Настенька

Пролог

Меня зовут Анастасия, мне тридцать пять лет, и я умерла, кажется…

Хотя, я и сама не совсем уверена в последнем.

А как хорошо начинался день. Я встала с утра пораньше в приподнятом настроении, приняла душ, сварила кофе, сделала неброский макияж и начала одеваться на работу.

Сегодняшний день был для меня особенным. Первый день, когда я в новой должности руководителя отдела. Пять долгих лет ждала я этого назначения. И вот наконец-то он настал этот долгожданный миг.

Новая должность, новый оклад, новая мотивация, новый кабинет с новым креслом и целый отдел подчиненных. Наконец-то!

Войдя в холл престижного бизнес центра, я летящей походкой от бедра прошествовала к лифтам. На мне красовался новенький строгий деловой костюм и дорогущие туфли на высоченных красных шпильках, на которые я потратила два своих оклада менеджера.

Войдя в общий кабинет отдела продаж, я обвела всех присутствующих довольным взглядом и проверила наличие всех сотрудников на своих рабочих местах. Теперь это был мой отдел и мои сотрудники, а значит, теперь я отвечала за дисциплину в коллективе и показатели продаж всего подразделения.

На меня уставились двенадцать пар настороженных глаз. Смотрели мои подчиненные напряженно и с опаской. Это было понятно. Ведь большинство сотрудников не обрадовались моему назначению на пост их руководителя. Одинокая, разведенная стерва – людоедка, которую бросил муж спустя полгода супружества. Ни детей, ни друзей, ни мужчины у меня не было. Карьера, карьера и ещё раз карьера, это все что меня волновало после кошмарного развода.

Мне было двадцать два года, когда я вышла замуж за Андрея. Мы учились вместе в институте, и после его окончания, он сделал мне предложение. И все было хорошо, как мне казалось на тот момент, пока мы вместе не устроились работать в одну и ту же организацию.

Теперь, оглядываясь назад, я отчетливо понимала, что именно с этого момента наши отношения дали трещину. Чем больше у меня получалось на новой работе, тем хуже становилось настроение моего мужа. А проблема заключалась в том, что эта работа была не для него, ему вообще трудно давалась профессия маркетолога. Я же ощущала себя как рыба в воде, наслаждаясь тем, что делала. Рекламная индустрия была моей мечтой. Но каждый раз, возвращаясь домой, Андрей срывался на мне за все свои промахи и неудачи. Он злился и винил во всех своих проблемах меня, а спустя пару месяцев и вовсе уволился.

С этого момента в наших отношениях произошел тот самый переломный момент. Он начал пропадать вечерами с друзьями, не ставя меня в известность, где он и с кем. Стал выпивать. Работу новую искать Андрей не торопился. И вот в один прекрасный день, а точнее раннее утро, он явился сильно пьяный и весь в губной помаде. Это было последней каплей. Я тихо собрала свои вещи и ушла из квартиры, которую мы снимали вместе. А уже на следующий день я подала документы на развод.

Было очень горько и очень больно. Он был моим первым парнем, моей первой любовью. Даже теперь, по прошествии этих тринадцати лет, у меня больно щемило сердце при воспоминании о нём. Вот так разбиваются мечты, вот так рушатся надежды, вот так люди становятся злыми и черствыми, бесчувственными и холодными. И я со временем стала такой. Прошла любовь, тоска и боль сменились обидой и призрением, а уже на смену им пришли холод и безразличие.

И вот теперь перед вами стояло то, что получилось в итоге. «Стерва – людоедка» – такое прозвище дали мне коллеги. Они думали, что я не знаю, но я все слышала. Я знала, что про меня говорят окружающие, какие сплетни вокруг меня ходят. «Холодная, бесчувственная, фригидная стерва» – такую характеристику дала мне одна из моих коллег на последнем корпоративе. Она думала, что я не услышала. Но у меня со слухом всегда было все хорошо.

Сегодня эта самая стерва-людоедка стала руководителем отдела. Конечно, недовольных было более, чем достаточно. А точнее, никто не обрадовался такому назначению. Сотрудники весь день награждали меня хмурыми взглядами и натянутыми улыбками. Я не обращала внимание. Казалось, ничто не может испортить моего хорошего настроения. Даже звонок генерального директора с просьбой съездить вместе с ним на встречу с очередным заказчиком, не испортил мне настроения.

Я шла через дорогу к своему припаркованному автомобилю, который оставила на противоположной стороне дороги. И вдруг, совершенно неожиданно, моя правая нога куда-то провалилась, и каблук моих дорогущих туфель застрял в решетке сливного канала.

Ох, только не это! Не хватало ещё испортить новенькие туфельки или того хуже, сломать каблук. Ну, давай же, давай!

Я начала судорожно дергать ногой, но мой красненький каблучок не поддавался, оставаясь в тесном капкане решетки.

Вдруг из-за поворота совершенно неожиданно выехал мусоровоз и начал на довольно приличной скорости сдавать назад, прямо на меня. И почему-то в этот момент у меня даже и мысли не возникло вынуть ногу из туфли и броситься бежать. Я же, наоборот, принялась интенсивнее дергать ногой, дабы вытащить уже свой многострадальный каблук. А затем меня накрыла тьма…

Мне снился странный сон. Я лежала на вытоптанном со следами лошадиных копыт, поле. Туман клубился вокруг меня странными причудливыми завитками. Темное ночное небо искрилось миллиардами звёзд. Прохладный ветерок обдувал лицо и холодил кожу.

Несколько раз моргнув, я приподнялась и огляделась. Слева чернел тёмный лес, деревья которого казались сухими и безжизненными с острыми сучьями и непроходимой чащобой. Справа виднелась река, обрывистые берега которой были довольно круты и высоки, чтобы на них можно было взобраться с воды. Сама же река была довольно широкой, и вот странность, вода в ней словно бурлила и кипела, и была она какого-то странного цвета, иссиня-чёрного с редкими переливами чего-то красного.

Стоя на высоком берегу, я опасливо вгляделась в чёрные бурлящие воды и, судорожно сглотнув, испуганно попятилась прочь. Даже и думать не хотелось, что будет, если коснуться хоть кончиком пальца этой жуткой шипящей жидкости.

Повернувшись лицом к темному лесу, я неприятно поёжилась, вглядываясь в пугающую мглу. Вот было у меня ощущение, что этот лес не такой простой, как впрочем и река, что осталась за моей спиной. И, словно подтверждая мои мысли, где-то в глубине темнеющей чащобы зажглась сначала одна пара красных огоньков, затем вторая, третья, четвертая…

– Господи, боже…, – в ужасе прошептала я, пятясь назад и останавливаясь на самом краю обрыва.

Обхватив свои плечи руками, я судорожно пыталась унять дрожь, что начала бить моё тело, при виде того, что стало происходить далее. Из мглы мрачного леса появился всадник, облачённый в тёмный латный доспех, голову и лицо которого скрывал глубокий капюшон. Его конь степенно вышагивал, высоко поднимая копыта и с глухим стуком ударяя ими по утоптанной земле, отчего всё вокруг содрогалось.

Вслед за всадником из чернеющего леса появились и другие существа, также облачённые во всё темное, но они были уже пешими. Сначала показался один ровный ряд воинов с пиками и мечами, затем второй, третий… Казалось, что им нет конца и края…

Всадник поднял свою руку вверх и чуть привстал в стременах своего коня. Воинство, безропотно повинуясь приказу своего господина, остановилось и замерло.

– Подойди, дочь моя! – услышала я низкий жутковатый голос, от которого меня стало колотить ещё сильнее.

