О режиссуре фильма

David Mamet

On Directing Film

Penguin Books

© Copyright David Mamet 1991

© В. П. Голышев, перевод, 2019

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2019

* * *

Эта книга посвящается Майку Хаусмену

Счастливы те, кому нечего рассказать

Энтони Троллоп. «Он так и знал»

Хочу поблагодарить моего редактора Доун Сефериан за ее великое терпение; Рэйчел Клайн, Скотта Зиглера, Кэтрин Шаддикс и Элейн Гудел – за помощь в конструировании этой книги

Предисловие

Эта книга основана на курсе лекций, которые я прочел на факультете кино Колумбийского университета осенью 1987 года.

Курс назывался «Режиссура кино». Я только что снял свой второй фильм и, как пилот, налетавший двести часов, был опаснейшим экземпляром. Стадию неофита я, безусловно, превзошел, но был еще не настолько опытен, чтобы осознать степень своего невежества.

Вышесказанным я хочу отчасти защитить книгу, написанную человеком со скудным опытом.

В оправдание позвольте, однако, сказать, что в колумбийских лекциях я попытался изложить и объяснить теорию фильма, которую я сочинил, основываясь на своем несколько более широком опыте сценариста.

Недавно в газете была рецензия на книгу о творческом пути романиста, который поехал в Голливуд и хотел добиться успеха на сценарном поприще. Попытка была с негодными средствами, писал рецензент, – как он мог надеяться на успех в качестве сценариста, если он был почти слепой!

Рецензент проявил глубокое непонимание сценарного ремесла. Чтобы писать для фильма, не обязательно видеть – надо воображать.

Есть чудесная книга «О профессии режиссера» Георгия Товстоногова; он писал, что одна из опаснейших ловушек для режиссера – если он сразу бросается думать о визуальном решении, картинке.

Это замечание сильно повлияло на меня и помогло в моей работе театрального режиссера, а позже – в работе сценариста. Если мы понимаем, что означает сцена, и ставим это, говорил Товстоногов, мы будем работать и на автора, и на зрителя. А если первым делом думать о том, чтобы сцена была красивой, живописной или даже иллюстративной, тогда могут возникнуть трудности с включением её в логическое развитие драмы. Режиссер будет прикован к этой трудной задаче – включить красивую картинку, что несомненно пойдет во вред целому.

Об этом так выразился Хемингуэй: «Напишите рассказ, вычеркните все удачные строки и посмотрите, по-прежнему ли он действует».

Мой опыт режиссера и драматурга говорит вот о чем: действенность произведения пропорциональна тому, сколько автор может исключить.

Хороший писатель становится только лучше, научившись вырезать, убирать украшения, описательность, повествовательность и, в особенности, прочувствованность и многозначительность. Что же остается? Остается сюжет. Что такое сюжет? Сюжет – это существенная последовательность эпизодов с участием героя, преследующего некую цель.

Суть, как сказал нам Аристотель, в том, что происходит с героем… не в том, что происходит с писателем.

Чтобы написать такую историю, нет необходимости видеть. Необходима способность думать.

Писание сценариев – ремесло, основанное на логике. Оно заключается в прилежном следовании нескольким основополагающим вопросам: Чего хочет герой? Что мешает ему этого добиться? Что произойдет, если он этого не добьется?

Если следовать нормам, вытекающим из постановки этих вопросов, мы получаем логическую структуру, план, по которому выстроится драма. В пьесе этот план передается другой части драматурга: ego [Я], конструктор, передает конспект id’y [Оно], которое напишет диалог.

Это образное описание, я думаю, соответствует и тому, как конструктор-сценарист отдает драматическую заготовку режиссеру.

Я видел – и вижу – режиссера как дионисийское продолжение сценариста – он завершит создание таким образом (как оно и должно быть всегда), чтобы вся рутинная, техническая работа осталась за кадром.

Я пришел в кинорежиссуру как сценарист и режиссерское ремесло воспринял как радостное расширение сценарной работы и учил студентов, и, соответственно, предлагаю эту книгу.

Дэвид МэметКембридж, МассачусетсВесна 1990

Рассказать историю

Режиссер должен ответить на такие главные вопросы: «Где я поставлю камеру?» и «Что я скажу актерам?» – и следующий вопрос: «О чем эта сцена?» Подойти к этому можно двояко. Подход большинства американских режиссеров такой: «Будем следовать за актерами», как если бы фильм был записью того, что делал протагонист.

Но если фильм – запись того, что делает протагонист, то надо, чтобы она была интересной. То есть такой подход требует, чтобы режиссер снимал фильм по-новому, интересно и постоянно спрашивал себя: «Как интереснее всего поставить камеру для съемки этой любовной сцены?» «Каким самым интересным способом снять ее ясно?» «Как интереснее всего вести себя актеру в сцене, когда, например, она ему делает предложение?»

Так снимается большинство американских фильмов – как запись того, что в реальности делают реальные люди. Есть другой способ снимать кино – способ, предложенный Эйзенштейном. Этот метод вовсе не в следовании за протагонистом; фильм строится как последовательность изображений, сопоставляемых так, чтобы столкновение между ними двигало сюжет в сознании зрителя. Это – сжатое изложение эйзенштейновской теории монтажа; это также – первое, что я знаю о режиссуре в кино, да, пожалуй, единственное, что я знаю о кинорежиссуре.

Вы всегда хотите рассказать историю монтажно. То есть через сопоставление образов, в принципе самостоятельных. Эйзенштейн говорит нам, что наилучший образ – самостоятельный образ. Кадр – чашка. Кадр – чайная ложка. Кадр – вилка. Кадр – дверь. Пусть монтаж расскажет историю. Потому что иначе вы имеете не драматическое действие, вы имеете повествование. Если вы сбились на повествование, то вы говорите: «Вам не догадаться, почему то, что я сейчас сказал, важно для сюжета». Неважно, чтобы зритель догадывался, почему это важно для сюжета. Важно просто рассказать историю. Пусть зритель удивится.

Фильм, в общем, гораздо ближе, чем пьеса, к простому рассказу. Если вы прислушаетесь к тому, как рассказывают истории, то обнаружите, что их рассказывают кинематографически. Перескакивают с одного на другое, и сюжет движется сопоставлением образов – иначе говорят, монтажом.

Люди говорят: «Я стою на углу. День туманный. Народ вокруг мечется, как ненормальный. Наверное, было полнолуние. И вдруг подъезжает машина, и человек рядом со мной говорит…»

Если подумать, то это – монтажный лист: (1) человек стоит на углу; (2) кадр – туман; (3) в небе полная луна; (4) человек говорит: «По-моему, люди дуреют в это время года»; (5) подъезжает машина.

Это хороший способ делать фильм – сопоставляя образы. Тут вы следуете за сюжетом. Вы интересуетесь: что будет дальше?

Самый мелкий элемент – кадр. Самый большой – фильм; а элемент, которым больше всего занят режиссер, – сцена.

Первое – кадр: сопоставление кадров движет фильм. Из кадров складывается сцена. Сцена – это выстроенное эссе. Это маленький фильм. Это, можно сказать, документальная лента.

