Глаза тьмы: Серые волчицы
Пролог.
Гранфорд, столица империи Ридвурд. Северный приход церкви «Трёх сестёр».
В соборе стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечей, шелестом одежды да едва слышным звоном колокольчика. Свет лампад и восковых огней мягко скользил по мраморным стенам, дробился в витражах, ложился на пол серебристыми бликами. На длинных деревянных скамьях, склонив головы, неподвижно сидели прихожане. Их губы беззвучно шевелились в молитве, а лица были обращены к алтарю с той покорной сосредоточенностью, которая рождается не столько из веры, сколько из привычки надеяться.
У кафедры стоял молодой кардинал.
Сан он получил совсем недавно — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно, и слишком громко, чтобы не вызывать шёпота за спиной. Но сейчас все эти шёпоты стихли. Взгляд Грея был устремлён вперёд, и в этой неподвижности чувствовалось не благочестие, а выверенное самообладание человека, слишком хорошо знающего цену впечатлению.
Перед ним, на резной подставке, лежало раскрытое Священное Писание — книга, в которой для одних таилось спасение, а для других лишь удобный свод заповедей, запретов и правил, удерживающих мир в повиновении.
Грей положил ладони по обе стороны от книги и медленно поднял глаза, обводя взглядом притихшую паству. Люди дышали так тихо, что ему казалось, будто в огромном соборе он слышит только собственное сердце. И сейчас, как никогда прежде, оно билось с торжествующим жаром, точно предчувствовало близость чего-то великого.
Невзначай взглянув на витраж, он уловил в нём слабое отражение своего лица. На губах скользнула улыбка — острая, почти звериная. В глазах теплился голод.
— Да… — едва слышно выдохнул он.
Ещё недавно он был никем. Жалким сиротой, тенью на грязных улицах, одним из тех, на кого не смотрят дважды. Мир не дал ему ни имени, ни места, ни милости. Но теперь в его руках было то, от чего у других мутится разум: власть.
Он ощущал её почти физически — как жар в крови, как сладкий яд, медленно растекающийся по венам. Власть менять судьбы. Решать, кто будет возвышен, а кто сломлен. Видеть в глазах людей страх, надежду, смирение — и знать, что всё это можно обратить себе на пользу.
Грей опустил пальцы на страницу Писания.
Он знал эту книгу почти наизусть. Знал, какие строки даруют утешение, а какие ломают волю. Какие слова заставляют человека расправить плечи, а какие — опустить голову и покорно принять чужую правду. Для большинства здесь Писание было светом. Для него — инструментом.
Его взгляд медленно скользнул по толпе. Он видел лица — усталые, доверчивые, испуганные. Видел тех, кто искал прощения, тех, кто жаждал чуда, тех, кому было нужно хоть за что-нибудь уцепиться в этом жестоком мире. Они пришли за верой. А он видел в них лишь материал.
— Братья и сёстры… — начал Грей.
Голос его поначалу был тихим, почти мягким, но постепенно окреп и наполнил собор до самых сводов.
— Сегодня мы собрались здесь, чтобы укрепить нашу веру… чтобы вспомнить о милости Господа… о Его суде… о Его справедливости.
Он сделал короткую паузу, и люди замерли, будто боялись пропустить следующее слово.
В его речи звучала искренность — та особая, отточенная искренность, которой верят охотнее всего. Он говорил о Боге, но думал о людях. О том, как легко они поддаются. Как охотно сами несут к чужим ногам свою свободу, если назвать цепи благословением. Он говорил о спасении, но мысли его были заняты властью. Он говорил о любви, но чувствовал лишь упоение собственным превосходством.
Слова текли ровно и уверенно. Он вплетал в проповедь строки Писания, незаметно подменяя их смысл, смещая акценты, превращая утешение в предостережение, а веру — в покорность. Он говорил о грехе. О наказании. О необходимости подчинения высшему порядку. И каждое слово ложилось в души прихожан, как семя, из которого со временем должен был прорасти страх.
Толпа внимала ему без остатка.
Они не видели, что под маской благочестия скрывается хищник. Не замечали, как в его глазах вспыхивает опасный блеск, как слишком медленно расползается по губам улыбка, когда очередная фраза достигает цели. Они верили ему. И именно это наполняло Грея почти болезненным восторгом.
Да. Верьте. Склоняйтесь. Просите.
Пальцы его впились в край кафедры так, что под ними жалобно треснуло дерево. Но он едва заметил это. Сейчас он слышал лишь одно: безмолвное согласие сотен людей, уже готовых принимать его слово за истину.
Когда молитва подошла к концу, Грей медленно закрыл Писание и, сохраняя величавое спокойствие, направился к дверям у противоположной стены.
Когда он проходил мимо скамей, люди вытягивали руки, стараясь хотя бы на миг коснуться края его одеяния. Кто-то шептал благословения. Кто-то плакал. Кто-то лишь смотрел на него так, как смотрят на того, в ком хотят увидеть ответ.
Грей не смотрел на них.
Пройдя по коридору, он вошёл в свою келью, намереваясь наскоро переодеться, но едва успел скинуть рясу, как дверь позади с силой распахнулась.
— Грей, ты совершенно потерял рассудок!
Голос аббата прорезал тишину, как удар колокола. Старик тяжело опирался на резной посох; его пальцы дрожали, а лицо, изборождённое морщинами, было бледнее обычного. В усталых синих глазах читался не только гнев, но и страх.
— Твои действия безрассудны, — продолжил он, приближаясь на шаг. — Не позволяй славе затмить тебе разум и сердце.
Грей медленно обернулся.
— Замолчи, старик.
Он бросил рясу на спинку кресла, подошёл к камину, снял с подлокотника тёплый плащ и набросил его на плечи. Только после этого, взяв свою резную трость, снова посмотрел на аббата.
— Время молитв и покаяния прошло, — произнёс он тихо. — Я слишком долго ждал этого часа. И теперь не собираюсь отступать.
Подойдя к окну, он на миг задержался у стекла. За ним шёл дождь. Лунный свет, пробиваясь сквозь тучи, стлался по мокрому двору холодным серебром.
— Будучи сиротой, я не имел ничего, — сказал Грей, не оборачиваясь. — И потому теперь не упущу шанса получить всё. Скоро король узнает о предзнаменовании. И тогда то, что многие сочтут началом конца, станет для меня первым шагом к вершине.
Старик медленно покачал головой.