Я с ужасом стала наблюдать, как жуткого вида всадник, чуть тронув своего коня, сам начал приближаться ко мне. Тело моё в испуге дёрнулось, но ноги словно приросли к месту, не давая возможности сдвинуться.

– Не гоже навьей дочери испытывать страх перед своим князем, – в голосе всадника прозвучала укоризна. Он сделал пас рукой, и совершенно неожиданно паника отступила, и меня накрыл полный абсолютный пофигизм.

– Так-то лучше, – прошелестел низкий голос с одобрением, – Теперь, слушай, навья дочь. Я призвал тебя из мира усопших, дабы восстановить миропорядок. Ответь же мне на вопрос. Хочешь ли ты жить?

Я с непониманием уставилась на странное существо и медленно заморгала.

– Да, конечно. А разве я не жива? – вырвался у меня удивленный возглас.

– Теперь жива, – удовлетворённо кивнул этот, так называемый, князь.

Он поднял свою голову и посмотрел на светлеющее небо. Его конь неодобрительно фыркнул и нервно переступил своими копытами.

– Тебе пора, – указал он в сторону реки, – Иди и постарайся выжить.

Я обернулась и посмотрела на бурлящие чёрные воды. И словно опережая мой вопрос, как по волшебству, из ниоткуда, материализовался мост.

К моему горлу подступила тошнота, когда я смогла разглядеть, из чего он был сложен. Человеческие кости и черепа были прочно скреплены между собой и связаны, образуя крепкую переправу.

Я нерешительно обернулась, но лишь услышала:

– Иди же, иначе будет поздно, тебе нельзя здесь оставаться дольше положенного.

Я опасливо развернулась и сделала робкий шаг к мосту. Невидимая сила подтолкнула меня в спину, заставив зашагать по переправе, словно на чужих деревянных ногах, а в следующий момент в нос ударил едкий запах испарений от бурлящих вод реки. Как же воняет, и даже не так, а смрадит.

Оказавшись на долгожданном берегу, я устало перевела дыхание, а обернувшись, обнаружила, что жуткий мост исчез, как и зловонная река с противоположным берегом. Голова моя закружилась, ноги подкосились, а мой разум поглотила тьма.

Глава 1

Тук – тук, стук – постук,

Раздается сердца стук.

Или в двери кто сучит?

Тьма за окнами стоит.

Ледяная ведьма ходит

Средь болот и средь лесов,

Жертву новую находит,

В его жилах стынет кровь.

Вам когда-нибудь снились кошмары, в которых вы видели себя мёртвым? Мне никогда раньше ничего подобного не приходило во сне. Но вот сегодня…

Кошмар мой начался с того, что до моего сознания начали долетать некие странные песнопения. Это было больше похоже на какие-то молитвы или молебен, но это сопровождалось странным женским завыванием и плачем.

Тьма продолжала окутывать меня. Всё мое тело словно сковало холодом и льдом. Я не могла пошевелиться и открыть глаза. Тело словно придавило какой-то тяжестью. Руки и ноги совсем онемели.

Как сквозь толщу воды до меня долетали обрывки фраз низкого мужского голоса, который пробасил надо мной:

– Прими душу рабы твоей, Анастасии…

Эй? Что за дела? Какую душу? Кто прими? Зачем? Не надооооооо!

Страх закрался в моём сознании, и я судорожно начала вспоминать последние события, произошедшие со мной.

Так, помню свой новенький кабинет, потом звонок директора, затем застрявший каблук и… Мусоровоз!

Охренеть! Меня сбил мусоровоз?! Я что, умерла?! Да как так то?

Какая нелепая смерть…

А тем временем где-то рядом послышались ещё голоса:

– Отмучалась болезная, – услышала я мужской голос с сильным деревенским акцентом и с характерными ударениями на гласные в словах.

– Вот как хоронить-то без отпевания? – спросил кто-то уже женским голосом, также с ярко выраженным оканием и аканием.

– А где я тебе священника найду? Ты Матрена думай, что говоришь-то, – вздохнул мужчина. А затем, немного помолчав, спросил у своей собеседницы, – Как хоть она померла-то?

Послышался тяжелый вздох, и женщина с надрывом произнесла:

– Так утопла, сиротинушка, – проговорила она и со всхлипом добавила, – Видно судьбинушка у неё такая. Пошла к полынье с коромыслом, а лед-то и подломился. Мужики двое дён вылавливали из воды-то.

– Да, зима нынча такая, лед не встал ешо, – проговорил мужчина задумчиво, а затем добавил, – Значит, сегодня и схороним, чего ждать-то. Я ужо мужикам сказал и могилу вырыть.

– Ох, видно на роду у них написано всем кануть, – проговорила с грустью женщина, – Родители от холеры померли, братья от червухи, а она утопла несчастная. Подумать только, никого не осталось из Прохоровых.

– А может и к лучшему? – спросил мужчина, – Сама подумай, каково живется девке в свои пятнадцать лет с такой-то рожей.

– Трифан! – одернула его женщина.

– Чего Трифан? – возмутился мужчина, – Девка на выданье уже почти, а не один парень ни в жизнь не взглянет. Одна только парша на лице чего стоит.

Та-а-а-к! Какая парша? Какая девка? Какие пятнадцать лет? Что вообще происходит?

Я умерла или нет? Почему я все слышу? И почему я почти не чувствую своё тело?

А может, это всё сон? Кошмар такой?

А между тем, раздался протяжный скрип и звук приближающихся шагов.

– Давай, выноси покойницу, – проговорил кто-то.

Затем подо мной все зашаталось и закачалось, а следом меня всю окутал ледяной холод, пробирающий до костей.

Эй? Лю-ю-д-и-и! Я не умерла! Я жива! ЖИВА!

Я пыталась кричать, звать, даже плакать. Моя голова разрывалась от осознания происходящего.

Меня понесли хоронить, мать их за ногу! Но я же живая!

Через какое-то время я услышала, как что-то деревянное грохнулось над моей головой, а затем послышался звонкий звук удара молотка.

– Неееет! – закричала я что было силы, и сама испугалась звука своего голоса.

Меня прорвало! Наконец-то! Я слышала свое свистящее прерывистое дыхание, слышала, как заскреблись мои ногти о деревянную крышку гроба, вгоняя занозы в мои пальцы, слышала, как кто-то испуганно вскрикнул и ойкнул. А затем наступила зловещая тишина.

– Нееет! Пожалуйста! – услышала я свой собственный плач, – Я жива!

– Мертвячка подымается! – закричал вдруг кто-то, а затем раздался оглушительный визг десятков женских голосов и испуганные вопли мужиков.

– Закапывай скорее! – услышала я чей-то испуганный голос.

– Нет, сначала надо бы кол осиновый забить в грудину, – ответил кто-то.

– Святой водой окропить, а потом кол, – согласился кто-то третий.

– Нет, лучше на кострище, да боюсь, не управимся засветло, а по темени боязно…

Вдруг раздался чей-то звучный глубокий голос:

– Угомонитесь оглашенные! Христа на вас нет, – проговорил он укоризненно и громко, что все вокруг сразу умолкли, – Давай ребята, снимайте крышку.

Снова воцарилась жуткая тишина. Я даже сама на некоторое время затаилась и будто бы перестала дышать. Как мне было страшно.

Боже, я только сейчас почувствовала, что способна двигаться, а также ко мне медленно возвращалось зрение. Все чувства моего замерзшего тела обрушились на меня разом. Сильнейший озноб колотил всё мое тело. Я дрожала и скреблась о деревянную крышку гроба, все глубже вгоняя занозы под свои ногти.

Звенящую тишину вдруг нарушил испуганный возглас:

– Вот ты, Данила, и сымай, если такой смелый, – проговорил кто-то.