Документалист берет в принципе не связанные куски отснятого материала и сопоставляет их таким образом, чтобы зритель понял, что ему хотят сообщить. Кусок – под птицами хрустнула ветка. Кусок – олененок поднял голову. Между собой куски не имеют ничего общего. Они сняты в разные дни или годы, в разных местах. Режиссер стыкует их, чтобы передать идею настороженности. Между кадрами ничего общего. Они не запись того, что делал протагонист. Они не запись того, как олененок реагировал на птицу. Это принципиально самостоятельные образы. Но, будучи сопоставлены, они передают зрителю идею тревожной настороженности. Это хорошая кинематография.

Вот, режиссеры должны стремиться к тому же самому. Стремиться быть документалистами. И у нас будет преимущество: мы можем поставить и снять именно то, что нам требуется для нашего сюжета. А потом эти куски стыковать. В монтажной ты постоянно думаешь: «Мне бы нужен сейчас кадр, где…» Так вот, у вас есть сколько угодно времени до съемок: вы можете решить, какой кадр вам в будущем понадобится, и впоследствии снять его.

Почти никто у нас в стране не умеет писать сценарий. Почти во всех сценариях содержится материал, который нельзя снять.

«Ник, молодой человек тридцати лет со вкусом к необычному». Это нельзя снять. Как вы это снимете? «Джоди, порывистый хипстер, сидит на скамье уже тридцать часов». Как это сделать? Это нельзя сделать. Иначе как прибегнув к повествованию (визуальному или словесному). Визуально: Джоди смотрит на свои часы. Наплыв. Прошло тридцать часов. Словесно: «Хоть я и хип, но это, точно, пытка – просидеть на скамье целых тридцать часов». Если выяснилось, что факт нельзя донести без повествования, этот факт почти наверняка неважен для сюжета (другими словами, для зрителя): зрителю нужна не информация, а драма. Кому же тогда нужна эта информация? Эта нудная повествовательность портит почти все американские сценарии.

Большинство киносценариев пишется для студийного начальства. Студийные администраторы не умеют читать сценарии. Ни один из них. Чтобы читать сценарий и «видеть» фильм, требуется либо хоть какое-то кинематографическое образование, либо некоторая наивность – и ни того, ни другого у студийной администрации не найдешь.

Работа режиссера – выстроить из сценария монтажный лист. Работа на съемочной площадке – ничто. На площадке надо только бодрствовать, следить за выполнением вашего плана, помогать актерам вести себя просто и не терять чувства юмора. Фильм режиссируется при составлении монтажного листа. Работа на площадке – это просто регистрация того, что ты раньше выбрал для регистрации. Картину делает план.

У меня нет опыта работы в киношколах. Подозреваю, что они бесполезны, поскольку в театральных школах работал и нахожу их бесполезными.

В большинстве театральных школ учат тому, чему любой научится сам по ходу работы, и остерегаются обижать впечатлительных Студентов и Студенток-гуманитариев наглядными примерами мастерства. Чему должны учить киношколы? Пониманию метода сопоставления самостоятельных образов для того, чтобы сознание зрителя следовало за развитием сюжета.

Стэдикам (носимая стабилизированная камера), как и многие другие технические чудеса, принесла вред; она повредила американским фильмам, потому что с ней легко следовать за протагонистом. Уже не надо думать: «Какой у меня будет кадр?» или «Где мне поставить камеру?» Вместо этого думают: «Весь эпизод сниму за утро». Но если вы в восторге от просмотра отснятого за день материала, то в монтажной вы его возненавидите. Потому что снималось не для вашего развлечения – это не должно быть «маленькой пьеской». Это должны быть независимые короткие куски, которые можно затем смонтировать, чтобы рассказать историю.

Вот почему куски должны быть самостоятельными. По улице идут двое. Один говорит другому… Теперь вы, читатель, слушаете – вы слушаете потому, что хотите узнать, что произойдет дальше. Монтажный лист и работа на площадке должны быть не менее самостоятельны, чем части этого маленького сюжета. Двое идут по улице… один начинает разговаривать с другим…

Цель этого метода – высвободить подсознание. Если следовать этим правилам упорно, они освободят ваше подсознание. Это – подлинное творчество. Если не следовать, вас будет донимать сознательная часть психики, «я». Потому что сознание всегда хочет понравиться и хочет быть интересным. Сознание станет предлагать вам очевидное, клише, потому что они обещают надежность, они приносили успех в прошлом. Творчество дается сознанию, которое оторвалось от себя и направлено на задачу.

Механически работа фильма такая же, как у механизма сновидения, ведь этим в конце концов фильм и обернется, правда?

Образы сновидения чрезвычайно разнообразны и поразительно интересны. И в большинстве своем самостоятельны. Сопоставление их и сообщает сну его силу; ужас и красота сна рождаются из соединения прежде независимых обыденностей жизни. Какой бы несвязной и бессмысленной ни казалась на первый взгляд их последовательность, при вдумчивом анализе обнаруживается высочайший и простейший порядок организации и тем самым глубокий смысл. Разве не так?

То же самое должно быть с фильмом. Прекрасный фильм может быть так же далек от регистрации пути протагониста, как сон. Тем, кому интересно, я предложил бы почитать о психоанализе – это кладезь информации о кино. Сновидение и фильм – это сопоставление образов для ответа на вопрос.

Рекомендую, например, «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда, «Польза от волшебства» Бруно Беттельхейма, «Воспоминания, сновидения, размышления» Карла Юнга.

Всякий фильм в конечном счете – последовательность сновидений. Насколько же импрессионистичен даже самый плохой, самый мешкотный, самый американский фильм! «Взвод», в сущности, не более и не менее реалистичен, чем «Дамбо». И тот и другой хорошо рассказывают историю, каждый по-своему. Другими словами, всё это – воображение, выдумка. Вопрос в том, насколько хорошей получится выдумка.

«Где нам поставить камеру?»

Конструирование фильма

Совместная работа со студентами киношколы Колумбийского университета

М: Давайте сделаем фильм о ситуации, в которой мы сейчас находимся. Группа людей входит в аудиторию. Как поинтереснее это снять?

С: Сверху.

М: Так. А почему это интересно?

С: Интересно потому, что это новый ракурс, и мы видим входящих с высоты птичьего полета – подчеркивается их многочисленность. Если входит много народа, можно предположить, что событие значительное.

М: Как вы поймете, что это хороший способ снять сцену? Можно снять ее по-всякому. Почему «сверху» лучше любого другого ракурса? Как вы будете решать, какой способ съемки самый лучший?

С: Это зависит от содержания сцены. Мы можем сказать, что это – бурное собрание, и люди все время расхаживают. Это диктовало бы другой подход, чем в сцене, где напряжение подспудное.