— Ты думаешь только о власти, Альгис. Ты забыл о душе. Отвернулся от богов.
Имя, произнесённое вслух, будто на миг изменило воздух в комнате.
Грей чуть повернул голову.
— Душа? — в голосе его мелькнула насмешка. — Душой не насытишься. Душой не купишь место среди тех, кто решает судьбы мира.
Аббат болезненно поморщился.
— Ты говоришь как человек, уже потерявший себя.
Грей развернулся и направился к выходу. Он явно не собирался продолжать спор. Но у самой двери остановился, положив руку на ручку, и через плечо бросил:
— Вместо того чтобы читать мне проповеди, лучше позаботься о себе. В твоём возрасте всякое может случиться.
Старик вздрогнул.
— Ты… угрожаешь мне?
В глазах Грея вспыхнуло холодное веселье.
Он не ответил сразу. Только выдержал короткую паузу, в которой слышались лишь треск дров в камине и шум дождя за окном.
— Я лишь советую тебе быть осторожнее, — произнёс он наконец. — Иначе знакомство со Всевышним может случиться раньше, чем ты рассчитываешь.
— Как ты сме…
Аббат не успел договорить.
Острие трости уже касалось его горла.
Старик замер. Он даже не понял, когда Грей сдвинулся с места — лишь в следующий миг увидел перед собой вытянутую руку, тонкое остриё и лицо кардинала, ставшее вдруг почти нечеловечески спокойным. Тень от пламени легла на его фигуру так, что на миг показалось: у камина стоит кто-то иной — более высокий, более тёмный, словно собранный не из плоти, а из самого сумрака. А в глазах Грея тлел изумрудный огонь.
— Кто ты?.. — выдохнул аббат.
Улыбка Грея стала шире.
— Это уже не имеет значения. Скоро весь этот мир склонится передо мной. Тебе же лучше подготовиться заранее.
— Ты забыл, что над всякой властью есть высшая справедливость, — прошептал старик. — И однажды она настигнет тебя.
Грей усмехнулся, не убирая трости.
— Высшая справедливость — всего лишь утешение для слабых. Для тех, кто не смеет взять своё и потому утешается мыслью, будто кто-то свыше всё однажды уравняет. Но мир устроен иначе. Он принадлежит тем, у кого хватает воли протянуть руку и удержать то, что другим не по силам.
— А патриарх? — тихо спросил аббат, словно разыгрывая последний козырь. — Его ты тоже не боишься?
На миг в глазах Грея мелькнула задумчивость. Но почти сразу её сменила холодная уверенность.
— Патриарх — всего лишь человек, который слишком долго жил воспоминаниями о былом могуществе. Сейчас я ещё иду по указанной им тропе. Но пройдёт время — и он сам поймёт, что уже не в силах меня остановить.
Аббат смотрел на него с отчаянием, будто пытаясь найти под этим новым лицом хоть тень того мальчишки, которого когда-то знал.
— Истинная власть не в том, чтобы подчинять, — сказал он дрогнувшим, но твёрдым голосом. — Она в том, чтобы владеть собой. Служить не своим желаниям, а тому, что выше тебя.
Грей рассмеялся — коротко, сухо, безрадостно.
— Это говорят те, кто всю жизнь кланяется. Кто так и не осмелился пожелать большего.
Он шагнул ближе, и остриё плотнее прижалось к шее старика.
— Я вижу этот мир таким, каков он есть. Мир, где сильный пожирает слабого. Мир, где милосердие — роскошь победителей, а справедливость — украшение, которое надевают на насилие, чтобы оно выглядело благородно. И я не намерен ждать, пока кто-то другой решит за меня, кем мне быть.
— Но и у самой долгой ночи бывает рассвет, — прошептал аббат.
Изумрудный огонь в глазах Грея вспыхнул ярче.
— Рассвет? — тихо переспросил он. — Если он и придёт, то лишь потому, что я сам позволю ему взойти.
Он чуть наклонился к старику.
— Я не тиран, аббат. Я — неизбежность.
Ещё секунда — и он, кажется, всерьёз был готов опустить трость.
Но в этот момент за дверью послышался тихий шорох.
Грей мгновенно выпрямился. Взгляд его метнулся к двери, тело напряглось, как у хищника, уловившего движение в темноте.
— Кто там? — резко бросил он. — Покажись.
Несколько мгновений в ответ слышался только дождь.
Затем из-за двери донёсся робкий шёпот:
— Это я… Мария. Я пришла на исповедь.
Грей сразу расслабился. Огонь в его глазах погас так же быстро, как и вспыхнул.
— Входи.
Дверь приотворилась, и на пороге появилась молодая женщина в простом сером платье. Она нервно теребила край подола, не смея поднять глаз.
— Простите меня, ваше преосвященство… — выдавила она.
Грей скользнул по ней равнодушным взглядом, затем снова наклонился к аббату.
— Похоже, сегодня судьба на твоей стороне, — прошептал он. — Но запомни: в следующий раз молитвы тебя не спасут. Только моя милость. А я не склонен к милосердию.
Он выпрямился, спрятал трость под полой плаща и вышел, оставив после себя запах сырости, дыма и необъяснимого страха.
Мария робко вошла в комнату. Аббат, прислонившись к стене, тяжело дышал, пытаясь унять дрожь в коленях. Он смотрел на неё, но видел перед собой только лицо Грея — и эту страшную, почти торжествующую улыбку.
Когда Грей вышел из собора, ночной воздух дохнул ему в лицо сыростью и холодом. Дождь всё ещё барабанил по крыше, заглушая прочие звуки. Сквозь рваные тучи временами проступала луна, серебря мокрый камень двора. В вышине дрожали редкие звёзды — далёкие, равнодушные, как всё, что привыкло наблюдать за человеческими амбициями из безопасной тьмы.
Он оглянулся на собор.
В свете факелов тот казался почти величественным — непоколебимым, священным, вечным. Грей усмехнулся. Камень, стекло, золото, ритуалы. Декорация, на фоне которой люди охотнее верят в ложь.
Набросив капюшон, он направился к ожидавшему у входа экипажу. Кучер, закутанный в тяжёлый плащ, молча склонил голову.
— Всё готово? — спросил Грей, забираясь в карету.
— Да, сэр. Как вы и приказывали.
Он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.
Усталость была. Но не та, что ломает тело, — та, что приходит после удачного хода. После правильно сказанных слов, вовремя сделанных шагов, почти выигранной партии. Впереди оставалось ещё слишком много препятствий, слишком много людей, которых придётся обойти, сломать или использовать. Но Грея это не тревожило. Напротив — раззадоривало.