Затем послышался недовольное тихое ругательство, потом дерево над моей головой скрипнуло и затрещало. И тут мне в лицо ударил свет и ледяной холод.

– Ох, – послышался общий испуганный вздох.

Я сощурилась и часто заморгала, пытаясь разглядеть столпившихся рядом со мной людей.

А затем снова с разных сторон раздались испуганные вопли:

– Мертвячка! Подымается!

Глава 2

Первое, что я увидела, когда пришла в себя, это низкий тёмный закопчённый потолок. Лёгкий запах дымка окутывал помещение, где-то приятно потрескивали поленья. Совсем рядом слышался плач ребенка и тихий спокойный разговор мужчины и женщины.

– Послушай, Матрён, мы не можем оставить её у себя, – проговорил мужской голос едва слышно.

– Ты что, Макар, не уж-то предлагаешь мне выставить девчонку, да после всего того, что с ней было? – печально спросил женский голос.

– У нас и так ртов хватает, так ещё одну корми, – недовольно пробухтел мужчина, – Как придёт в себя, пусть к себе воротится. Изба Прохоровых пустая стоит, вот пусть и живет в своём доме.

– Да, нежели ж так можно, Макар? – возмутилась женщина, – Молодая девка будет жить одна – одинешенька? Всякий обидеть может. У нас лихих парней много…

– Не боись, – перебил её собеседник, – Никто её не тронет, побоятся. Все и так наш дом теперь стороной обходят, говорят, что мы ведьму пригрели. Никто к ней не сунется.

– Не могу я так, Макар, – женский голос дрогнул, – Жаль сиротку, теперь совсем ей жизни не дадут в селе. Раньше и то ей было не житьё, все сторонились из-за её парши на лице. А теперь, как поднялась из гроба, так красавицей сделалась, так теперь ведьмой прозвали, вурдалачкой.

– Матрёна, – тихо зашептал мужчина, – А вдруг и впрямь ведьма? Где это видано, чтобы из гроба покойник вставал, да и ещё и так изменялся?

– Не ведьма она, – укоризненно проговорила женщина, – Не верю я в это. И тебе запрещаю так говорить.

– Ладно, – обрубил разговор мужчина, – Как очнётся, так чтобы духу её в доме не было, вот тебе моё слово последнее.

На это послышался тяжелый женский вздох.

Я медленно заморгала, удивляясь странностям услышанного разговора. И принялась разглядывать окружающее меня пространство.

Я лежала на широкой деревянной лавке возле огромной деревенской печи, от которой шло приятное тепло. Тело мое затекло и заныло, лежать на жесткой деревянной лавке было довольно неудобно и непривычно. Я попыталась приподняться и оглядеться вокруг.

Вдруг из-за темного угла выскочил странного вида мальчонка лет примерно девяти-десяти. Он был одет в какую-то старомодную одежду, серую рубаху, напоминающую косоворотку, широкие штаны, а на ногах лапти. Ого! Вот так прикид!

– Мама, мама! Ведьма проснулась! – заголосил пацаненок звонким голоском так громко, что я поморщилась и, приняв положение сидя, зажала руками уши.

На крик ребенка выбежала миловидная женщина и тут же дала мальцу хороший такой подзатыльник.

– Мишка, стервец, что ещё за слова!? Чтоб я больше такого от тебя не слыхала, даже в шутку, – строго проговорила она, уперев руки в бока.

Я принялась внимательно рассматривать незнакомку. На вид ей было примерно лет тридцать или даже тридцать пять. Она выглядела немного полноватой, с большой грудью и приятным открытым лицом, а волосы были спрятаны за неброским сереньким платком. Её теплые карие глаза смотрели с теплом и добротой, а на лице застыла какая-то усталость. Одета женщина была в свободную льняную блузку и длинную свободную юбку, подпоясанную широким толи фартуком, толи просто тряпкой или даже полотенцем. А на ногах у женщины красовались не что иное, как лапти.

Я что, попала на какую-то тематическую вечеринку или квест? Что за маскарад?

Я одарила её скептическим взглядом, а потом переключила своё внимание на интерьер помещения, в котором оказалась. И то, что я увидела, медленно и верно ввергало меня в шок.

Я находилась в небольшом доме, вернее в деревенском доме, а точнее избе. На эту мысль меня навели темные бревенчатые стены, деревянные полы и темный закопченный потолок. Рядом со мной стояла огромная печь на полдома. Она была аккуратно промазана светлой штукатуркой или глиной, я в этом не разбиралась совсем. И судя по тому, что от неё шло приятное тепло, стояла она в этом доме совсем не для антуража. Два маленьких деревянных окна с резными ставнями, были темны, и это наводило на мысль, что за окном или вечер, или даже ночь. В правом углу под потолком висели небольшие образа, а точнее иконы. Горящие по углам лучины тускло освещали помещение своим мягким приятным светом. В центре комнаты стоял грубо сколоченный стол, а рядом примостились деревянные лавки.

Неприятное предчувствие поползло по моей спине липким холодком.

Это что, такая шутка? Где я вообще находилась? И что это за люди?

Женщина продолжала внимательно за мной наблюдать. А я не нашла ничего умнее, как напрямую обратиться к незнакомке:

– Вы кто? И что это за место? – вонзила я в женщину свой взгляд, и вдруг сама испугалась звука моего голоса.

Это что? Это я сейчас сказала?

Мой голос совершенно мне не принадлежал. Он был каким-то детским и звонким. Где прокуренные нотки с хрипотцой? Где уверенность и резкость?

Я свесила с лавки свои ноги и в неверии уставилась на них, а затем перевела взгляд на руки. Потом вскочила и стала себя лихорадочно ощупывать. Лицо, тело, руки и ноги, даже волосы. Все было другим!

У меня было тело подростка! Фигура подростка! Детские руки, детские ноги. Сейчас я была худой, даже тощей. И грудь!? Боже! Куда подевалась моя грудь четвертого размера? Сейчас я никак не могла её отыскать на своём костлявом теле. Я трогала свою микроскопическую грудь, наверное, размера второго, а может даже первого, через многочисленные складки этого непонятного огромного балахона, что был надет на меня.

– Что вы со мной сделали? – в ужасе просипела я севшим голосом, – Что происходит? Что со мной?

Я вскочила на ноги и начала метаться по помещению, спотыкаясь и задевая на ходу все подряд.

Женщина ошарашено уставилась на меня, в изумлении закрыв ладонью свой рот.

А тем временем моя паника всё нарастала и нарастала. Я в истерике метнулась к первой попавшейся двери и выскочила в какое-то тёмное и холодное помещение. Затем была еще одна дверь, и вот я уже мчала по тёмной холодной улице, не понимая, где я и куда бегу, да и зачем.

Всё что сейчас было у меня в голове, это паника, сплошная паника!

Не знаю, как далеко я смогла убежать, но в конечном итоге мои ноги запутались в длинном подоле этого безразмерного балахона, и я растянулась на чём-то холодном и обжигающем.

Я зажмурилась и просто лежала и тяжело дышала. Медленно разлепив свои глаза, мой взгляд уткнулся в тёмное синее небо, и миллиарды звезд рассыпались по этому ночному небосклону, словно яркие мерцающие бриллианты.

Холод начал проникать в каждую клеточку моего тела, постепенно возвращая мне способность мыслить. И вдруг я поняла, что лежала на голом снегу, а тело моё странным образом не ощущало этот пронизывающий холод. Наоборот, эта прохлада морозной ночи обволакивала меня и убаюкивала.

Совсем рядом со мной раздался какой-то звук, напоминающий хруст или скрип снега. Я повернула голову и уткнулась взглядом в чьи-то меховые сапоги. Затем послышалось какое-то ругательство, и вдруг чьи-то теплые руки подхватили меня и куда-то понесли. Первое и последнее что я запомнила, это теплое приятное дыхание на моем лице и горячие широкие ладони на моём теле. А дальше был полный провал.