М: Совершенно верно. Мы должны спросить: «О чем эта сцена?» Так что отставим способ съемки фильма «следовать за протагонистом» и спросим, о чем сцена. Мы должны сказать, что задача – не следовать за протагонистом. Почему? Потому что есть бесконечное количество способов снять группу людей в помещении. Так что сцена не просто о группе людей в помещении; она о чем-то другом. Давайте предположим, о чем сцена. Мы ничего о ней не знаем – только что это первая встреча. Так что вам надо сделать выбор: о чем сцена. И это решение – не выбор «интересного способа» снять сцену (такой выбор исходит из стремления к новизне и, в сущности, желания понравиться), но: «Я хочу заявить о значении сцены, а не о том, как она выглядит», – это и есть выбор художника. Давайте предположим, о чем может быть сцена. Дам подсказку: «чего хочет протагонист?» Потому что сцена кончается, когда протагонист получит желаемое. Чего хочет протагонист? Это двигатель сюжета. Чего протагонист хочет? Что он или она делает, чтобы получить желаемое – вот что удерживает зрителя в кресле. Если у вас этого нет, вы должны хитростью удерживать внимание зрителя. Вернемся к идее нашего «занятия». Скажем, группа людей собралась впервые. На первом собрании человек хочет завоевать уважение. Как подойти к этой теме кинематографически? В этой сцене студент хочет завоевать уважение преподавателя. Расскажем этот сюжет в картинках. Ну, вы не знаете, с какой стороны за это взяться, и в голове пусто. Тогда послушайте, как бы вы рассказывали эту историю соседу в баре. Как вы ее расскажете?

С: Значит, парень входит в аудиторию и первым делом садится рядом с профессором. Начинает очень внимательно на него смотреть и… и очень внимательно его слушает, а когда профессор роняет протез руки, он нагибается, подбирает протез и дает профессору.

М: Так, ладно. Вот так сценаристы и действуют сегодня, сценаристы и режиссеры. Мы же, со своей стороны, хотим, чтобы всё «интересное» не путалось под ногами. Если персонаж не сделан так, чтобы быть интересным, тогда он может быть интересным или неинтересным только в той мере, в какой это служит сюжету. Невозможно сделать персонажа «интересным вообще». Если сюжет наш – о человеке, который хочет завоевать уважение профессора, то не важно, что у профессора протез. Не этим мы хотим сделать сюжет интересным. Сюжет может быть интересным только благодаря тому, что мы сочтем интересным путь протагониста. В кресле нас удерживает задача протагониста. «Двое детишек вошли в темный лес…» Хорошо. Кто-нибудь еще? Вы сочиняете фильм. Цель – завоевать уважение профессора.

С: Студент киношколы пришел на занятие на двадцать минут раньше и сел с края стола. Потом пришли остальные с профессором, студент взял свой стул, чтобы сесть ближе к преподавателю, а преподаватель сел с другой стороны стола.

М: Хорошо. Теперь у нас есть кое-какие идеи. Попробуем их развить. Он пришел за двадцать минут до начала. Зачем? Чтобы завоевать уважение преподавателя. Он сел с края стола. Как перевести это в кадры?

С: Кадр – он входит. Кадр – аудитория. Кадр – он сидит. Кадр – входят остальные студенты.

М: Хорошо. Кто-нибудь еще?

С: Кадр – часы; кадр – он входит, он в кадре, пока решает, где ему сесть; кадр – он сидит один и ждет в пустой аудитории; кадр – часы; кадр – входит большая группа.

М: Вам нужно показывать часы? Самый малый элемент, которым вы больше всего озабочены, – это кадр. Общая идея сцены – завоевать уважение преподавателя. То, чего хочет протагонист. Это сверхзадача. Теперь, как мы начнем сцену? Что надо сделать раньше всего?

С: Обозначим характер.

М: На самом деле, совсем не надо обозначать характер. Во-первых, характер проявляется только в привычных действиях, как объяснил нам Аристотель две тысячи лет назад. Он просто не существует. Ни здесь, ни в Голливуде, нигде. В Голливуде без конца говорят о характере, а суть в том, что такой вещи нет. Она не существует. Характер – это привычные действия. «Характер» – это именно то, что делает персонаж для достижения своей главной цели, задачи в сцене. Остальное не в счет.

Пример: человек входит в публичный дом, подходит к бандерше и говорит: «Что я могу получить за пять долларов?» Она отвечает: «Вам бы вчера сюда прийти, потому что…» Вот, и вы, зрители, хотите узнать, почему ему стоило прийти вчера. Вот что вы хотите узнать. А теперь мы расскажем эпизод с полными характеристиками.

Мужчина, подтянутый, спортивный, явно обожающий получать от жизни удовольствие, но несколько мрачноватый, что может свидетельствовать о склонности к размышлениям, подходит к узорчатому, в готическом стиле публичному дому, расположенному на тихой жилой улице в некогда фешенебельном районе города. Поднимаясь по каменным ступеням…

Сейчас мы делаем типичное американское кино. Сценарий и фильм всегда что-то «обозначают».

Так вот, ничего не надо «обозначать». Заставьте зрителя заинтересоваться тем, что происходит, поставив его в положение протагониста.

Пока протагонист чего-то хочет, зритель будет хотеть того же. Когда протагонист отправляется за тем, что хочет получить, публике интересно, удастся ли ему это. Как только протагонист или auteur фильма перестает к этому стремиться и пытается повлиять на кого-то, публика засыпает. Фильм не о том, чтобы обозначить характер или место, как это делается в телевидении.

Возьмем сюжет о публичном доме: не так ли делаются телефильмы? Общий план улицы, панорама вниз на здание, панорама на вывеску «Элмвиллская больница». Суть не в том, «где происходит действие», а в том, «что происходит». Этим и отличается один фильм от другого.

Вернемся к нашему фильму. Так в чем наша первая идея? Каким будет элемент, необходимый для того, чтобы «завоевать уважение преподавателя»?

С: …Парень приходит заранее?

М: Совершенно верно. Приходит заранее. Теперь, чтобы понять, существенно ли это для сюжета, попробуем рассказать его без этого. Убираем эту часть и посмотрим, нужна ли она. Если она несущественна – выбрасываем. «Он говорит бандерше…» Понятно, что так начать сцену в борделе нельзя. Нужно что-то до этого. «Человек приходит в бордель, и бандерша говорит…» В этом примере первый строительный элемент: «человек приходит в бордель».

А вот другой пример. Вы должны подойти к лифту, чтобы спуститься вниз. Чтобы спуститься, вы должны пойти к лифту и войти в кабину. Это необходимо и для того, чтобы очутиться внизу. И если ваша цель – добраться до метро и вы начинаете с верхнего этажа здания, то первым шагом будет «спуститься вниз».

Завоевать уважение преподавателя – главная цель. Какие необходимы шаги?

С: Первый – прийти заранее.

М: Так. Хорошо. Как мы передадим эту идею заранее? Сейчас мы не должны думать об уважении. Уважение – это конечная цель. Сейчас мы должны беспокоиться только о том, как показать «заранее», – это первый шаг. Тогда давайте представим идею «заранее» сопоставлением независимых образов.

С: Он начинает потеть.

М: Так. А изображения?

С: Человек сидит один, он в костюме с галстуком и начинает потеть. Мы можем наблюдать за его поведением.

М: Как это передает идею «заранее»?