Карета тронулась.
Колёса застучали по разбитой дороге, унося его прочь от церкви, от старика, от испуганной Марии, прочь от всего, что принадлежало миру слабости. За окном тянулись мокрые деревья и тёмные дома. Грей смотрел на их расплывающиеся в дожде силуэты и едва заметно улыбался.
Скоро его имя узнают все.
Скоро оно начнёт звучать там, где прежде ему не было места.
Скоро этот мир будет вынужден склониться — не из любви, не из веры, а потому, что иначе не сможет.
В этом он не сомневался.
Через некоторое время карета достигла окраины города — тех мест, где улицы становились шире, а дома беднее, грубее, старше. Здесь камень терял парадность, а лица — благопристойность. Вдали, сквозь дождевую завесу, замерцал приглушённый свет вывески: «Гарцующая Лань».
Трактир был старым, шумным и по-своему честным. Здесь можно было купить выпивку, передышку, чужую болтовню, случайную драку, услуги наёмников и молчание — последнее ценилось дороже всего. Изнутри доносилась музыка, неровная и живая; в окнах дрожал золотистый свет ламп. Сквозь щели в двери тянуло жареным мясом, хлебом, специями и крепким элем.
Карета остановилась у самого входа.
Грей выбрался наружу, достал из-под плаща небольшой свёрток и протянул его кучеру.
— Ты знаешь, что делать.
Тот коротко кивнул.
Не говоря больше ни слова, Грей шагнул к двери и вошёл внутрь.
Тёплый воздух ударил в лицо сразу — густой, плотный, пропитанный жаром кухни, дымом, кислым духом пролитого эля и человеческой жизнью во всех её простых, грубых проявлениях. После церковного мрамора и ладана это место казалось почти кощунственно живым.
Он на миг задержался на пороге.
Здесь титулы теряли вес. Здесь никому не было дела до золочёных символов власти, до чинов, гербов и церковных печатей. Король, вор, солдат, наёмник, священник — всякий, переступивший этот порог, подчинялся одному-единственному правилу: не трогай хозяина и не нарушай его порядок. Всё остальное можно было обсудить.
Грей двинулся к стойке.
По пути он миновал компанию зверолюдей в помятых доспехах. Те говорили громко, смеялись хрипло и пахли потом, железом и мокрой шерстью. В углу тлел очаг, разбрасывая по стенам дрожащие тени. Половицы тихо поскрипывали под сапогами. Где-то звякнула посуда, кто-то ругнулся, кто-то рассмеялся. Жизнь здесь не притворялась святой.
Сев у стойки, Грей достал несколько монет и положил их на дерево.
— Эля.
Бармен — грузный мужик с багровым лицом и жирными прядями волос, липнувшими к вискам, — смерил его ленивым взглядом и неторопливо потянулся за кружкой.
— Новенький? — прохрипел он. — Лица твоего не помню.
Грей промолчал.
Лишние разговоры он не любил. Особенно в местах, где люди слишком хорошо умеют запоминать чужие лица и слишком дорого продают молчание.
Перед ним с глухим стуком поставили кружку. Он поднёс её к губам, втянул терпкий запах и сделал глоток. Эль оказался мутным, горьким и грубым — но сейчас этого было достаточно.
За спиной раздался взрыв пьяного смеха. Судя по голосам, зверолюди уже добрались до чего-то покрепче. Грей даже не обернулся. В подобных местах безопаснее всего быть неприметным. А если это невозможно — то хотя бы не проявлять интереса к тем, кто способен раскроить тебе череп быстрее, чем ты успеешь закончить фразу.
Он пил медленно, глядя на огонь в очаге.
Каждый звук, каждый запах, каждая тень в этой зале словно возвращали его куда-то далеко назад — в ту часть жизни, от которой он, казалось, давно отрезал себя.
И потому, когда за спиной прозвучал знакомый голос, он замер не от удивления, а от того, как глубоко этот голос всё ещё был в нём.
— Не думал, что увижу тебя здесь.
Рука с кружкой остановилась на полпути.
Грей не сразу обернулся. Несколько мгновений он просто сидел неподвижно, будто давая себе время надеть нужное лицо.
Потом сделал последний глоток и медленно повернулся к хозяину трактира.
— Я тоже не думал, что ещё когда-нибудь тебя увижу, старина.
Голос прозвучал хрипло и глуше обычного.
Хозяин стоял за стойкой и размеренно протирал кружку, как будто ничего особенного не происходило. Мужчина средних лет, широкий в плечах, с тяжёлым, обветренным лицом и ярко-рыжей бородой до пояса. Это был Шельман Грох — человек, чьё имя предпочитали не произносить без нужды. Владелец трактира. Глава наёмников. И один из немногих, кто не кланялся никому.
Мало кто знал, что в его крови текло наследие древнего племени великанов, некогда жившего в этих землях. Впрочем, для тех, кто видел Гроха в деле, происхождение уже ничего не меняло. Его и без того было достаточно, чтобы внушать осторожность.
Ни стража, ни знать, ни церковь не могли заставить его делать то, чего он не хотел. Те же, кто пытался надавить, обычно исчезали — иногда тихо, иногда очень показательно.
— Будь у меня иной выбор, я бы не пришёл, — сказал Грей.
Грох поднял на него взгляд.
В его глазах жил тот самый звериный огонь, который Грей помнил слишком хорошо. Огонь охотника, не спешащего бросаться, пока не убедится, что добыча действительно стоит усилий.
Они знали друг друга давно. Достаточно давно, чтобы помнить леса, кровь, удачные засады, делёж добычи и молчание после дел, о которых не стоит говорить вслух. Но даже это прошлое не делало их друзьями в простом и безопасном смысле слова.
— Мне нужна твоя помощь, Шельман, — наконец произнёс Грей.
Бровь Гроха медленно поползла вверх.
— Моя помощь? Тебе? — В голосе его прозвучала лениво прикрытая насмешка. — Что же стряслось, если новоиспечённый кардинал пришёл к простому трактирщику?
Грей сдержал раздражение.
— Думаю, ты и без того понимаешь, почему я здесь.
Грох перестал вытирать кружку. Несколько секунд он молча смотрел на него, и в этом взгляде было больше вопросов, чем в словах.
— И ты полагаешь, тебе хватит на это сил?