Проснулась я от сильной жажды. Пить хотелось нещадно. Я долго лежала, боясь открыть глаза, и прислушивалась к окружающему меня пространству. Где-то рядом раздавались незнакомые странные звуки. Точнее не так, звуки-то как раз я узнавала. Просто то, что я слышала, мне совсем не нравилось, ведь чем больше я прислушивалась, тем хуже мне становилось. Тяжелые мысли вновь заполнили мою голову. А слышала я не что иное, как пение петухов, а также мычание коров и лай собак.

Я открыла глаза и напряженно уставилась взглядом в потемневший деревянный потолок.

– Да чтоб тебя! – выругалась я каким-то слащавым незнакомым детским голоском, отчего подскочила и села на деревянной лавке.

– Блин, это уже не смешно, – вновь сердито выругалась я и огляделась вокруг.

Я снова зажмурилась и глубоко задышала, стараясь успокоиться. Я все надеялась, что вот сейчас открою глаза, и все вокруг изменится, что я очнусь на больничной койке где-нибудь в подмосковной больничке.

Я постаралась дышать ровно и спокойно, насколько это вообще было возможно в моём состоянии. Но страх не проходил, да и странные звуки вокруг меня не замолкали.

Я медленно открыла глаза и снова выругалась. Ничего не изменилось вокруг. Да что же это такое!

Я встала и, покачиваясь, пошла к двум маленьким окошкам, возле которых стояла деревянная лавка. Опершись на неё коленом, я прилипла носом к холодным маленьким мутным стеклышкам и остолбенела. За окном раскинулась толи деревня, толи село. Снег пушистыми шапками покрывал крыши маленьких изб, из труб которых шел дымок. По улице носились детишки, и звонко лаяли собаки. Вот две странно одетые женщины прошли мимо куда-то с коромыслами и ведрами. Вот какой-то мужичок вел под уздцы лошадку, которая устало тащила за собой сани с сеном. Что? Лошадь? Коромысла?

– Ммммм, – глухо застонала я, и на меня снова накатила паника. Моё горло запершило, во рту пересохло окончательно, и я закашлялась.

Отвернувшись от окна, я бегло окинула помещение взглядом. Затем увидела в уголке возле двери деревянную кадушку с небольшим деревянным черпаком. Я тут же бросилась к живительной влаге, что плескалась внутри, дрожащей рукой зачерпнула полный ковш и принялась жадно пить воду. И тут, вдруг краем глаза я увидела своё отражение в воде и замерла. На меня смотрела хрупкая девушка с почти детским узким бледным лицом, обрамленным длинными тёмными вьющимися волосами. Небольшой аккуратный нос, высокий красивый лоб, а также тёмные длинные ресницы и красиво-очерченные брови выделялись на бледной чистой коже. И лишь впалые щеки и темные круги под глазами портили весь облик, делая его каким-то неестественным, даже призрачным, каким-то не живым. Единственное, что ярко выделялось на фоне всей этой блеклости и бледности это глаза, они ярко блестели и переливались. Они были большие и ярко-синие.

От всего увиденного я совсем потеряла остатки здравомыслия. Ведь это была не я, совсем ничего общего со мной. Куда подевалась я настоящая?

Я снова глухо застонала, и деревянный ковш с громким стуком упал на деревянный пол, и остатки воды расплескались в разные стороны.

На шум откуда-то поспешно вышла женщина и испуганно уставилась на меня. Я обернулась и ответила ей не менее настороженным взглядом.

– Настенька, – тихо позвала она, медленно приближаясь. И меня вдруг осенило, что она обращалась ко мне. Ведь я была тоже Настенька. Правда меня так звали только родители, и то это было в далеком детстве.

– Это вы мне? – нерешительно поинтересовалась я, и снова удивилась звукам своего голоса.

– А кому ж ещё, – всё также вкрадчиво говорила женщина. Она остановилась в нескольких шагах от меня и задумчиво покачала головой.

– Кто вы? И где я нахожусь? – решительно поинтересовалась я у незнакомки, и снова обернулась, оглядывая небольшой деревянный дом.

Женщина снова приложила ладонь ко рту и с выражением глубокой задумчивости на своём лице вновь покачала головой.

– Макар, – как-то надрывно позвала женщина, – Макарушка!

Из-за угла показался мужчина, при виде которого у меня расширились глаза, а точнее от лицезрения его внешнего вида. Это был невысокий косматый, бородатый мужичок среднего возраста и крепкого телосложения. Он был одет в широкие штаны и рубаху-косоворотку.

Приплыли. И этот одет не пойми как. Какое-то наваждение или помешательство.

Но что-то мне подсказывало, что это был не сон и вовсе не бред сумасшедшей, ведь я отчетливо разглядывала каждую деталь, мельчайшую подробность в их внешнем виде и интерьере.

На какой-нибудь квест это тоже было мало похоже. Уж слишком все было реалистично, слишком правдоподобно.

Так, значит, дурдом и ролевуха отпадают. Что тогда? Что остается?

Мне было даже страшно подумать, даже не так, страшно допустить мысль о реальности всего происходящего сейчас со мной. Мне проще было признать, что у меня съехала крыша ко всем чертям, нежели признать тот факт, что всё это происходило со мной по-настоящему.

– Бред какой-то, – тихо простонала я и устало прикрыла глаза рукой.

– Макарушка, – всхлипнула женщина, – Она меня не признает!

– Кхм, – послышалось чье-то кряхтение, – Настенька, девонька, – обратился ко мне мужчина, – Скажи-ка нам, ты узнаешь нас с Матрёной?

О боже! Они действительно обращались ко мне, и на полном серьезе ждали от меня ответ. Вот черт!

– А…эм… ну… – начала я мямлить неопределенно, – Не узнаю, если честно, – наконец выдавила я из себя.

– Святые угодники! – ошеломленно выдохнула женщина.

– Матрёна! – одернул её этот Макар, и вновь обратился ко мне, – А как зовут тебя, и кто ты, ты помнишь?

– Ну… в общем… нет. Не помню, – честно призналась я, чем сильно удивила этого самого Макара.

– Н-да, – растерянно крякнул мужичок и сел на лавку возле стола, – Ну вот что, девонька. Зовут тебя Настёной Прохоровой. Ты дочка Марии и Семёна Прохоровых. Твои родители год назад преставились от горячки, а оба брата осенью от червухи. Ну а ты…

На мне его повествование как-то резко оборвалось, он помрачнел и глубоко задумался.

– Короче, сирота ты теперь, Настенька, – проговорил он удручённо.

Он говорил, а я начала припоминать разговоры, которые уже слышала сквозь сон и жар горячки. Или это был не сон?

– Постойте, – торопливо произнесла я, – Меня же чуть не похоронили!

Глава 3

Я сидела за столом и тупо пялилась в пространство невидящим взглядом. Наверное, я так сидела уже довольно долго, даже возможно несколько часов, так как услышала встревоженный голос женщины.

– Настенька, ну не надо убиваться-то так, – всхлипнула она, понимая, что я не реагирую на её слова и вообще веду себя как-то странно.

– Подождите, – только и смогла выдохнуть я, – Мне нужно подумать.

Да, а подумать было над чем.

Первое, я – это была уже не я, а какой-то другой человек. Я то и дело зрительно цеплялась взглядом за эти тонкие худые ручки с детскими длинными пальчиками и маленькими аккуратными ноготочками. И голос мой был другим и тело, и даже волосы.