С: Это покажет, что он предвосхищает что-то.

М: Нет, нам не надо думать о предвосхищении. В этом куске мы должны показать всего лишь, что пришел заранее. И за поведением не должны наблюдать.

С: Пустое помещение.

М: Так, поехали. Это – первый кадр.

С: Кадр с человеком в пустом помещении, затем кадр с группой людей, входящих снаружи.

М: Хорошо, но это не передает идею «заранее», правда? Подумайте.

С: Те могли опоздать.

М: Давайте выразим это в абсолютно чистых, независимых образах, не требующих дополнительного истолкования. Какие два изображения передадут идею прихода заранее?

С: Человек идет по улице, солнце взошло, проезжают уборочные машины, это раннее утро, и на улице мало деятельности. А затем, может быть несколько кадров с просыпающимися людьми, мы видим, как этот наш человек входит в аудиторию, а там другие люди уже заканчивают работу, может быть, они белили потолок или что-нибудь такое.

М: Да, этот сценарий передает идею раннего утра, но нам надо немного вернуться к общей идее. Время от времени нам должен позвонить будильничек – когда мы слишком уклонились от темы; будильник напомнит: «Да… это интересно, но достигнем ли мы так цели? Нам нужна идея прихода заранее, как первого шага, чтобы завоевать уважение. Для этого совершенно не требуется образ раннего утра.

С: На двери может быть табличка: «Курс профессора такого-то», и показать время. А потом кадр с нашим героем, сидящим в одиночестве, и сзади него – часы.

М: Хорошо. Кому-нибудь не кажется, что хорошо бы было обойтись без часов? Почему так можно подумать?

С: Клише.

М: Ага, немного клише. Не обязательно это плохо. Станиславский сказал нам, что не обязательно избегать чего-то, если это клише. С другой стороны, мы можем поступить лучше. Часы – идея, может, и неплохая, но давайте пока ее оставим, потому что наш ум, ленивое создание, сразу за нее схватился, и, может быть, она собирается нас подвести.

С: Тогда он поднимается на лифте, и он нервничает и, может быть, смотрит на свои часы.

М: Нет, нет, нет, нет. Нам это тут не требуется. Почему не требуется?

С: Может быть, маленькие настенные часы..?

М: …Ему даже не надо выглядеть нервным. То же самое я говорю актерам – мы обсудим это позже. Ты не можешь полагаться на актерскую игру, чтобы рассказать сюжет. Ему не нужно нервничать. Публика и так поймет. Дом должен выглядеть как дом. Гвоздь не должен выглядеть как дом. Этот кусок, как мы его описали, не имеет никакого отношения к «нервности». Он – о приходе заранее и больше ни о чем. И какие тут будут картинки?

С: Мы видим, как он идет по коридору, подходит к двери, пытается войти и обнаруживает, что она заперта. Он поворачивается, ищет взглядом служителя в коридоре. Камера следит за ним.

М: Как вы поймете, что он служителя ищет? У вас есть только картинки. Картинка с повернувшимся человеком. Вы не можете снять картинку с человеком, который повернулся, ища служителя. Это вам надо показать в следующем кадре.

С: Можно встык на служителя?

М: Вопрос такой: кадр с повернувшимся человеком и кадр со служителем передают ли идею прихода заранее? Нет, не передают. Важно всегда прилагать критерий. В этом и есть секрет производства фильма.

Алиса спросила Чеширского Кота: «Куда мне идти?» Кот сказал: «А куда ты хочешь попасть?» Алиса сказала: «Мне все равно куда». И Чеширский Кот ответил: «Тогда все равно, какой ты пойдешь дорогой». Если же вам не все равно, куда попасть, то важно, какой вы пойдете дорогой. Сейчас вам надо думать только об одном: пришел заранее. Возьмем идею с запертой дверью. Как нам ее использовать – потому что это очень хорошая идея. Она увлекательнее, чем часы. Не вообще более увлекательная, а более увлекательная применительно к приходу заранее.

С: Он подходит к двери, дверь заперта, он поворачивается, садится и ждет.

М: Так, как это в кадрах? Первый: человек идет по коридору. Следующий кадр?

С: Дверь – он пробует открыть – не открывается, заперта.

М: Он садится?

С: Да.

М: Это передает идею прихода заранее? Да?

С: А если всё это соединить? Сначала восходит солнце. Второй кадр – служитель протирает пол в коридоре. Он подходит, перед дверью кто-то сидит. Встает, показывает на дверь, уборщик смотрит на свои часы, тот снова показывает на дверь, уборщик показывает на свои часы, пожимает плечами и отпирает дверь.

М: Что выглядит чище? Что в данном случае даст нам большую ясность? Самое сложное в написании сценария, режиссуре и монтаже – отказаться от заранее сложившегося мнения и употребить проверки; что годится для решения задачи?

Для этого мы обращаемся к исходным принципам. Первый принцип в данной сцене – эта сцена не о том, что студенты входят в аудиторию: это сцена о том, что надо завоевать уважение преподавателя; второй, малый, принцип – это кусок о приходе заранее. Сейчас мы озабочены только этим – приходом заранее.

Итак, у нас здесь два плана. Какой проще? Всегда выбирайте наименее интересное решение, и фильм получится лучше. Таков мой опыт. Всегда выбирайте наименее интересное решение, самое прямолинейное. Тогда вы не рискуете войти в конфликт с задачей сцены, стараясь быть интересным, отчего зрителям всегда становится скучно. Все вместе они гораздо сообразительнее меня и вас и уже поняли соль куска. Как нам удержать их внимание? Вовсе не тем, чтобы дать им больше информации, а наоборот – придержав всю информацию, кроме той, без которой развитие истории будет непонятным.

Это правило ДПТ – делай просто, тупо. Итак, у нас три кадра. Человек идет по коридору. Пробует ручку двери. Крупно: нажимается ручка. Затем он садится.

С: Я думаю, нужен еще один кадр, если хотим показать, что он пришел заранее. Он открывает портфель, достает пяток карандашей и принимается их затачивать.

М: Так, вы тут забегаете вперед. Мы свою задачу решили, верно? Цель достигнута – показали, что он пришел заранее.

Как сказал нам Уильям Оккам, если у нас есть две теории, адекватно описывающие явление, всегда выбирайте ту, что проще. Это тоже способ «делать проще, тупее». Теперь: мы же не едим индейку целиком, правда? Мы отрываем ножку, откусываем от ножки. Так. В конце концов мы справимся с целой индейкой. Может быть, она до этого подсохнет – если у вас нет исключительно хорошего холодильника и индейка не очень маленькая. Но это уже за рамками данной лекции.

Итак, мы отделили ножку от индейки; индейка эта – вся сцена. Мы откусили от ножки; откушенное – конкретный кусок о приходе заранее.

Теперь давайте установим содержание второго куска. Мы не должны следовать за протагонистом, правда? Какой вопрос мы должны задать?

С: Что в следующем куске?

М: Совершенно верно. Что в следующем куске? Теперь у нас есть с чем сравнить этот следующий кусок, так ведь?

С: С первым куском.