На губах Грея мелькнула тень улыбки.
— Хватит.
Пауза затянулась. Потом Грох поставил кружку на стойку.
— Хорошо. Что тебе нужно?
— Самая быстрая из твоих пташек. Время поджимает.
— Куда?
— В Энсвиль.
Грох нахмурился.
— На границу? Зачем?
На этот раз Грей ответил не сразу.
— Там видели кое-кого, — сказал он наконец. — Того, кого я ищу уже очень давно.
— «Кое-кого»? — Грох хмыкнул. — Энсвиль — нейтральная земля. Если ты хочешь отправить туда моих людей, мне нужно больше, чем туманные намёки.
— Мне нужен один человек. Найти быстро и тихо.
— Кто?
— Лира Файрн.
Грох внимательно всмотрелся в него.
— Не знаю такой. Кто она? И с чего вдруг именно ты её ищешь? Или это приказ церкви… ваше преосвященство?
Последние слова он произнёс с ядовитой вежливостью.
— Нет. Это моя личная просьба.
Грох сжал челюсть.
— Ты снова чего-то не договариваешь. Но даже если я сделаю вид, будто не заметил, что получу взамен? Или ты решил, что старых воспоминаний достаточно, чтобы я поднял людей по одному твоему слову?
Грей молча сунул руку в карман, достал сложенный листок и бросил его через стойку.
— Сначала прочти.
Грох поймал записку двумя пальцами, развернул и пробежался глазами по строчкам. Лицо его не изменилось, но взгляд стал жёстче.
Он медленно сложил бумагу.
— Уверен?
— Как никогда.
Ещё несколько секунд Грох смотрел на него, будто проверяя, не лжёт ли он хотя бы сейчас.
Потом кивнул.
— Хорошо. Я согласен. Мои люди найдут её.
— Надеюсь, они успеют первыми, — сказал Грей, поднимая кружку.
— Кто-то ещё уже вышел на след?
— Пока немногие. Но скоро начнётся настоящая охота. И тогда в неё полезут все, у кого хватит жадности почуять выгоду.
Грох мрачно усмехнулся.
— Тогда удачи нам обоим.
— Удачи, — ответил Грей.
Он допил эль одним глотком, поставил пустую кружку на стойку и поднялся.
Плащ лёг на плечи тяжело и привычно. Грей уже шагнул к двери, когда вдруг остановился и, не оборачиваясь, произнёс:
— Помни, Шельман: времени почти не осталось. Скоро о ней узнает король. И вот тогда начнётся не поиск — бойня.
Он вышел, не дожидаясь ответа.
Ночь встретила его прохладой.
Дождь наконец стих. Облака редели, и полная луна заливала улицу призрачным светом. Грей достал старую трубку — потемневшую от времени, с истёртым мундштуком. Когда-то она принадлежала хозяину приюта. Он зажёг табак, втянул дым и медленно выдохнул, глядя в небо.
Звёзды мерцали над городом, как рассыпанный по чёрному бархату пепел.
— Надеюсь, тебе удастся завершить то, что я начал так давно, — тихо произнёс он, обращаясь то ли к далёкому человеку, то ли к памяти о нём, то ли к самой ночи.
Потом вынул трубку изо рта, посмотрел на тлеющий огонёк и негромко добавил:
— Удачи.
Он погасил табак, убрал трубку обратно и двинулся в темноту.
Глава 1.
Морской бриз гнал по набережной лёгкий туман, и сквозь его зыбкую дымку постепенно проступали огни города. Они мерцали вдали, словно кто-то рассыпал над чёрной водой пригоршню маленьких звёзд. Энсвиль — портовый город, шумный, неопрятный, живущий по собственным законам. Здесь в воздухе смешивались крики рыбаков, гул караванов, ругань грузчиков и звон монет; всё это сливалось в хаотичный, но удивительно живой ритм.
Вечер уже вступил в свои права, мягко укрывая узкие улочки, пристани и рынки сумерками. Ветер доносил запах соли, дыма, пряностей и рыбы — терпкий, густой, въедливый дух города, который либо влюблял в себя, либо отталкивал навсегда. Кто-то торопился домой — к свету в окне, к горячей похлёбке, к голосам близких. Другие, наоборот, спешили туда, где можно было с хохотом и руганью спустить свежезаработанные монеты, забыться в пьяном угаре и хотя бы до утра не думать о завтрашнем дне.
Энсвиль не знал покоя. Здесь всегда что-то продавали, делили, прятали, искали, теряли. Город дышал тяжело, но жадно — как человек, привыкший вырывать у жизни каждый лишний день.
И всё же даже его привычный ночной шум на миг дрогнул, когда одну из улиц прорезал грозный рык.
Он ударился о каменные стены, прокатился эхом по переулку и заставил прохожих испуганно замереть.
В тот же миг дверь таверны распахнулась настежь, выплеснув наружу полосу жёлтого света. На пороге возникла массивная фигура вышибалы — приземистого, широкоплечего мужика с такой рожей, будто её веками тесали тупым топором. Не тратя ни слова, он с силой вышвырнул на мостовую чьё-то бесформенное, насквозь пропитанное выпивкой тело.
Моё, если быть точным.
Я кубарем покатился по мокрой брусчатке и с размаху влетел в лужу, подняв фонтан холодных брызг. Улица отозвалась глухим, позорным шлепком.
Вышибала окинул взглядом собравшихся зевак, затем уставился на меня.
— Убирайся, пока цел! — гаркнул он и с грохотом захлопнул дверь.
— Очередной пьяница, — буркнул кто-то из толпы с таким тоном, будто этим одним объяснением можно было закрыть вопрос.
И этого оказалось достаточно. Люди сразу успокоились. Там, где секунду назад им чудилась угроза, теперь осталась лишь привычная, неприятная, но неинтересная картина. Несколько пренебрежительных взглядов, пара усмешек — и толпа начала расходиться. Вскоре улица вновь погрузилась в полумрак, сырость и равнодушие.
Я с трудом разлепил веки и попытался сфокусировать взгляд. Мир перед глазами лениво покачивался, будто море во время качки. Опершись ладонью о мокрую землю, я кое-как поднялся на локте и запрокинул голову. Несколько мгновений просто сидел, пытаясь понять, где верх, где низ, и стоит ли вообще предпринимать попытку существовать дальше.
Потом взгляд упал в лужу.
