вода мерно бьëтся в тëмный от старости деревянный борт корабля. Миновав навесы из шкур в центре палубы, где мирно спали семьи воинов, двое остановились на носу бригатты.

– Не души клинок! – Гаркнул медведем Русолав, – меч – не молот, его чувствовать надо. Атакуй!

Рамир неуверенно замахнулся и ударил. Воин с лëгкостью парировал.

– Твой удар увидел бы и слепой. Не тыкай мечом, как пьяный суслик своей хворостинкой. Не показывай врагу намерения.

Рамир отступил на шаг, выдохнул и ударил вновь. Как ему показалось, хорошо замаскировал намерения, но Русолав вновь лишь лениво отмахнулся.

– Моя первая жена коромыслом махала и то лучше. Соберись, малец!

Ветерок почувствовал накатывающую ярость, словно разгорающегося пламя, вспомнил пронзëнного стрелой отца и мать под копытами конного латника. Взор его сузился. Он теперь видел противника как через узкую щель бойницы и, клокоча от ярости, бешено пошëл в атаку.

Однако Русолав спокойно отразил его удары, уклонился и парировал, а, оказавшись сбоку и немного позади, шлëпнул плоскостью меча по ягодицам.

– Ярость – это щит, малец. А щитом не убивают. Думай!

Ветерок тяжело дыша, глотал слëзы обиды и боли – на рукояти остались следы его крови от ещё незаживших ран, смешиваясь с утренней росой на клинке.

С мачты бесшумно соскользнул Корвин. Мальчишка, немного старше Рамира. Бывший беспризорник-воришка из Олосеня, прибившийся к отряду ещё в граде древичей. Тяжёлая жизнь приучила его к максимальной скрытности и острожности, и теперь он на всю катушку использовал свои навыки лазутчика на благо виланцев, которые стали его семьëй.

– Третий день уже за нами по берегу следует отряд обров, – сказал он.

Русолав поскрëб своей пятернëй-лопатой в затылке.

– Надо бы доложить Жону, – произнëс он, – не нравится мне это.

Каран Железная Глотка стоял среди пепелища, сжимая в руке обломок деревянной игрушки – лошадки с выжженными защитными символами рода Рамира. Он всё ещё не терял надежды – его люди рыскали по стану, поднимая тучи сажи и пепла.

С коня соскочил Шафар.

– Нашли лодку, – доложил он, – в трёх лигах вниз по течению. Пустая, но со следами крови.

– Значит жив, – Каран с силой сжал обломок лошадки так, что тот превратился в труху. – Алтейские сенаторы не простят потерю Когтя. Если мы не отыщем мальчишку – все отправимся в яму с известью.

Он повернулся к отряду обров – диких кочевников в меховых одеждах.

– Ищите след. Подстреленный ребёнок далеко не уйдёт, – и добавил про себя, – если никто ему не поможет.

И вновь горящая Степь. Пламя до горизонта, а дым заслоняет небо. И только чëрные вороны хищно кружат над головой. Огонь планомерно пожирает шатры и живых ещё людей. Они кричат, бьются в конвульсиях, а огонь, как безжалостный хищник медленно, но уверенно заглатывает их целиком, оставляя лишь обугленные скелеты, лениво выглядывая на мир из пустых глазниц.

Среди бушующего пламени появляется мама. Огонь кружит вокруг неё, облизывает своими ярко-оранжевыми языками, закручивает безумный хоровод искр. Мама молчит и лишь протягивает к Ветерку руки. Слëзы делят её лицо ровными дорожками. Рамир кричит и рвётся к ней, но лишь бьëтся, как комар в янтаре – мир вокруг плотный и вязкий. Вдруг мама вспыхивает костром и осыпается пеплом.

– Нет! Нет! Нет! – Кричит Рамир, бьëтся и… просыпается от боли в раненной руке, которой с силой бьëт во сне о палубу.

– Тихо, тихо! – Оказывается рядом Ласлава, кладёт прохладные ладони ему на лоб, а его голову себе на колени, – тихо, это всего лишь сон.

Ветерок подвывая, до боли сжал кулаки так, что на повязке выступила алая кровь.

– Тихо, Ветерок, – шепчет Ласлава, – всё хорошо, это только сон. Сейчас и раны обработаем…

Она сноровисто размотала тряпицы и сняла с пояса мешочки с целебными снадобьями. Бывшая рваной, с чëрными вкраплениями мëртвой плоти, рана, буквально на глазах превращалась уже во всё ещё сильно воспалëнный и кровоточащий, но уже розовый от нарастающих новых тканей, рубец в виде когтя.

Утро выдалось тихим. Так, что слышно было, как стрекоза садится на осоку. Солнечные блики неугомонно скакали по ряби на воде. Где-то хрипло каркнул ворон и переполошились чайки.

Бригатты чëрными остовами впились в песчаный берег и мирно грели бока в лучах поднимающегося солнца, пока виланцы строились на очередную тренировку.

Ветерок было увязался за воинами, но его остановил Русолав.

– Успеется, – проворчал он, – со мной пойдёшь.