Второе, я попала в какую-то ни то деревню, ни то село. Но это село было не простым, а каким-то допотопным, не современным что ли. Ну, если я смогла переместиться в чужое тело, то почему бы не переместиться и в другое время? Логично? Логично. Ох, голова кругом пошла от всех этих мыслей. Попахивает психушкой.

Третье и самое главное, что теперь делать? Мало того что я не знала толком кто я теперь такая, так я ещё и не знала куда я попала, кто эти люди и вообще.

Голова начала сильно болеть, в висках застучало, словно отбойным молотком. Мне все больше стало казаться, что я сошла с ума, и это моя разыгравшаяся фантазия так изощренно со мной шутит. Голова резко закружилась, и я вдруг почувствовала, как на мои сложенные на столе руки упало несколько горячих алых капель.

– Ах ты ж, божечки! – вскричала женщина и метнулась из дома.

Не прошло и несколько секунд, как женщина вернулась в дом с полным ковшом снега.

– На-ка, приложи, – засуетилась она вокруг меня, – Кровушку остановить надобно.

Я посмотрела на растёкшиеся красные капли на руках и на столе, и меня вдруг накрыло понимание. Это не сон, и не сумасшествие. Это всё реально!!!

Я зачерпнула полную ладонь снега и приложила его к своей переносице. Странно, снег не показался мне холодным и обжигающим. Он был прохладным и только. Он даже почти не таял в моих руках. Какой странный у них тут снег. Но развить дальнейшие мысли по этому поводу мне было некогда.

– Значит, меня зовут Анастасия, – решила уточнить я, утирая лицо снегом от кровавых подтеков. Кровь уже не шла, да и чувствовала я себя уже лучше.

– Да, Настенька ты, Прохоровых дочка, – кивнул мужичок.

Я положила комочек снега на стол и стала наблюдать, как он начал медленно таять, превращаясь в розовую лужицу. Все-таки странный у них тут снег, в руках не тает, а на столе и в ковше растаял.

– Сколько мне лет? – снова спросила я.

– Так пятнадцать, – ответила женщина, и торопливо спросила, – Неужто совсем ничего не помнишь?

Я посмотрела на неё мрачным взглядом и отрицательно качнула головой.

– Совсем ничего, – утвердительно произнесла я, а потом снова поинтересовалась, – Что это за место? Где я вообще нахожусь? И какой сейчас год и месяц?

Мужчина, который всё это время стоял молчаливой тенью в сторонке, решил-таки поучаствовать в разговоре:

– Село Грязное, январь, год 1050 от Рождества Христова.

– Тааааак, – протянула я. Только этого ещё не хватало, – Какая страна? – и, увидев непонимание во взглядах своих собеседников, добавила, – Какое государство? Кто правит здесь?

– Так князь правит, – как само собой разумеющееся проговорил мужичок.

– Какой князь? Имя? – проговорила я нетерпеливо.

– Димитрий Ярый, он же Онежский, – получила я долгожданный ответ.

Я лихорадочно начала напрягать память. Так, Великая княгиня Ольга правила с 945 года, кажется. Владимир крестил Русь в 988 году, это я помнила точно. После него правил Ярослав Мудрый вплоть до 1054 года. А они мне тут про какого-то Димитрия Ярого говорят. Хм… Это какая-то другая Русь, и Русь ли вообще? Или месторасположение иное, или альтернативный мир? Скорее всего.

Я снова внимательно огляделась вокруг. Так, образа и иконы православные в правом углу избы, это раз. Медные крестики на местных аборигенах, это два. Речь русская, хоть и устаревшая, но однозначно русская, это три. Одним словом всё-таки Русь-матушка, но какая-то другая. Видимо, всё же альтернативный мир. Ладно, разберёмся.

А дальше я всеми возможными способами выуживала из этих неразговорчивых людей нужную для меня информацию. Некоторые вещи меня сильно изумили, какие-то откровенно порадовали.

В целом, как оказалось, как такового крупного государства не имелось вообще. Были небольшие княжества и баронства, где правили князья и бароны. Онежское княжество было среднего размера, имело три крупных города и восемнадцать сёл. Одним из таких было село Грязное, в котором я и оказалась. Здесь жили люди вольные, то есть свободные. Хотя крепостное право или рабство все-таки в княжестве было. Только я пока не совсем поняла, рабство это было или крепостничество. Вот как-то так дела обстояли. Я же про себя искренне порадовалась, что оказалась свободной.

– Хорошо, – подытожила я, – Значит, жильём я обеспечена, в смысле дом у меня есть, и никто его отнимать у меня не собирается.

Женщина утвердительно кивнула:

– Прохоровых дом твой по праву. Свободная ты, значит, тебе и принадлежит. Из всех Прохоровых ты одна и осталась.

– Хорошо, – выдохнула я с облегчением. Жильем обеспечена, это уже решало много проблем. Осталось понять, чем жить? Как и на что существовать?

На следующее утро в сопровождении всё той же четы Семёновых, Матрены и Макара, я шла через всё село к своему новому месту жительства. На мне был тяжелый овчинный тулуп, одолженный у Матрены, плотный шерстяной платок и нечто напоминающее меховые сапоги или унты. Пока мы шли тихой процессией по улице, я видела, как люди останавливались, перешептывались и откровенно тыкали в меня пальцами, при этом крича что-то нелицеприятное. Н-да.

– Почему они на меня так смотрят? – спросила я нахмуренную женщину, – Я им что-то сделала? Что не так?

– Не обращай внимания, – сердитым взглядом окинул прохожих Макар, – Чего уставились? А ну-ка расступитесь, – прикрикнул он на толпу молодых парней, что перегородили нам путь.

Да, со мной явно было что-то не так, раз люди смотрели на меня такими испуганными и шокированными глазами.

– Матрёна, – потянула я женщину за рукав и повернула к себе, – В чём дело? Почему они так на меня смотрят?

Глаза женщины нервно забегали, а губы поджались, что по всем признакам указывало на то, что она не знает что мне ответить, а сказать правду очевидно не входило в её планы.

– Говорите, – жестко произнесла я, но из-за моего тонкого девичьего голосочка прозвучало это как-то не убедительно. И я взяла её руки в свои и крепко их сжала.

– Ты ж до смерти-то была совсем другой. Лицо словно в печи обожженное, паршой всё покрытое. А как из гроба поднялась, так кожа чистая, белая, ровная. Вот люди и боятся. Ведьма думают, вурдалачка.

Я на это только хмыкнула. Да, деревня полная суеверий и прочей ерунды. Хотя… Я же и впрямь из гроба встала. А если учесть то, что со мной произошло, то конечно получается мистика в чистом виде. И не удивительно, что люди остерегаются. Я бы тоже напугалась.

А тем временем мы приближались к окраине села. И я увидела дом, который принадлежал семье Анастасии Прохоровой.

Что ж, на первый взгляд домик показался мне маленьким и низеньким. Но это было лишь на первый взгляд и по меркам моего мира. Подойдя ближе, я увидела хорошую такую крепкую избу, с тремя небольшими окошками и резными ставнями. Невысокое, но довольно широкое деревянное крылечко примостилось с правого бока, а с левого что-то типа крытого двора или сарая, очевидно для хозяйственных нужд, а возможно даже для скотины.

– А что, у меня и скотина какая-то есть? – поинтересовалась я с испугом в голосе.

– Была, – согласно кивнул Макар, – Корову ещё твои братья продали. А у тебя осталась коза и пару десятков кур. Но после твоей…, хм, ну в общем, курей соседи разобрали, а козу староста взял.

– Понятно, – хмуро закончила я.

– Ну, ты это, не печалься, – потрепал меня по плечу мужчина, – Курей тебе соседи вернут, а про козу тебе надобно самой с Трифаном поговорить, авось и воротит.