М: С чем-нибудь другим, что поможет нам сообразить, каков он должен быть. Так с чем?

С: Со сценой?

М: Именно: с задачей сцены. Вопрос, ответ на который поведет нас безошибочно, – этот вопрос стоит так: «какова цель в этой сцене?»

С: Уважение.

М: Завоевать уважение преподавателя – вот общая задача этой сцены. Раз так и если мы знаем, что первая часть это прийти заранее, то какой может быть вторая часть? Позитивная и существенная вторая часть после того, как пришел заранее. Для того, чтобы..?

С: Завоевать уважение преподавателя.

М: Да. Тогда что он мог бы сделать? Или спросим иначе: почему он пришел заранее? Мы знаем, что завоевать уважение преподавателя – это общая задача.

С: Он мог бы вынуть книгу преподавателя и освежить в памяти его методологию.

М: Нет. Это слишком абстрактно. Вы взяли слишком высокий уровень абстракции. Первый кусок – пришел заранее. Теперь на том же уровне абстракции каким может быть второй кусок? Он пришел раньше, чтобы сделать что?

С: Подготовиться.

М: Возможно, чтобы подготовиться. Другие идеи?

С: А нам не надо развить момент с запертой дверью? Перед ним препятствие: дверь заперта; он должен отреагировать на препятствие.

М: Не идите за протагонистом. Вы должны понять, чего хочет протагонист – ведь фильм об этом. Но вам не надо показывать это картинкой. Хичкок заклеймил американские фильмы, сказав, что все они – «картинки с разговаривающими людьми», и большинство из них в самом деле таковы.

Историю рассказываете вы. Не давайте протагонисту ее рассказывать. Вы рассказываете; вы режиссируете. Мы не должны идти за протагонистом. Нам не надо его «характеризовать». Нам не нужна «предыстория». Мы просто должны создать очерк, что-то наподобие документального фильма; сюжет этой документалки – завоевать уважение того-то. Первая часть – приход заранее; вторая часть – что?

С: Может быть, ожидает?

М: Ожидает? Какая разница между ожидать и готовиться?

С: Протагонист более активен.

М: В каком случае?

С: Во втором.

М: В каком отношении?

С: В отношении его действий. Сильнее, когда актер что-то делает.

М: Я скажу вам более хороший критерий. Готовиться – более действенно в отношении этой конкретной сверхзадачи. Действеннее в плане завоевать уважение.

Наше занятие посвящено одной теме: научиться задавать вопрос: «о чем здесь?» Наш фильм не о Студенте. Он о том, чтобы завоевать уважение того-то. Первый кусок не о том, что Студент приходит. Он о том, что приходит заранее. Теперь, когда мы разобрались с ранним приходом, следующий кусок будет: он готовится. Расскажите идею «подготовки», как если бы вы рассказывали кому-то в баре.

С: Парень сидит на скамье и ждет, ждет, просто ждет. И он вынул из портфеля книгу, написанную профессором.

М: И как вы это снимете? Как мы поймем, что книга написана этим профессором?

С: Можно табличку с фамилией профессора на двери и в том же кадре его фамилию на книге.

М: Но мы не знаем, что он готовится к занятию. Вы не должны прибегать к этому литературному повествованию – понимаете, как оно ослабляет фильм? Вы должны знать, что этот кусок о том, что человек готовится. Нам не требуется знать, что он готовится к занятию. Это выяснится само собой. Нам надо знать, что он готовится. Лодка должна выглядеть как лодка, киль не должен выглядеть лодкой.

Нам не нужно ожидание. Ожидание – это будет повтором. У нас уже есть приход заранее. Это мы сделали. Теперь нам нужно только он готовится. Послушайте себя, как вы станете описывать эти кадры. Когда вы употребляете слова «как будто», «словно», «вроде», вы разжижаете историю. Кадры не должны быть «как будто», «вроде» и тому подобное. Они должны быть прямыми и ясными, как первые три кадра в нашем фильме.

С: Он причесывается, поправляет галстук.

М: Это подпадает под заглавие «Подготовка»?

С: Это, скорее, забота о внешности.

М: Подготовка может быть физической подготовкой, а может подготовкой к данной задаче – завоевать уважение.

Что будет конкретнее в нашей сцене? Что будет конкретнее в плане общей ее задачи – завоевать уважение преподавателя? Выглядеть привлекательнее или приготовиться?

С: Он достает свой блокнот, пробегает страницы глазами, потом задумывается… нет, возвращается к какой-то странице.

М: Тут мы вступаем в противоречие с установкой, о которой говорили: рассказать сюжет в монтажных кусках. Сделаем это нашим девизом.

Очевидно, бывают случаи, когда вам понадобится следовать за протагонистом какое-то время – но только тогда, когда это наилучший способ рассказать историю. Если мы твердо и с удовольствием придерживаемся этих критериев, то окажется, что такие случаи очень редки. Понимаете, если в нашем распоряжении сколько угодно времени, чтобы корпеть над сценарием – здесь или дома, – то мы имеем возможность рассказать сюжет наилучшим образом. А потом можно пойти на площадку и снять.

На съемочной площадке у нас такой роскоши нет. Тогда нам придется следовать за протагонистом, и лучше уж если под рукой будет Стэдикам[1].

Итак, мы хотим придумать два или больше кадров, сопоставление которых выразит идею подготовки.

С: Допустим, у него папка с кольцами. Он берет белую карточку, отрывает по перфорации, складывает вдвое и вставляет в пластиковый кармашек, разделяющий листы в папке.

М: Интересная мысль. Попробуем раскадровку. Вынимает папку; вынимает листок. Затем перебивка – крупный план его рук. Что-то пишет на кармашке, вставляет листок в кармашек. Затем опять общий план. Он закрывает папку. Планы самостоятельны, правильно? Передает это идею подготовки? Задам вам другой вопрос: что интереснее – когда мы читаем, чтó он пишет на кармашке, или когда не читаем, что он пишет?

С: Когда не читаем.

М: Совершенно верно. Гораздо интереснее, если мы не прочтем, что он написал. Потому что, если мы читаем, что он пишет, подглядываем, то в эту сцену украдкой влезает повествование, правда? Отвлекает зрителя подробностью. Если задачи подглядывать нет, тогда весь этот монтажный кусок будет о приготовлении. Как это подействует на зрителей?

С: Это вызовет у них любопытство.

М: Совершенно верно – и вызовет их уважение и благодарность, потому что мы отнеслись к ним с уважением и не занимаем их несущественным. Мы хотим знать, что он пишет. Нам ясно, что он пришел заранее. Ясно, что он готовится. Мы хотим знать: заранее для чего? Готовится для чего? Сейчас мы поставили зрителей в то же положение, в каком находится протагонист. Он желает что-то сделать, и мы желаем, чтобы он что-то сделал, правда? Так что мы рассказываем эту историю очень хорошо. Это хорошая идея. У меня есть другая, но, думаю, ваша лучше.