Как оказалось, он приметил небольшую ложбинку между холмами с выходом к заросшему камышом берегу. Довольно ровная поверхность и при этом закрытая со всех сторон – отличное место для тренировок.

– Руби их! – Приказал здоровяк, бросая меч Рамиру. Перед ним стояло несколько старых, полусгнивших остовов деревьев. – Клинок должен двигаться так, – он показал движение.

Мальчик взял меч и ударил.

Русолав покачал головой.

– Не, так не пойдëт, так ты даже муху не прихлопнешь, а человек ещё хитрее. Начни движение с бëдер, а потом раскручивайся, подобно пружине. Остриë же – это часть тебя, как если рука удлинится. Руби.

И Ветерок рубил. Прилежно, стараясь и вкладывая всю свою ярость в каждый удар.

– Степняки бьют наотмашь, как косой траву косят, – продолжал Русолав, – а виланцы, как дятлы: точечно, в щель между пластинами.

Рамир замер, вдруг осознав, что учится не старое дерево рубить, а убивать людей. От свалившегося осознания его пробрала крупная дрожь, от макушки до самых пят. Он потрясëнно опустил меч, глядя себе под ноги.

– Это хорошо, что дрожишь, – здоровяк положил ему на плечо свою огромную пятерню, – страх – это топливо. Без него ты сгоришь сам. А теперь атакуй!

Рамир атаковал, Русолав парировал. Рубились крепко. Когда солнце поднялось ввысь на несколько фаланг и начало ощутимо подсушивать пот на рубахе мальчика, он уже пропускал не все удары, некоторые вполне сносно отбивая.

– Берегитесь! – Вдруг сверху раздался надрывный крик Лаславы.

Русолав среагировал мгновенно. Крутанулся на месте, оценивая обстановку и, продолжая движение, сбил мечом пущенную в него стрелу.

Заросли камыша, вдруг, вздыбились, как шкура разъярённого зверя. Пятеро обров выплеснулись на берег, звеня костяными кольчугами. Их островерхие шапки были увенчаны вороньими черепами, а кривые сабли – искривлены, будто клыки мертвого дракона. Четверо ринулись в атаку, воя на языке, где не было слов, только вой ветра в степи. Напали они как стая шакалов – нестройно, но жадно. Тот, что в шлеме из черепа сайгака, метнулся вбок, змеиной пляской уворачиваясь от меча Русолава. Его соплеменник с лицом иссечëнным синими ручьями-татуировками, символами Вечного Неба, ударил в этот момент. Дико завизжала сабля. А пятый с перьями грифа, вплетëнными в засаленные волосы, скаля жëлтые подпиленные зубы, вновь натягивал тетиву.

Русолав заревел медведем, сшибая куском бревна татуированного и швыряя бревно в лучника, дабы не дать тому выстрелить. И схлестнулся в жестокой сече с превосходящими числом, врагами.

Рамир на мгновение замер – он чëтко увидел картины гибели рода. Его обдало сначала жаром, так что кровь, казалось, вскипела, а затем бросило в лютый холод – он испугался, что сейчас может потерять и, ставшего уже родным, Русолава. Рамир ощутил привкус железа на языке – то ли кровь лопнувших капилляров, то ли запах страха. Ноги двинулись сами, вопреки дрожащим коленям. Удар мечом в щит обра отозвался болью в раненой руке, но следующий взмах – уже не ученический выпад, а яростный рубящий удар степняка – рассек меховую шапку вместе с черепом. Тёплая слизь брызнула на щёку. Он замер, глотая рвотные позывы, глядя как тело врага судорожно бьётся у его ног

Далее хруст камыша и через время топот конских копыт.

– Последний ушёл, гад, – недовольно проворчал здоровяк, отточенным движением стряхивая кровь с клинка.

Сверху буквально слетела Ласлава.

– Как вы, ранены? – Она бросилась к Ветерку, – Рамирушка, как ты, не ранен?

Ощупала его наскоро и повисла на шее у Русолава.

– Папа! Я так испугалась!

– Ну буде, дурëха, – он погладил её по спине, – ты зачем сюда пришла? А если бы вороги нас одолели?

– Вот коли бы не пришла, так бы и одолели, – ответила она, отстраняясь от отца и стирая слëзы, – я же их засаду заприметила с холма.

– Всë так, – ответил воин и повернулся к Ветерку, – а ты молодец, малой, бился, аки сам Бар! Я бы не совладал без тебя.

Рамира вновь била дрожь. Тошнило. Это уже не тренировка. Значит, так оно и бывает. Он поднялся, не глядя на труп, сорвал пучок травы. Стал чистить меч, будто стирая следы своей первой крови

Бригатты вновь скользили по воде. Заходящее солнце окрасило небосвод в красные тона, как бы кровь давешнего обра расплескалась.

Командиры отрядов, Русолав и Ветерок собрались в отсеке Жона. Отдельном небольшом помещении в трюме, завешенном шкурой. Здесь располагалось спальное место, уголок для детей и стол с картой. На карте, видимо, по ходу движения кораблей, красовались свежие чернильные пометки, сделанные рукой капитана.