– Трифан – это кто? – поинтересовалась я.

– Староста нашего села, Колобов Трифан Степанович, – с почтением произнесла Матрена.

– Понятно, – кивнула я. Ох ты ж, ну и имена у них тут у всех, как бы не запутаться.

А тем временем, мужчина ловко справился с нехилым таким замком на двери, я бы даже сказала с амбарным.

– Вот, – протянул он мне не маленький такой ключик от замка, – Ну хозяюшка, заходи в дом.

Мы втроём вошли в темное и небольшое помещение, очевидно предбанник или, правильнее назвать, сени. В комнате чувствовался запах засушенных трав, и действительно, под потолком повсюду были подвешены пучки различных растений.

Следующая дверь вела уже непосредственно в дом, который представлял собой одно общее большое помещение, перегороженное на несколько частей одной большой печью. Таким образом получалось, что печь не только отапливала весь дом, но и разделяла его на две части. Первая, из которых представляла собой кухню со всеми её атрибутами. Здесь и печь растапливалась, и стол стоял большой кухонный, и утварь различная имелась, а также стеллаж со всевозможным скарбом и посудой. В целом это помещение мне понравилось, здесь было уютно и по-деревенски очаровательно.

Вторая комната очевидно носила характер одновременно общей спальни, столовой, гостиной и детской. Эта комната мне не понравилась совсем, она была не уютной и перегружена унылой темной мебелью и сундуками. Ладно, разберемся со всем этим старинным барахлом позже.

– Ты давай, Макар, дров и воды натаскай, – толкнула в бок мужа Матрена, – А я пока снедь разложу, – проговорила женщина и начала распаковывать узелок, который принесла с собой.

Я внимательно посмотрела на её поклажу:

– Что это? Зачем? – стала я смущаться. Мне и так было жутко неудобно, что я почти двое суток проживала у них и объедала их семью.

– Я тут тебе немного еды собрала. А то и так тощая как жёрдочка, – грустно покачала головой женщина, – Вот тут маслице, медок, лепешечки, яички, капуста квашеная, – перечисляла женщина, раскладывая небольшие глиняные горшочки на столе.

Следующий пару часов я сидела неподвижной статуей на скамье и со странными чувствами наблюдала, как чета Семеновых развернула в моём, теперь уже, доме бурную деятельность. Макар принес дрова и затопил печь. Матрена подмела пол, принесла воды, и уже даже что-то кашеварила на печи.

Я же продолжала сидеть и ощущать себя совершенно чужой и не на что не способной. Хотя, в сущности, так оно и было на самом деле. Ведь я была уже не я, точнее не та я, какой я себя помнила. Я толком не знала, в какой мир я попала. Я не знала даже, кем теперь я являлась. Мне было известно только имя и то, что я была круглой сиротой.

Чем больше я думала о сложившейся ситуации, тем хуже мне становилось. Что делать мне в этом мире? Как выжить? Ведь я абсолютно не приспособлена к подобной жизни, я ничего не знала о ней и ничего не умела.

Уже ближе к вечеру, оставшись совершенно одна, моё моральное состояние скатилось в полнейшее уныние. Я медленно бродила по темному совершенно чужому для меня дому, разглядывая старинные непонятные предметы и всё больше и больше погружаясь в мрачные мысли.

Не улучшало настроение и полное отсутствие электричества. Лишь три лучины, горевшие возле печи, давали скудное освещение, наполняя избу страшными мрачными тенями.

– Божечки мои, – с тяжелым вздохом выдохнула я, закрыв лицо обеими ладонями, окончательно впадая в отчаяние.

Всю ночь я так и не смогла сомкнуть глаз, просидев до самого рассвета на полу возле печки, укутавшись в теплый овчинный тулуп Матрены. И только когда тусклое зимнее солнце заглянуло в маленькие окошечки избы, я смогла, наконец, задремать, свернувшись калачиком на широкой деревянной лавке.

Проснулась я на закате. Точнее что-то громкое разбудило меня. И это что-то было не чем иным, как оглушительным стуком в дверь моего дома.

Ещё не до конца проснувшись, я села на лавке и долго и испуганно всматривалась в темноту. Кто-то так яростно барабанил в дверь, что казалось, что вся моя маленькая изба сотрясалась от этого напора.

Медленно приблизившись к двери, я нерешительно её отворила. Дверь громко и протяжно скрипнула, а я же чертыхнувшись, начала вглядываться в темноту сеней. Шум снаружи становился всё громче, а стук яростнее.

Тихонько скользнув в сени, я застыла у самой входной двери, из-за которой послышалось:

– Ведьма гулящая, а ну выходи! – раздались мужские голоса и, судя по возгласам и посыпавшимся далее в мой адрес выражениям, говорившие были сильно пьяны.

– Выходи, девка подзаборная, кому говорят! – продолжали кричать с той стороны, после чего снова послышались сильные удары.

Я с испугом прижалась к двери, которая на первый взгляд казалась довольно крепкой. Тяжелый металлический засов ходил ходуном, под яростным напором ломившихся, но всё же выдержал натиск непрошенных гостей. И уже через несколько минут шум стих, как и пьяные голоса.

Я еще долго стояла, прижавшись к двери, с бешено колотившимся сердцем.

– Здорово, просто отлично, – подытожила я немного позднее, когда смогла уже полностью успокоиться.

– И что теперь делать? – спросила я саму себя, – Ведь они могут вернуться в любой момент. Могут убить или изнасиловать.

Да, ситуация была на грани. Отчаяние новой волной захлестнуло меня. Все следующие долгие часы я, как ненормальная, металась по тёмной избе, ища хоть какие-нибудь подходящие предметы, чтобы защититься. В моём арсенале нашелся большой тяжеленный топор, печной ухват с длинной ручкой, несколько тупых кухонных ножей также лежали наготове, был здесь и небольшой молоток.

Обложившись всем этим нехитрым оружием, лишь только на рассвете я смогла наконец задремать.

Проснулась я через несколько часов. Солнце ещё не село, и мне выпал шанс наконец нормально рассмотреть свой новый дом при дневном свете.

Не теряя времени даром, я подбросила в затухающие угли новую партию дров, и отправилась осматривать своё новое имущество. Особо меня интересовала одежда, ведь ходить в сарафане и лаптях зимой мне совсем не хотелось. Да и убегать при необходимости в таком виде крайне неудобно.

Первый, открытый мною сундук порадовал меня несколькими отрезами грубо сотканного серого льняного полотна, тремя парами мужских сапог, и тремя овчинными тулупами, опять-таки мужскими. Ну конечно, ведь у Насти был отец и двое братьев. Эх, жаль, что никого из них не осталось в живых, была бы мне хоть какая-то защита и опора.

Второй сундук оказался доверху набит различными рукоделиями, начиная от красиво вышитых льняных скатертей и салфеток, заканчивая расшитыми рубахами и сарафанами. Н-да, прям, как из музея народного промысла. Хорошенько порывшись во всём этом старославянском барахле, я отложила для себя пару плотных рубах без вышивок, а также пару длинных сарафанов, очевидно принадлежащих прежней Анастасии. Увы, но никакого нижнего белья или чулок я не нашла, зато заметила берестяную коробку, внутри которой оказались различные приспособления для шитья, если здоровенную иглу длиной в пятнадцать сантиметров можно было так назвать. Отдельно примостились небольшие клубочки с грубо скрученными нитками, в основном шерстяными.

Третий и самый большой сундук удивил меня наличием в нём небольшой тонкой перины и двух ярких лоскутных одеял.

Раздавшийся стук в дверь отвлёк меня от созерцания всего моего имущества и заставил не только неожиданно подпрыгнуть, но и ощутимо испугаться. Кто это ко мне пожаловал в гости? И с добром ли?