Из чёрной, дрожащей воды на меня смотрел мужчина лет двадцати шести. Короткие тёмные волосы, уже тронутые сединой. Усталые карие глаза. Худое лицо. Шрам над правой бровью. Вид человека, которого жизнь любила не больше, чем я её.
— Да уж… не красавец, — хрипло пробормотал я.
Вообще-то красота никогда не входила в число моих первоочередных забот. Но при работе в лавке всё-таки полезно выглядеть хотя бы так, чтобы покупатели не думали, будто я сам недавно выбрался из могилы.
Я прищурился, вглядываясь в отражение, словно и сам не был уверен, кто именно на меня смотрит.
— Э-э… кхм…
Кряхтя, как старик после трёх войн и пяти неудачных браков, я всё-таки поднялся на ноги, потирая локти и колени. Спина болела так, словно меня не вышвырнули из таверны, а использовали вместо мешка с зерном. Ветер трепал волосы и старательно разносил вокруг запах дешёвого пойла, табака и моего морального падения.
— Рад был вас повидать, господа, — сообщил я невидимой публике и даже попытался изобразить нечто вроде реверанса.
Меня тут же опасно повело в сторону, но я чудом удержался и выпрямился с видом человека, который именно так всё и задумывал.
Кое-как стряхнув с плаща брызги, грязь и остатки достоинства, я побрёл вперёд. Ноги ныли, голова гудела, а тело явно не разделяло моего желания двигаться дальше. Через несколько минут я сдался и тяжело сполз по стене ближайшего дома, усевшись прямо на холодный камень.
Боль никуда не делась, но вместе с ней пришло и странное облегчение. Дышать стало чуть легче. Дождь, лениво моросивший с неба, тихо шуршал по крышам и листьям, и в этом звуке было что-то почти убаюкивающее. Город шумел где-то вдали, но здесь, в узком переулке, всё это казалось чужим, далёким, почти не относящимся ко мне.
Я прикрыл глаза.
Сырая ночь, звон капель, холод камня за спиной — всё это постепенно обволакивало сознание. Усталость расползалась по телу густо и тепло, как будто не собиралась дать мне ни шанса на сопротивление.
На короткое, пьяное мгновение мне даже показалось, что так было бы проще.
Остаться здесь. Не вставать. Не идти никуда. Раствориться в темноте, в дожде, в этом безразличном шёпоте ночного города.
И, что хуже всего, мысль эта не пугала.
— А может, и правда остаться здесь… — пробормотал я себе под нос.
Но судьба, как водится, не упускает случая пнуть лежачего.
Из-за угла донёсся голос, тяжёлый и раскатистый, как гром, который тоже успел напиться.
— Эй… апте… йк… карь! Ты, что ли?
Я даже не сразу понял, что обращаются ко мне.
«Аптекарь», — лениво повторил я про себя, не открывая глаз.
Давно меня так не называли.
А ведь когда-то это слово значило для меня всё. Было не просто ремеслом — почти именем. Бывший ученик королевского аптекаря, его наследник, его надежда… Забавно. Теперь я всего лишь целитель в забытом портовом городе на краю империи. Потрёпанный, пьяный, выброшенный из таверны целитель. Великолепное падение, ничего не скажешь.
Пока я предавался этим возвышенным мыслям, шаги становились всё ближе. Через пару секунд рядом остановились двое. По тяжёлому запаху местного пойла, ударившему в нос раньше, чем я успел поднять голову, и по их заплетающейся речи было ясно: оба пьяны в стельку.
— Ты йк… что, оглох? — с трудом выговорил первый.
— Да йк… оставь его, — буркнул второй, явно раздражённый не столько мной, сколько самим фактом разговора. — Видишь, он никакой.
Я молчал. Не из храбрости. И не из принципа. Просто у меня не было ни сил, ни желания вступать в беседу с двумя перегонными кубами на ножках.
Именно это, видимо, задело первого сильнее всего.
— Ах ты…
В следующий миг меня рывком вздёрнули за одежду вверх.
В лицо пахнуло таким ядовитым перегаром, что я едва не умер вторично, уже чисто из вежливости. Я инстинктивно задержал дыхание, но легче от этого не стало. Глаза тут же защипало, в горле подступила тошнота.
«Только не блевани ему на сапоги, — мрачно подумал я. — Это точно ухудшит переговоры».
— Что, йк… аптекарь, — растягивая слова с пьяной издёвкой, процедил он мне почти в нос, — думаешь, йк… раз когда-то во йк… дворце прислуживал, так тебе теперь всё можно?
С каждым словом меня окатывало новой порцией убийственного запаха.
И тут меня пробрало.
Сначала я просто фыркнул. Потом прыснул. А затем, к собственному удивлению, расхохотался в голос.
Ситуация была до того нелепой, что мозг, видимо, решил спасаться единственным доступным способом. Я стоял, удерживаемый за ворот, пахнувший лужей, элем и жизненными ошибками, и меня отчитывал пьяный громила за злоупотребление придворными привилегиями.
— Ты чё, ржёшь? — растерянно спросил первый.
На этот раз даже без икоты.
— Слушай, йк… может, ну его? — предложил второй, покосившись на меня. — У него йк… с головой явно того…
И он, что обидно, был недалёк от истины.
Но веселье моё продлилось недолго.
Удар в бок пришёлся тяжело и резко, сразу выбив из груди воздух.
— А-а!.. — прохрипел я, сгибаясь.
— Что, уже не смешно? — прорычал первый.
В следующий миг он швырнул меня к стене. Я не успел толком упасть, как удар в живот сложил меня пополам. Следом прилетел ещё один — по рукам, которыми я пытался прикрыться.
— Не смей защищаться, щенок! — ревел он, продолжая осыпать меня пинками.
Я лежал, свернувшись и закрывая голову руками, стараясь только не пропустить удар в висок или по рёбрам. В такие моменты быстро понимаешь, что достоинство — вещь прекрасная, но крайне непрактичная.
— Да хватит уже! — вдруг рявкнул второй. — Сюда сейчас стража сбежится. Уходим!
Первый ещё пару секунд тяжело дышал надо мной, потом сплюнул под ноги.
— Ладно. Пошли.
И оба, пошатываясь, скрылись в темноте.
Несколько секунд я просто лежал, слушая, как кровь стучит в ушах.
Потом закашлялся и попытался приподняться, одной рукой цепляясь за стену, другой — за валявшуюся рядом деревяшку. Стоило шевельнуться, как по боку полоснуло такой болью, будто кто-то медленно вогнал между рёбер нож.