– Обры следуют за нами, – задумчиво произнёс Алаберто, проведя пальцем от места, помеченного крестом до предполагаемого нынешнего положения бригатт, – всю эту часть пути. А здесь, – он ткнул в другую пометку, – они уже напали на вас.

Он взглянул на Русолава и Ветерка.

– Какие разумения имеете? И да, вот что нашли у напавших на вас, – он высыпал на стол несколько серебрянных монет с изображением орла, устремившего свой взор на запад, – алтейские. И у одного из обров на руке было свежее клеймо в виде ворона.

– Псы хузарумских Стальных Воронов, – сказал Русолав, – это их метка.

– Степняки, Вороны и алтейское серебро, – протянул Жон, оглаживая гладко бритый подбородок, – и что им от нас нужно?

Русолав положил свою огромную руку на плечи Ветерку.

– Не что, а кто, – буркнул он, – им нужен наш Рамир.

– Вовсе нет, – услышали все тихий голос и из-за шкуры тенью просочился Корвин, – я побывал в лагере обров, пока корабли стояли на берегу, – он рванул ворот рубахи, показывая клеймо в виде четырёх лучевой звезды, – до того, как вы подобрали меня, я был их рабом, потом мы с сестрой сбежали. Поэтому я знаю их обычаи и язык.

Жон вперил в него суровый взгляд. В другой ситуации наглецу влетело бы по первое число, но не сейчас.

– И что ты узнал? Сказывай. – Приказал капитан.

– Руководит ими некий Каран Железная Глотка, – начал Корвин, – он пришёл из-за песков, победил их вождя в честном поединке и занял его место. Ищет он Коготь Вещего Вепрея, который даëт власть над степью. Зачем он нужен Карану я не знаю, но кочевники считают, что Вещий Вепрей принадлежал Тенгри – Вечному Синему Небу. Его Коготь делает Небо Открытым, а забрали Коготь давным-давно новые степняки, а им теперь нужно вернуть реликвию.

– Коготь! – Воскликнул Рамир, вспоминая последние слова отца: "береги Коготь".

Ветерок стремглав бросился из отсека капитана в трюм, где в укромном месте хранил отцовский пояс. Трясущимися руками прощупал поясные сумы и извлëк странный изогнутый предмет, действительно похожий на Коготь крупного животного. Сделан он из непонятного материала – и не из металла, и не из кости, не из дерева, но прочный, как сталь, хотя по ощущениям мягкий и как бы тëплый на ощупь. Четыре его грани тускло поблëскивали истëртыми поверхностями в тусклом свете. Сам он металлически матовый, в рунических писменах, под которыми, если приглядеться, видны более старые неведомые символы, к острию становился абсолютно прозрачным. А с основания когтя свисали кожаные ленты с именами всех Гаканов им владевших. Есть ленточка и с именем отца…

Ветерок с силой сжал Коготь так, что прозрачное остриё впилось в кожу… Трюм корабля исчез, вместо него проявилось бесконечное чëрное пространство в мигающих светящихся точках и, стремительно приближающаяся и увеличивающаяся в размерах голубая жемчужина. И чувство обречëнности и безысходности…

– Рамир! – Истошный женский крик и барабанящие по стальной переборке кулачки.

– Капитан, открывай! – Мужской голос. Штурман.

Рубка залита аварийным красным светом, а динамики безразлично произносят:

«Отказ всех систем. Экипажу срочно занять места в аварийных капсулах. До столкновения 358, 357, 356…»

Нет времени. Остаётся последний вариант – аварийная система управления, активируемая нейроимплантом. Использовать его можно только считанные секунды, потом он высосет нервную систему досуха. Но другого выбора нет.

Командир раздавил стекло и вынул нейроимплант на удлиняющемся оптоволоконном шнуре. Для активации его необходимо сжать в кулаке и проколоть светящимся остриëм кожу. Так установится прямая связь между нервной системой и системой аварийного управления кораблём.

«До столкновении осталось…»

Рамир, не задумываясь, активировал систему. Сознание скачком расширилось до размеров звездолëта. Теперь он и был, по сути, самим звездолëтом. Ощущал себя несущимся сквозь чëрное ничто к яркой голубой планете. Последнее, что он ощутил ещё «будучи» человеком – это запах жжëного металла. Экипаж резал лазером переборку. Глупцы. Его уже не спасти, спасались бы сами, кто ещё может.

Сознание начало подëргиваться чернотой.

«256, 255, 254…» – продолжал отсчёт холодный автомат.

Рамир с силой вдавил имплант в руку так, чтобы через боль задержать гаснущее сознание. Струйка тëплой крови потекла на приборную панель.

– Держись, Рамир, держись! – Шептал он сам себе, плохо осознавая, что он сейчас такое – и не человек уже, но и не корабль.

Откуда только взялся тот проклятый астероид, что разнëс вдребезги половину корабля и придал такое бешенное ускорение его останкам? Не важно. Главное посадить эту рухлядь, а не размазать по планете тонким слоем.

Капитан усмехнулся. И понял, что боли больше не ощущает. Сознание подëрнулось пеленой. Изображение о