Схватив с лавки тяжеленный топор, я тихой поступью подошла к двери, ведущей в сени, и начала её медленно открывать.

– Твою ж…, – выругалась я шепотом, снова услышав громкий протяжный скрип здоровенных кованых петель. С этой дверью определенно нужно было что-то делать. От этого скрипа у меня все волосы на теле дыбом встают.

Вероятно, незваный гость тоже его услышал сквозь входную дверь, и подал голос:

– Настенька, это я, Матрёна!

– Фуууух, – облегчённо выдохнула я и положила на пол топор, попутно откидывая тяжеленный металлический затвор.

– Здравствуйте, Матрёна, – проговорила я ей устало и отошла от двери, приглашая гостью зайти в сени.

Женщина быстро вошла внутрь и поспешно захлопнула за собой дверь.

– Всю избу выстудишь, – объяснила она уже в доме и укоризненно посмотрела на весь тот бардак, что я учинила, производя ревизию имущества всех трёх сундуков.

– Мать твоя приданное для тебя собирала, – проговорила женщина печально качая головой, глядя на перину и стёганые одеяла.

– Ясно, – проговорила я. Теперь мне было понятно, почему перина и одеяла прятались в сундуках. Приданое моё это, значит.

– Ладно, Настёна, собирайся, к старосте пойдём, – проговорила женщина, деловито подвинув меня в сторону и начав аккуратно укладывать моё имущество в сундуки.

Глава 4

– Матрёна, могу я вам вопрос задать? – обратилась я к женщине, раздумывая, как бы разжиться нормальной одеждой.

– Вот третий день я тебя слушаю, и никак не уразумею, что говоришь. Иной раз вроде и по-нашему, понятно вроде бы, но всё чудно как-то, – хмыкнула женщина, снова окинув меня внимательным взглядом.

– Матрён, да говорила я уже, что не помню ничего. Ты лучше на вопрос ответь, – от волнения я неожиданно перешла на «ты», – Скажи, где бы мне можно было бы одежду прикупить или пошить? Ну, или обменять может можно на что-то из моего имущества, – неожиданно додумалась я, понимая, что скорее всего денег-то у меня и нет совсем.

Матрёна посмотрела на меня, как на душевнобольную:

– Где же это видано, чтоб девка себе обновы покупала? – возмущенно всплеснула руками женщина, – А руки то на что? У матери твоей в сундуках отрезы льна были, вот и шей.

Понятно. Видимо, здесь покупать что-то было не принято. Значит, придётся носить то, что есть.

– Матрёна, так мне бы тулупчик полегче, – сделала я как можно более наивное лицо, – Я как раз тебе твой вернуть хотела. Глядь, а у меня кроме мужских тулупов и нет ничего. На улицу не выйти, сапог тоже нет.

Женщина задумалась, а потом махнула рукой.

– Давай-ка полезай на сенник, – скомандовала она, деловито глядя куда-то на потолок, – Там твои, да матушки твоей и сапожки, и валенки, да и тулуп овчинный твой лежит. Я перед похоронами припрятала…

Женщина вдруг осеклась и потупилась, видимо имея в виду именно мои похороны. Помрачнела и я, вспоминая, как очнулась в гробу с закрытой крышкой. Судорога ужаса от всего пережитого пробежала по моему телу, и я нервно задышала, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Видя моё состояние, женщина в последний момент успела подхватить меня, не дав повалиться на пол, и усадила на лавку, интенсивно растирая мои запястья и виски.

– А руки-то ледянущие какие?! – с ужасом принялась она тереть мои холодные ладошки, – Давай девонька, держись, не ровён час помрёшь ещё.

Я медленно приходила в себя. Матрёна подала мне полный черпак воды, и я жадно принялась пить, чувствуя, как с каждым новым глотком ко мне возвращались силы.

– Сейчас к старосте пойдём, по поводу козы говорить будем. Не робей, девка, глядишь, воротим скотинку. Всё ж молочком козьим разживёшься, а то смотреть на тебя страшно, кожа да кости, – женщина тяжело вздохнула и удрученно покачала головой, – Да переодеть тебя надобно. Не дело молодой девке в мужских портах расхаживать.

Я торопливо опустила на себя взгляд и посмотрела на свои худые ноги с одного бока, затем с другого. И что не так? Эх, знала бы Матрёна, сколько времени мне потребовалось, чтобы ушить это безобразие и приспособить что-то вроде пояса, чтобы этот ужас с меня не сползал. В конечном итоге, на мне красовались широкие мужские штаны из плотного тёмно-коричневого сукна, тонкая рубашка, видимо предназначенная под сарафан, но использованная мною как нижняя сорочка. А сверху я натянула плотную свободную простую рубаху, грубо сотканную из серого льна. Она доходила мне до середины бедра и напоминала тунику. Финальным штрихом служил широкий коричневый пояс, он видимо шёл в комплекте с брюками, и который теперь плотно облегал мою узкую талию, тем самым ещё сильнее подчёркивая хрупкость юного девичьего тела.

А вот с бельём мне довелось повозиться часа три, не меньше. Конечно до шикарных изделий Victoria’s Secret мне было как до Пекина в одной позе, но всё же это лучше, чем ничего. Ну не приучена я ходить без белья. На это дело даже пришлось пожертвовать одну из тонких расшитых скатёрок, мягкая и гладкая ткань которой лучше всего подходила для этих целей. На моё счастье или на печаль, на бюстгальтере получилось сильно сэкономить и время, и материалы, так как моя микроскопическая грудь в нём абсолютно не нуждалась. Я в очередной раз с унынием посмотрела на себя и вспомнила свой роскошный бюст полного четвёртого размера из прошлой, теперь уже, жизни.

Эх, что ж всё грустно-то так? В прошлой жизни я уже в пятнадцать лет была ростом сто семьдесят сантиметров с бюстом третьего размера, густыми светлыми волосами и красивыми длинными ногами, как любили говорить парни, от ушей. А что сейчас? Мелкая пигалица ростом дай бог сто шестьдесят или чуть более того сантиметров, худое костлявое подростковое тело, бледное лицо с тёмными кругами под глазами, черты которого я никак не могла разглядеть. Ясное дело, ведь в ведре с водой много не увидишь, а зеркал тут не водилось, ни в моём доме, ни в доме Мартёны.

Единственное, что хоть немного радовало меня в моём новом облике, так это тёмно-каштановые волосы. Они, в сравнении со всем остальным, были густыми, длинными и красиво вьющимися. Шикарные волосы, одним словом. Если их коротко подстричь, то из меня получился бы самый настоящий мальчишка, такой себе смазливый пацанёнок – подросток.

Решив, что выглядела я более-менее приемлемо и самое главное практично, я категорически отвергла все попытки Матрёны меня переодеть, отвечая одной лишь фразой: «И так сойдёт».

Сенник, о котором упомянула Матрёна оказался чердаком, который располагался над крытым двором. Там, на широкий брёвнах, в самом дальнем углу, за кипой сухого ароматного сена был припрятан простой холщёвый мешок, в котором оказалось две пары коротких валенок тёмно-серого и коричневого оттенков. Валеночки были небольшими и очень аккуратными, как раз на мою маленькую ножку, размера наверное тридцать пятого, не больше. Помимо валенок, мешок обрадовал меня парой лёгких кожаных сапожек, правда изрядно поношенных, но довольно крепких и практичных. Они были тоже примерно моего размера, что несказанно подняло мне настроение. Ну и помимо обуви в мешке оказался небольшой овчинный тулупчик, как и говорила Матрёна, видимо тоже мой, или матери Насти. Он был лёгким и больше напоминал детскую дубленку светло-бежевого цвета. В тон к тулупу нашлись и меховые рукавички.