Моя идея такая: он выдвигает манжеты, смотрит на манжету, затем перебивка: мы видим, что на рубашке еще есть ярлычок. Он отрывает ярлычок. Нет, я думаю, ваш вариант лучше, он больше отвечает идее подготовиться. Мой немного кокетлив, а ваш гораздо ближе к теме приготовления. Если у нас есть время, как сейчас, мы соотносим нашу идею с задачей и, будучи хорошими философами и равно преданными Перу и Шпаге[2], мы выбираем прямейший путь к цели, отбросив всё кокетливое и занятное и еще решительнее – то, что имеет «глубокое значение для нас лично».

Когда вы на съемочной площадке и не располагаете досугом, вы можете ухватиться за что-то просто потому, что это занятная идея. Как моя с манжетами – в своем воображении вы всегда можете пойти домой с самой красивой девушкой на вечеринке; но на самой вечеринке это не всегда получается.

Теперь перейдем к третьему монтажному куску. О чем третий кусок? Как мы ответим на этот вопрос?

С: Вернемся к главной задаче – завоевать уважение преподавателя.

М: Точно. Теперь: подойдем к этому с двух сторон. Какой подход к третьему монтажному куску будет плохим?

С: Ожидание.

М: Ожидание – плохая идея для третьего куска.

С: Подготовка – плохая идея для третьего куска.

М: Да, потому что это мы уже сделали. Это как подъем по лестнице. Мы не хотим подниматься по лестнице, на которую уже поднялись. Поэтому снова подготовка – неудачная идея. Зачем повторять монтажный кусок? Двигаемся дальше. Всегда говорят: чтобы сделать фильм лучше, надо сжечь первую часть. И это верно. Мы это чувствуем почти каждый раз, когда смотрим фильм. Проходит десять минут, и мы говорим: «Да вот с чего надо было начать». Давайте же дальше, ради всего святого. Войти в сцену позже, выйти из нее раньше, решить её монтажно. Важно помнить, что задача драматурга – создать не хаос или конфронтацию, а наоборот, создать порядок. Начать с неупорядоченной ситуации и в монтажном куске попытаться восстановить порядок.

У нас такая ситуация: человек хочет чего-то – у него есть цель. Тут у нас хаоса достаточно. У него есть цель. Он хочет завоевать уважение преподавателя. Ему чего-то не хватает. И он намерен это получить.

Энтропия – это логическое продвижение к самому простому, самому упорядоченному состоянию. Так же – и драма[3]. Драма продолжается, пока беспорядок не угомонится. Всё было в беспорядке, на смену должен прийти порядок.

В нашем случае беспорядок не кричащий; всё довольно просто: кому-то нужно чье-то уважение. Нам не надо затрудняться созданием проблемы. Фильм получится лучше, если мы позаботимся о восстановлении порядка. Потому что, если займемся созданием проблем, наш протагонист станет делать что-нибудь интересное. Мы не хотим, чтобы он это делал. Мы хотим, чтобы он поступал в соответствии с логикой.

Какой следующий шаг? О чем будет следующий монтажный кусок? Мы говорим конкретно о нашей последовательности. Первый монтажный кусок – о приходе заранее. Второй – о приготовлении. И в третьем что? (Всегда иметь в виду общую задачу фильма, здесь – завоевать чье-то уважение. Это – ваша проверка. Лакмусовая бумажка: завоевать уважение такого-то.)

С: Представиться ему?

М: Может быть, для начала здоровается. Каким образом здоровается – как мы это назовем?

С: Выразит признательность..?

С: Заискивающе..?

М: Заискивает, оказывает почтение, выражает признательность, приветствует, входит в контакт. Что из всего этого наиболее отвечает задаче завоевать уважение?

С: По-моему, выразить почтение.

М: Ладно. Тогда давайте сделаем маленький фотоочерк о почтении в нашей ситуации. Чем глубже вы задумаетесь, тем лучше он будет. Глубже в смысле: «Как это было бы со мной?» Не «как можно выразить почтение?», а «что означает идея почтения для меня?» В этом и состоит отличие художества от украшения.

Как реально выразить почтение?

С: Приходит профессор, и наш герой идет пожать ему руку.

М: Так, но это вроде часов – нет? Заранее пришел – часы. Почтение – пожал руку. Ничего плохого в этом нет, но давайте задумаемся немного глубже – сейчас у нас есть такая возможность, потому что времени вдоволь.

Как красиво выразить почтение – так, чтобы это реально что-то значило для вас? Потому что, если вы хотите, чтобы это что-то значило для зрителей, это должно что-то значить для вас самих. Они такие же, как вы – живые люди: если для вас это ничего не значит, то и для них не будет значить. Фильм – это сон. Фильм должен быть подобен сну. Так что, если мы подойдем к фильму с точки зрения снов, а не в понятиях телевидения, то что мы можем сказать? Мы собираемся сделать маленький фотоочерк, маленький документальный фильм о почтении.

С: Когда вы говорите: «сон», это значит, что происходящему не надо быть правдоподобным в том смысле, в каком кто-то поступал так в реальной жизни?

М: Нет, я имею в виду… Не знаю, до какой степени натяжку можно допустить в этой теории, но давайте выясним, до какой, чтобы теория не лопнула. В конце фильма «Места в сердце» Роберт Бентон снял эпизод, один из самых сильных в американском кино за долгое время. В этом эпизоде мы видим всех погибших в фильме снова живыми. Он создал здесь что-то подобное сну. Он сопоставляет сцены, взаимно не связанные. Первая сцена – все мертвы. Вторая сцена – все живы. Их сопоставление выражает идею большого желания, и зрители говорят: «Господи, почему так не может быть?» Это как сон, как у Кокто выходят руки из стены. Это лучше, чем следовать за протагонистом, правда?

В «Доме игр» один у другого пытается отнять пистолет перед дверью, перебивка на третьего сообщника, похожего на профессора, наблюдающего за борьбой, – и звук выстрела. Это довольно хорошее кино. Может, и не великое, но много лучше, чем телевидение. Так? Это передает идею. Они борются, переход на наблюдающего. Идея: что-то произойдет сейчас, и мы ничего не можем поделать.

Под этим – идея беспомощности – в этом смысл куска. Героиня беспомощна: мы понимаем это, не следуя за ней с камерой. Мы ставим героиню в то же положение, что и зрителя – через монтажный стык – заставляя зрителя самого создать эту идею в своем сознании, как говорил нам Эйзенштейн.

С: А что, если студент что-нибудь поднесет профессору? Какой-нибудь особенный подарок. Или поклонится, когда тот войдет, и предложит ему стул?

М: Нет, вы хотите рассказать это в кадре. А мы хотим рассказать это в монтаже. Например, так: первый кадр – на уровне ступней, камера следует за их шагами. Второй кадр – крупно протагонист, он сидит и быстро поворачивает голову. Что дает нам сопоставление этих кадров?

С: Приход.

М: И?

С: Узнавание.

М: Да. Все-таки не почтение: это внимательность или внимание. Во всяком случае, два кадра создают третью идею. Первый кадр выражает идею, где находятся ноги. Ноги немного в отдалении, да? Ноги в отдалении, и студент их слышит. Что дает соединение этих двух фактов?