Я стиснул зубы.
Во рту стало солоно. Я сплюнул кровь и сделал осторожный вдох. Воздух входил тяжело, неровно. Мир перед глазами расплывался, будто кто-то залил его водой.
— А-а… чёрт…
Я прижал ладонь к боку.
— Похоже, рёбра всё-таки сломаны.
Пару раз медленно вдохнув, чтобы не вырубиться раньше времени, я поднял руку напротив раны, закрыл глаза и чётко произнёс:
— Заморозка.
По телу тут же пробежал холодок — глубокий, колючий, но почти благословенный. Боль не исчезла совсем, однако резко отступила, словно её накрыли плотным слоем льда.
Я выдохнул.
— Уже лучше.
Хотя, конечно, ненадолго.
Собрав остатки воли, я всё же сумел сесть, оперевшись спиной о стену. Над головой стояла глубокая ночь. Дождь всё ещё моросил, но где-то между туч уже проступали первые звёзды.
Немного переведя дух, я поднял ту самую деревяшку, за которую цеплялся, и зажал её между зубов. Затем снова поднёс руку к боку.
— Исцеление.
Если «Заморозка» была просто неприятной, то «Исцеление» всегда напоминало мне, что у мира есть чувство юмора.
Боль ударила мгновенно.
Острая. Белая. Ослепительная.
Она пронзила всё тело разом, словно под кожу загнали сотни раскалённых игл. Я застонал сквозь стиснутые зубы так, что деревяшка хрустнула и рассыпалась у меня во рту на щепки.
Несколько долгих секунд я просто сидел, хватая ртом воздух и пытаясь не отключиться.
Потом выплюнул обломки, вытер рот рукавом и, пошатываясь, всё же поднялся на ноги.
И в ту же секунду живот издал такой отчаянный звук, будто внутри меня проснулся голодный зверь.
Я мрачно хмыкнул.
— Похоже, пора завтракать.
До моей лавки было не так уж далеко — около километра, в восточной части города. Место тихое, неприметное, почти забытое всеми, кроме редких больных, должников и тех, кому было слишком стыдно обращаться в приличные места. Идеально подходящее для человека вроде меня.
Я двинулся вперёд.
Шаги по мокрой земле звучали глухо. Ветер пробирал до костей, одежда липла к телу, а исцелённые рёбра уже начинали напоминать, что чудес в этом мире не бывает даже при наличии магии.
— По крайней мере, успею проветриться, — пробормотал я.
Хмель и впрямь немного выветрился. Голова прояснилась, а вместе с ясностью вернулась и ноющая, трезвая злость на себя, на вечер, на город и на весь род человеческий в целом.
— Да к чёрту всё, — буркнул я и сплюнул в сторону.
Я шёл, не особенно замечая, что происходит вокруг. Энсвиль ночью кричал, смеялся, ругался, торговался, кого-то грабил, кого-то целовал, кого-то бил — словом, вёл себя как обычно. Всё это было лишь фоном для моего тихого, жалкого отступления домой.
Минут через десять откуда-то донёсся крик:
— Пожалуйста! Кто-нибудь, спасите!
Он прозвучал глухо, словно пробился сквозь стены, дождь и расстояние. Я даже не замедлил шаг.
Порывшись в кармане, я вытащил оставшиеся деньги — несколько жалких медяков. Разложил их на ладони и начал пересчитывать на ходу:
— Один… два… три…
Ещё один крик раздался совсем рядом — громче, резче, полнее страха.
— Нет! Прошу, не трогайте меня!
Я всё-таки остановился.
Некоторое время просто стоял, глядя в темноту переулка, и чувствовал, как внутри медленно поднимается раздражение.
— Ну что там ещё… — устало пробормотал я.
Тяжело вздохнув, я всё же свернул на крик.
Воздух в переулке словно стал плотнее. Напряжение ощущалось почти физически — как бывает перед дракой, пожаром или очень плохим решением. Добравшись до угла, я осторожно выглянул.
Там, в тупике, стояла молодая девушка.
Вернее, стоять ей почти не давали: двое крепко держали её за руки, не позволяя сдвинуться с места, третий стоял напротив, загораживая путь, а четвёртый, держась чуть поодаль, наблюдал за происходящим и отдавал короткие, сухие распоряжения:
— Крепче держите её.
Девушка резко дёрнулась, пытаясь вырваться, и в отчаянии метнулась вперёд, явно собираясь вцепиться зубами в плечо одному из нападавших. Тот вовремя это заметил, зло оскалился и отшатнулся. Остальные лишь усилили хватку.
— Эй! Тише ты! — рявкнул один из них.
Но она не сдавалась. Билась, выворачивалась, пыталась вырваться из цепких рук. В её движениях уже чувствовалась не столько надежда на спасение, сколько отчаянное нежелание покорно сдаться.
Я прищурился.
Нет, на уличное отребье они не походили.
Слишком хорошая кожа на куртках. Слишком ладно сидящие сапоги. Слишком дорогие клинки на поясах. Даже отсюда, в полумраке, по отблеску металла можно было понять: сталь у них не дешёвая. Дамаск, или что-то очень близкое по качеству. А на рукоятях — герб дома Фрей.
Вот это уже было интересно.
Дом Фрей принадлежал ко второму уровню ридвурдского дворянства — не вершина, разумеется, но и не какая-нибудь захолустная мелочь. В империи вообще всё было устроено до отвращения чётко: каждый знал своё место, каждый понимал, кому можно смотреть в глаза, а кому — только в сапоги.
Внизу копошились нищие, бродяги и ворьё — самый бесправный, но при этом самый живучий слой. Над ними стояли рабочие, ремесленники, стража, солдаты и бандиты покрупнее — те, на чьих спинах, по сути, и держалась вся империя. А выше уже начиналась аристократия — немногочисленная, избалованная, бесстыдно уверенная в том, что мир создан для её удобства.
И над всем этим, как водится, возвышалась церковь.
Когда-то простой люд действительно видел в ней защиту — силу, способную сдержать аристократический произвол. Голос богов. Опору. Последний суд, до которого могли дотянуться даже те, кому в мирском суде не полагалось ничего. Но в последние годы даже церковь всё чаще пахла не ладаном, а властью.
Я снова посмотрел на людей в тупике.