Находки сильно воодушевили меня, ведь теперь я могла выйти из дома. Не могла же я всё время сидеть в избе, ожидая чего-то, что поможет мне приспособиться к этой новой жизни?

Боже мой, мне до сих пор не верилось, что всё произошедшее со мной действительно было правдой. Сколько раз я читала фантастические романы о попаданцах, но никак не могла предположить, что нечто подобное может произойти со мной.

От мыслей о своей утраченной жизни, я вновь впала в уныние и, под внимательным взглядом Матрёны, спустилась по шаткой лестнице обратно вниз с сенника на крытой двор, видимо предназначенный для скотины.

И вновь мне вспомнились те моменты, проведенные в закрытом гробу. Но на сей раз, я думала уже о другом. Интересно, кто проводил меня, раздавленную мусоровозом, в последний путь там, в том мире? Кто пролил слёзы над моим остывшим телом? Кто-нибудь вообще хоть расстроился?

Осознание того, что я, в прямом смысле этого слова, была никому не нужна, почему-то больно кольнуло сердце. Родителей у меня не было, они погибли в автокатастрофе несколько лет тому назад, друзей тоже растеряла, муж ушёл, коллеги по работе меня недолюбливали, возможно уважали, но друзей я там так и не завела. И что осталось в сухом остатке? Пару –тройку дальних родственников и не наберешь.

Я представила, как меня тихо и без слёз похоронили на самом дальнем кладбище по эконом-варианту. Как мои троюродные кузины уже делят между собой мою квартирку в центре города. Как постепенно могила моя зарастает, крест кренится, надписи блекнут. И никто так больше и не вспомнит о ней и не придет навестить усопшую.

Тридцать пять лет! Мне тридцать пять, и как я прожила эту жизнь? На что её потратила? Ни семьи, ни детей, ни друзей. Купила квартиру? Поднялась по карьерной лестнице? Денег заработала? Молодец, конечно! Но для кого были все эти старания? Кому теперь они нужны? Кто вспомнит обо мне, хоть одним добрым словом помянет?

Горькие слёзы застилали мои глаза. Я утёрла их рукавом и громко шмыгнула носом.

Мрачно вздохнув, и ничего не говоря Матрёне, я скинула на пол свою поклажу и принялась натягивать на себя валеночки и свой, уже теперь, тулупчик.

Так мы и шли. Нахмуренная Матрёна и я, молчаливая и погрузившаяся в свои тяжёлые мысли.

Дом старосты находился в самом центре села. Он был огорожен высокой изгородью с большими деревянными воротами, рядом с которыми примостилась небольшая калика. Громкий тяжёлый лай собаки заставил меня отшатнуться от калитки и испугано прижаться к Матрёне.

– Не бойся, – проговорила мне женщина, открывая калитку и указывая на здоровенного пса, который оказался, к моему счастью, на привези, – Это Буран. Он, как видишь, на цепи в дневное время, так что проходи, не бойся.

Мне стало страшно от одной мысли, что этого здоровенного кобеля выпускают в ночное время, и он беспрепятственно бегает по всей территории двора старосты, а возможно и всей деревни.

Матрёна торопливо схватила меня за руку и повела по дощатому настилу двора прямо к широкому крыльцу дома. Жилище старосты представляло собой такую же избу, как и все остальные в этом селе. Хотя возможно дом был всё-таки побольше размерами. Пройдя сени, мы оказались в тёпло-натопленной комнате, где возле окна за столом сидело несколько человек.

Во главе стола расположился низенький плотный бородатый мужичок, сгорбившись над какими-то холщёвыми листами, похожими на бумагу, и что-то пытался вывести на них обожженным гусиным пером. Возраст его было определить довольно сложно, так как сильная растительность на лице, и косматая голова с проседью и со спутанными сальными прядями делала его в моих глазах стариком. Но я понимала, что скорее всего все мужчины этой деревни от двадцати лет и старше бородаты и косматы, так что вполне могло оказаться, что и этому аборигену не более сорока лет от роду.

Рядом с этим косматым, сидело двое молодых парней. Ну, так во всяком случае мне показалось, так как у одного борода была совсем ещё небольшой, а другой видимо был ещё юн, и его пушок на лице это подтверждал. Тот, что постарше, тихо пробормотал что-то похожее на слово «ведьма», и его рот злобно скривился. А другой, что помоложе, испуганно вытаращился на меня и перекрестился.

– Здравствуй, Трифан! – громко поздоровалась Матрёна, подтягивая меня за руку ближе к себе и пихая в бок локтем, чтобы я перестала пялиться по сторонам.

– Здравствуйте, – поздоровалась и я, внимательно разглядывая космача, понимая, что этот бородач и есть староста села Грязное.

– И тебе не хворать, Матрёна, – поздоровался в ответ староста, а затем его взгляд прищурился на меня, – И ты Настя, здравствуй. С чем пожаловали?

– За своим пришли, – ответила женщина и выжидательно уставилась на мужчину.

Космач хмыкнул и аккуратно отложил перо в сторону.

– За козой, стало быть? – важно провел он рукой по отросшим усам и бороде, – Хорошо, но только сначала разочтёмся.

Я с непониманием посмотрела сначала на него, а затем перевела взгляд на Матрёну. Женщина же после слов мужичка как-то недобро уставилась на него, а затем вскинула голову и упёрла свои руки в бока.

– Сиротинку ободрать хочешь? – зашипела она на старосту.

– Так за козой тоже как-никак уход нужен. Я её кормил, доил, загон выделил. С сеном опять-таки в расход вошёл. Чай не бесплатно всё это.

До меня наконец-таки начал доходить смысл слов мужичка, что типа за то, что он на время пригрел моё животное, с меня плата полагается. Я громко хмыкнула и, пару раз кашлянув, прочистив тем самым горло, обратила на себя внимание всех присутствующих.

– Позвольте поинтересоваться, уважаемый, – наконец заговорила я, и сама чуть ли не скривилась от своего тонкого девичьего голосочка. Тьфу, всё никак не привыкну, что я, блин, подросток.

Все присутствующие с удивлением уставились на меня.

– Так вот, позвольте поинтересоваться. Значит за то, что вы приютили мою несчастную скотинку, вы плату требуете? Я правильно поняла?

– А то как же? – утвердительно кивнул староста и нахально ухмыльнулся, – Только боюсь, Настька, тебе расплатиться нечем будет. Да и сама подумай, на кой тебе коза? Чем кормить её станешь? Сена-то поди нет у тебя, да и зерна тоже.

– Понимаю, – утвердительно качнула я головой, а потом как бы задумавшись, продолжила, – Тогда и вы мне должны, уважаемый староста, вот только пока не соображу, сколько с вас взять.

– Чего? – раздалось удивленное мычание кого-то из парней.

Я же, деловито поправив платок на своей голове, ответила:

– Так вы же молоко с неё доили, его пили, так оно тоже денег стоит.

– Ах ты ж тварь, – послышалось тихое ругательство от одного из парней.

Я, не обращая внимания на окружающих, продолжала нагло и с вызовом буравить глазами растерявшегося старосту.

– Так что, уважаемый? Как расплачиваться будете? – ухмыльнулась я, а затем добавила, – Хотя я могу и забыть долг в счёт доброго к вам отношения. Верните животинку обратно, и будем в расчёте.

Староста от моей наглости видимо совсем растерялся, но быстро взял себя в руки и крикнул одному из парней:

– А ну-ка, Никитка, отдай ей козу, и пусть уходит во свояси, чтоб духу её в моём доме не было.

Молодой парнишка с пушком на лице опасливо поглядывая на меня, быстро шмыгнул в сени, а затем во двор. И не успели мы �