С: Осведомленность о приходе.

М: Осведомленность, наверное, – не почтение. Но осведомленность или напряженное внимание – они могут тихонько преобразоваться в почтение. Что, если будет длинный кадр с ногами, идущими по коридору, и наш студент встает? Тут будет чуть больше почтения, раз он встает.

С: Особенно если встает со скромным видом.

М: Не обязательно, чтобы вставал со скромным видом. Мы покажем только, что он встает. Никак особенно ему вставать не надо; надо просто чтобы он встал. Сопоставление этого кадра и кадра с ходьбой передает идею почтительности.

С: А если он встанет и слегка поклонится?

М: Это нам ничего не добавит. И в этом больше привязки к предыдущему, иначе говоря, это хуже для задачи куска. Чем больше мы «привязываем» или «нагружаем» кадр, тем слабее действует стык. Кто-нибудь еще?

С: В кадре протагонист с блокнотом. Он поднимает голову, встает и выбегает из кадра. Кадр – коридор и дверь в коридоре, в двери стеклянное окно. Протагонист вбегает в кадр и открывает дверь, как раз когда человек идет навстречу.

М: Да. Хорошо. Вижу, вам это нравится. Мы можем задать себе два вопроса – один: передает ли это идею почтительности? И второй – нравится ли мне это? Если вы зададите второй вопрос, то скажете: черт, не знаю, нравится мне или нет. Хороший у меня вкус? Да. Согласно ли это с хорошим вкусом, которым я обладаю? Хм, не знаю. Я в недоумении.

Вы задаетесь вопросом: выражает ли это идею почтительности? Если да, выражает идею почтительности, тогда делаете следующий шаг: нравится мне это? Есть внутренняя способность – Станиславский называл ее: «сам себе судья», – ее можно охарактеризовать как наличие в какой-то мере хорошего художественного вкуса. В любом случае вопрос не праздный, потому что у всех нас хороший вкус. В природе человека – желание нравиться. Мы хотим нравиться друг другу. Нет таких, кто этого не хочет. Нет таких, кто не хочет успеха. Мы пытаемся заставить наше подсознание работать на нас, привести к решению задачи очень простым и очень техническим путем, так, чтобы мы не были вынуждены полагаться на милость нашего хорошего вкуса или вкуса посетителей кинотеатра.

Нам нужен какой-то критерий, чтобы понять, когда работа сделана, – не полагаясь на наш хороший вкус. Критерий такой: передает ли это идею почтения? Ноги вдалеке, герой встал. Я думаю – передает. Перейдем к следующему куску.

После почтения – какой следующий? Какой вопрос мы хотим задать прежде всего?

С: Какова окончательная цель?

М: Хорошо. И ответ?

С: Завоевать уважение профессора.

М: Итак, мы выразили почтение – тогда следующий кусок?

С: Произвести впечатление.

М: Это немного общо. И повторяет сверхзадачу. Произвести впечатление, завоевать уважение. Они слишком похожи. Действуем по порядку: одна часть, потом другая. Лодка должна выглядеть лодкой; парус не должен выглядеть лодкой. Пусть каждая часть выполняет свою работу и тогда в совокупности они приведут к исходной цели – как по волшебству. Пусть монтажные куски служат сцене, и сцена будет сделана; аналогично, сделайте сцены строительными элементами фильма, и фильм будет сделан. Не надо, чтобы монтажный кусок служил целому; не пытайтесь воспроизвести в сцене всю пьесу. Это вот на что похоже: «Не хочет ли кто-нибудь чашечку кофе, потому что я ирландец?» Так, по большей части, теперь играют. «Я так рад вас сегодня видеть, потому что, как вы позже узнаете, я серийный убийца». Кто-нибудь еще? Следующий монтажный кусок?

С: Получить признание?

М: Это тоже довольно общо.

С: Понравиться?

М: Общее уже некуда.

С: Продемонстрировать симпатию?

М: Завоевать уважение, продемонстрировав симпатию? Может быть. Что еще?

С: Продемонстрировать уверенность?

М: Мыслите динамично. Понимаете, то, что вы предложили, может быть выполнено более или менее на любом этапе и ввергнет нас в цикличность, более подходящую эпической форме, чем драме. Но что существенное должно произойти после того, как выразил почтение?

С: Распустить перья?

М: Вы так поступите, чтобы завоевать чье-то уважение?

С: Нет.

М: Вы можете спросить себя так: что я бы хотел сделать в этом лучшем из всех возможных миров, дабы завоевать чье-то уважение? Можете дать полную волю воображению, не стесняя себя правилами вежливости. Мы не хотим, чтобы наши фильмы были этим стеснены. Мы хотим, чтобы наши фильмы были выражением нашей фантазийной жизни.

Есть еще один вопрос, сейчас, наверное, его пора задать. Мы можем спросить себя, когда мы намерены закончить? Чтобы знать, на чем остановиться. Пытаться завоевать уважение можно до бесконечности. Поэтому нам нужна крышка. Без крышки главная проблема, сквозная линия – завоевать уважение может превратиться в нескончаемую спираль, завершить которую может только наш хороший вкус. Поэтому, наверное, нам нужна сквозная линия с более позитивным, то есть более определенным завершением, чем завоевать уважение.

Например, получить вознаграждение. Вознаграждение – это простой и опознаваемый физически знак уважения. На таком уровне абстракции вознаграждение каким, например, может быть?

С: Например, он хочет, чтобы преподаватель сделал ему одолжение.

М: Так. Кто-нибудь еще?

С: Он хочет, чтобы преподаватель дал ему работу.

М: Да. Что-нибудь еще?

С: Преподаватель похлопает его по спине.

М: Это менее конкретно, чем первые два варианта. Я так понимаю, вы выразились метафорически. В таком случае похлопать по спине и завоевать уважение похожи вот в каком отношении: нет крышки, завершения, мы не понимаем, когда цель достигнута. Задача сильно упростится, если мы всегда будем знать, к чему мы идем и когда мы закончили. Если цель – получить работу, то когда нам её дали или твердо отказали в ней, сцена станет законченной.

Или мы можем сказать, что вознаграждение, которого хочет студент, такое: он желает, чтобы ему изменили оценку. Тогда, если преподаватель меняет оценку, сцена закончена; или если преподаватель категорически отказывается ее изменить, и надежды на это не остается, тогда сцена тоже закончена. То есть мы можем сказать, что в данном случае сквозная линия сцены – добиться пересмотра. Тогда всё в нашей сцене будет направлено к этому.

Что первое сделано, чтобы добиться пересмотра? Пришли заранее, так? Второе? Подготовились. Третий кусок – выразить почтение. Будет гораздо легче сообразить, каким должен быть четвертый кусок, если наша цель – добиться пересмотра, а не завоевать уважение, – потому что теперь мы знаем конкретно, чем должны закончить сцену, и можем найти четвертый кусок, который приведет нас к окончанию. Кто-нибудь знает, что такое макгаффин?

С: Это Хичкок так назвал маленькое выдуманное устройство, которое будет двигать действие.