Что им понадобилось здесь, в Энсвиле? С каких это пор столичные дворянские дома отправляют своих людей через Ингриское море ради одной-единственной девчонки? Через ту самую «Пиратскую длань», где ни титулы, ни гербы, ни королевская милость не стоят и половины крепкой верёвки? Воды, где настоящей хозяйкой остаётся только смерть?
Кто же ты такая, если ради тебя они полезли в такую даль?
— Спасите! — снова крикнула девушка, выдёргивая меня из мыслей.
Я тряхнул головой.
— Чёрт. Опять отвлёкся.
И тут один из них ударил её.
Пощёчина вышла звонкой, злой, с каким-то унизительным, почти будничным презрением.
— Замолкни! — рявкнул он.
Я медленно выдохнул.
Ну вот. А я ведь почти убедил себя пройти мимо.
«Зря ты это сделал», — подумал я с внезапно накатившей ясностью.
Не знаю, почему именно это стало последней каплей. Может, потому что бить связанную девушку — это уже не работа, а привычка. Может, потому что день и без того выдался отвратительным, и мне просто очень хотелось испортить его кому-нибудь ещё.
Я вышел из-за угла.
— Господа, — произнёс я с вежливостью, от которой самому стало смешно, — не стоит так обращаться с дамой.
Все четверо обернулись.
Главарь — тот самый, что до этого лишь наблюдал, — смерил меня взглядом и скривился.
— А ты ещё кто такой? Пошёл вон, пока все кости целы.
— Удивительно, — заметил я. — И где вас только манерам учили? Нельзя же так разговаривать со старшими.
Это его задело. Сразу видно.
Он стиснул челюсть так, что даже в полумраке это бросилось в глаза. Напасть ему явно хотелось прямо сейчас, но что-то удерживало. Видимо, приказ действительно был другой: найти, схватить, увезти — тихо и без лишнего шума. А вместо этого они уже устроили возню в тёмном переулке и обзавелись лишним свидетелем в моём лице.
Я наконец перевёл взгляд на девушку.
— Миледи, вы ещё держитесь?
Только теперь я рассмотрел её как следует.
На вид — лет двадцать, не больше. Волосы редкого серого оттенка. В наше время это само по себе ничего не значило — любой более-менее приличный маг мог перекрасить шевелюру хоть в зелёный, хоть в золотой. Но вот глаза…
Один сиреневый.
Другой изумрудный.
Я невольно замер, а затем медленно стиснул зубы.
Так. Вот это уже действительно интересно.
Руки у неё были чистые, без следов тяжёлой работы. Осанка, даже сейчас, в чужих хватках, выдавала воспитание. Не простолюдинка. И уж точно не случайная жертва.
— Всё в порядке? — зачем-то уточнил я.
Вопрос, конечно, был идиотский. Но иногда людям нужно не содержание, а сам факт, что к ним обратились по-человечески.
— Прошу… спасите… — выдохнула она, и в голосе у неё дрожали слёзы, страх и остатки упрямства.
Я усмехнулся.
— Ну что ж. Не могу же я отказать даме в беде.
— Грег, Каил, разберитесь с ним, — коротко бросил главарь.
— С радостью, — отозвались двое в один голос и, отпустив девушку, двинулись ко мне.
Вот и славно. Так даже удобнее.
Я сделал медленный вдох.
— Пустынный шаг.
Мир вокруг словно чуть отстал.
Нет, я не исчез. Просто для человеческого глаза разница, в общем-то, невелика, если ты движешься быстрее, чем он успевает понять, куда именно смотреть.
Оба клинка рассекли воздух там, где меня уже не было.
— Где он?! — выдохнул один.
— Спина к спине! Живо! — рявкнул главарь.
Неплохо. Значит, всё-таки не просто наёмные дураки с дорогим железом.
Я оказался рядом с первым ещё до того, как он успел повернуться. Удар ногой с разворота врезался ему в висок и отбросил его к стене.
Минус один.
Второй успел вскинуть клинок. Я уклонился, шагнул в сторону и коротко ударил его в спину, вложив в движение каплю магического импульса. Этого хватило. Его впечатало в каменную кладку рядом с товарищем, и он тут же обмяк.
Минус два.
Я остановился в нескольких шагах от оставшихся и дал им наконец увидеть себя.
— Итак, — сказал я, — может, теперь поговорим?
Один из лежащих у стены ещё пытался что-то прохрипеть:
— Ах ты… щенок… да как ты сме…
Я уже стоял у него за спиной.
Положил ладонь на плечо и негромко произнёс:
— Яд.
Тело его мгновенно дёрнулось. Он выронил клинок и рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух.
— Командир! — крикнул тот, что всё ещё держал девушку.
Главарь на миг побледнел. Хороший знак.
— Кто ты такой?.. — прохрипел он, глядя на меня уже без прежней бравады.
— Что ты с ним сделал?! — рявкнул последний. — Немедленно вылечи его, иначе…
— Иначе что? — спокойно спросил я.
Он сжал девушку крепче, дёрнул её на себя и, наконец найдя единственный аргумент, который пришёл ему в голову, выпалил:
— Иначе я убью её!
Я пожал плечами.
— Убивай.
Он моргнул.
— Что?..
— Я здесь просто прохожий, — сказал я. — Никого из вас не знаю. И, если быть честным, не горю желанием начинать.
Девушка после этих слов окончательно опустила голову. Похоже, на мгновение она успела поверить, что я и впрямь явился её спасителем. Неловко получилось.
— Но… но если я убью её, тебя же обвинят! — выдавил парень. — Ты ведь местный!
— Боги, какой же ты всё-таки смешной.
Я исчез и тут же возник рядом с ним — так близко, что он даже не успел дёрнуться. К его горлу уже был приставлен кинжал, который я вытащил у него же из ножен.
— Послушай внимательно, — прошептал я. — Даже если ты сейчас перережешь ей глотку, я просто добью тебя следом, а потом выброшу всех четверых в море. И никто никогда не узнает, что именно с вами случилось.
Парень замер.
Дышать он, кажется, тоже боялся.
Несколько долгих секунд он стоял, сжавшись, словно надеялся, что если не шевелиться, то всё это окажется дурным сном.
— Ладно… — наконец выдавил он. — Я… я сделаю, как ты скажешь.
Я медленно убрал кинжал и отступил на шаг.
— Вот и умница. Отпускаешь девушку, забираешь своих и исчезаешь. А я, так уж и быть, дам твоему командиру противоядие. Согласен?
Он кивнул так быстро, будто боялся, что я передумаю.
— Да.
Я достал из внутреннего кармана маленькую склянку и небрежно бросил ему. Он поймал её обеими руками, как святыню, тут же отпустил девушку и бросился к главарю.
Я тем временем подошёл к ней.
— Вы как?..
Вопрос снова был дурацкий, но привычки умирают дольше людей.
Бегло осмотрев её, я убедился, что внешне она цела. Ни серьёзных ран, ни крови, ни переломов.
За моей спиной уже слышалась суматоха: парень вливал содержимое склянки командиру в рот, двое у стены начинали приходить в себя. Всё шло именно так, как и должно было.
— Вот и прекрасно, — пробормотал я, оборачиваясь. — Пару дней от них, по крайней мере, вестей не будет.
А потом снова повернулся к девушке и чуть улыбнулся:
— Ну что, миледи, пожалуй, самое время познакомиться—
Договорить я не успел.
Она вдруг тихо захрипела и рухнула назад.
— Что?!
Я подхватил её прежде, чем голова ударилась о камень, и тут же приложил пальцы к шее.
Пульс был.
Но слишком слабый.
И с каждой секундой — всё слабее.
Я приоткрыл ей рот и выругался: на губах уже пузырилась серая пена. Ногти на пальцах стремительно темнели.
— Чёрт.
Яд.
Вот только какой именно? И главное — зачем? Если им велели привести её живой, то это бессмыслица. Если, конечно, приказ не менялся на ходу.
Я резко распахнул плащ, достал тонкий нож и сделал неглубокий надрез на запястье. По ладони сразу побежала горячая кровь. Капли упали на землю с едва слышным шипением.
Хорошо. Значит, связь ещё можно установить.
Я крепко сжал раненую руку и закрыл глаза.
Это заклинание было на порядок сложнее тех фокусов, которыми я пользовался в переулке. Ошибусь — и девушка умрёт у меня на руках. Сейчас мало просто замедлить действие яда. Нужно почти остановить всю её кровеносную систему, иначе отрава успеет добраться туда, куда уже не пролезет ни одно противоядие.
Я сглотнул и тихо произнёс:
— Ключ Хроноса. Соединение.
Мир качнулся.
В сознании вспыхнул образ — не просто девушка передо мной, а весь её внутренний ритм: сердце, кровь, дрожащие токи жизни, стремительно разъедаемые ядом.
Я поднял руку.
— Замедление.
В тот же миг по телу ударило так, будто молния прошла по нервам изнутри. Я стиснул зубы и не удержал стона.
— А-а…
Отражённая мана всегда была дрянной штукой. Особенно когда работаешь наспех и на пределе.
Я вдохнул ещё раз и повторил, уже жёстче:
— Замедление.
На этот раз отклик пошёл ровнее.
Я почувствовал, как её кровь начинает замедляться — сначала едва заметно, затем всё сильнее, словно бурная река постепенно превращается в вязкий, ленивый поток.
Когда движение почти остановилось, я добавил:
— Остановка. Заморозка.
И в следующий миг всё замерло.
Сердце ещё не остановилось — только едва-едва трепетало. Но яд больше не продвигался.
Я вынырнул из заклинания с тяжёлым вдохом, подхватил девушку на руки и, не теряя ни секунды, выдохнул:
— Пустынный шаг.
Город смазался в тёмную полосу.
Через несколько ударов сердца я уже стоял у чёрного хода своей лавки. Толкнул дверь плечом, прошёл по узкому коридору и вошёл в мастерскую.
Там пахло травами, сушёными корнями, серой, спиртом и домом.
Я осторожно уложил девушку на стол и быстро взглянул на руки.
Ногти ещё не перешли в последнюю стадию.
— Жива, — выдохнул я. — Пока что.
Я метнулся к рабочему столу.
Если я не ошибался, это был яд летучей змеи — любимая игрушка наёмных убийц. Быстрый, тихий, крайне неудобный для тех, у кого под рукой нет противоядия. А если жертву ещё и довезут до обычной лечебницы — там, скорее всего, успеют развести руками быстрее, чем помочь.
Мне самому когда-то потребовались годы, чтобы научиться готовить нужный состав достаточно быстро. Даже с моим врождённым даром — той самой «Дланью Господа», которую окружающие то превозносили, то проклинали в зависимости от обстоятельств.
Я уже работал на автомате.
Три капли серпэна.
Чешуя гиппогрифа.
Кровь сирены.
И, наконец, кровь самой жертвы.
Смесь ушла в ступку. Несколько быстрых движений — растереть, собрать, пересыпать в колбу. Вода. Постамент. Рука к магическому камню сбоку.
— Огонь.
Под колбой вспыхнул ровный синий жар — алхимическое пламя, годное только для зелий, ритуалов и очень дорогих ошибок.
Теперь главное — время.
Я начал отсчёт.
Одна секунда. Две. Три.
Для противоядия требовалось ровно пятнадцать. Не меньше — иначе мана не успеет насытить состав. Не больше — иначе реакция пойдёт вразнос.
Семь.
Восемь.
Девять.
Тринадцать.
Четырнадцать.
Пятнадцать.
Я тут же снял колбу с огня. Стекло осталось холодным — как и должно было быть.
Подойдя к девушке, я осторожно приоткрыл ей рот и медленно влил зелье, придерживая голову, чтобы она не захлебнулась. Она сглотнула не сразу, но всё же проглотила всё до последней капли.
Хорошо.
Теперь последнее.
Я провёл ладонью над её грудью и тихо произнёс:
— Ключ Хроноса. Запуск.
На мгновение мир словно задержал дыхание.
А затем сердце под моей рукой ударило вновь — сильно, резко, с удвоенной яростью разгоняя кровь по застывшим руслам. Пульс постепенно выровнялся. Дыхание стало глубже. Напряжение в её лице ослабло.
Теперь она выглядела так, будто просто спит после слишком тяжёлого дня.
Я закрыл глаза и позволил себе короткий выдох.
Потом снова поднял её на руки, отнёс наверх, в спальню, и, распахнув дверь ногой, осторожно уложил на кровать.
— Отдыхай, — устало сказал я.
На большее меня уже не хватало.
Спустившись обратно в мастерскую, я добрался до своей узкой кровати почти на одном упрямстве. Как именно лёг — не помню. Зато прекрасно помню тот миг, когда голова коснулась подушки.
И сразу провалился в темноту.
Глава 2.
— Дзыыыынь! Дзыыыынь! Дзыыыынь!
Мерзкий, пронзительный зву