М: Да. В мелодраме – а фильмы Хичкока суть мелодраматические триллеры, – макгаффин– это предмет, за которым гоняется герой. Секретные документы… Большая государственная печать какой-то там республики… доставка тайного сообщения… Мы, публика, никогда толком не знаем, что это. Нам никогда не сообщают ничего конкретнее, чем «это секретные документы».

Да и зачем нам? Мы сами бессознательно подставим искомое – эти секретные документы, которые важны для нас.

В «Пользе от волшебства» Бруно Беттельхейм говорит о сказках то же, что Хичкок сказал о триллерах: чем меньше герой охарактеризован, индивидуализирован, тем больше мы наделяем его собственными внутренними смыслами – тем больше отождествляем себя с ним; иначе сказать, тем легче нам поверить, что герой – это мы.

«Герой прискакал на белом коне». Вы не говорите: «низкорослый герой прискакал на белом коне», потому что, если слушатель не низкорослый, он не станет отождествлять себя с героем. Вы не говорите: «рослый герой прискакал на белом коне», потому что, если слушатель мал ростом, он не отождествит себя с героем. Вы говорите: «герой», и публика подсознательно понимает, что они и есть «герой».

Макгаффин – вещь, которая важна для нас – самая главная вещь. Зритель подставит нужное – каждый свое.

Вот так и с целью добиться пересмотра. На этом этапе, вероятно, нет необходимости знать – пересмотра чего.

Актеру не обязательно это знать. Пересмотра оценки, пересмотра заявления, пересмотра выговора. На данном этапе это – макгаффин. Чем меньше привязки к конкретному, тем лучше для нас, зрителей. Чем меньше описан герой, тем лучше для нас.

Четвертый шаг – кто скажет? Мы знаем, к чему идем, и знаем, кто идет с нами. Мы знаем, кого любим, но черт знает, с кем поженимся. Добиться пересмотра. Ну, вперед.

С: Вы должны попросить о пересмотре.

М: Хорошо. Так. Не глоток ли это свежего воздуха? Бодрящий глоток свежего воздуха привнесен в наше обсуждение, и это же свежее дыхание войдет в фильм. Итак, мы имеем: прийти заранее, подготовиться, выразить почтение и попросить– четвертая часть – добиться пересмотра.

С: Вы не думаете, что приход заранее и приготовление – то же самое, что выразить почтение?

М: Вы хотите сказать, что эти два действия подпадают под более широкое: выразить почтение? Не знаю. У меня есть вопрос насчет подготовиться, может быть, вернемся к нему позже.

Видите, чем мы сейчас занимаемся? Мы преобразуем большее, чтобы лучше понять меньшее, и преобразуем меньшее, чтобы лучше понять большее (двигаясь от сверхзадачи к монтажным кускам и обратно, от кусков к сверхзадаче, и т. д.), пока не придем к плану, который, по-видимому, отвечает всем нашим требованиям. Тогда мы приведем план в действие и снимем его[4].

Можно обнаружить – как я это слегка почувствовал на моем первом фильме и в большей степени на втором, – что после того, как мы сняли, требуются дальнейшие улучшения; это явление ученые называют Фактором Иисуса – технический термин, означающий: «на бумаге выглядит правильно, но по какой-то причине не действует в натуре».

Такое иногда случается. Единственное, что вы можете в таком случае, – это извлечь урок. Ответ всегда есть. Иногда требуется больше ума, чем у нас есть в данном случае, – но ответ есть всегда. Иногда он такой: «Не могу пока сообразить, что тут нужно», и мы должны помнить, что сказал поэт[5]: «Стихотворение никогда не бывает законченным – только случай его заканчивает, отдавая читателям».

Хорошо, хватит о любовных сценах. Мы придумали три монтажных куска, посмотрели на сквозную линию и сказали: «может быть, эта сквозная линия не так уж хороша». Мы отказались от сквозной линии завоевать уважение в пользу такой: добиться пересмотра. Теперь мы можем вернуться к трем монтажным кускам и, пожалуй, скажем, что с подготовкой что-то не так. Может быть, этот кусок на самом деле о том, чтобы выразить почтение. Не знаю. Давайте продвинемся немного дальше и посмотрим, не подскажет ли нам что-нибудь четвертый шаг.

С: Надо ли нам решить, каков окончательный результат?

М: Вы спрашиваете, добьется ли герой пересмотра? Кому интересно узнать, добьется его герой или нет? Слушаем.

С: Я хотел бы это знать – тогда мы можем что-то сделать в смысле реакции преподавателя на изъявление почтения. Преподаватель знает, зачем пришел студент? Он не догадывается…

М: Нет, нет, преподавателя оставим в покое, занимаемся протагонистом – рассказываем сюжет через него. Потому что это его сюжет. Мы здесь не для того, чтобы создать беспорядок, мы хотим создать порядок. В чем изначальный беспорядок? «От этого человека мне что-то надо». А что есть у этого человека? Право пересмотра. На чем заканчивается сюжет? Когда герой достиг желаемого. Беспорядок изначально заложен в этом сюжете. Мы же пытаемся создать порядок. Когда герой добился пересмотра или ему в этом отказано, порядок восстановлен. История закончится, и причин интересоваться ею больше нет. Мы стараемся достичь того блаженного состояния, когда история исчерпана. Ибо, как сказал нам мистер Троллоп, «счастливы те, кому нечего рассказать».

Продолжим. Будем веселы. Будем веселыми учеными и идем шаг за шагом. В качестве следующего шага было предложено попросить. Какие есть альтернативы?

С: Изложить свое дело.

М: Изложить свое дело. Как видите, предлагаются две истории разной длины. Почему? Изложение своего дела в итоге сведется к просьбе, так? Этим и определяется длина складной истории – она определяется наименьшим числом шагов, абсолютно необходимых для того, чтобы герой достиг своей цели. Кому больше нравится монтажный кусок попросить – или же изложить свое дело? Исходя из чего мы можем решить, что лучше для нашего сюжета?

С: Исходя из того, почему он просит о пересмотре?

М: Нет. Нам не важно почему. Он просит о макгаффине. Потому что ему это нужно.

С: Но мы ничего об этом не знаем.

М: Я не думаю, что нам надо знать. Кто-нибудь считает, что надо? То, о чем вы говорите – предыстория, неграмотные называют её еще «подоплекой». Она вам не нужна. Помните, что модель драмы – похабный анекдот. Анекдот начинается так: «Коммивояжер остановился перед дверью фермера». Он не начинается вот с чего: «Кто бы мог подумать, что две в корне отличные деятельности – сельское хозяйство и торговля – нерасторжимо соединятся в нашей устной литературе? Фермерство, эта в высшей степени одинокая стезя, прививающая человеку такие качества, как самодостаточность и интроспекция, тогда как торговля…» Должен ли протагонист объяснять, почему он хочет пересмотра? Кому он это будет объяснять? Публике? Это поможет ему получить желаемое? Нет. Он должен сделать только то, что поможет ему нужное получить. Парень говорит девушке: «Какое красивое платье», – он не говорит: «Я полтора месяца не имел женщины». Вопрос такой: исходя из чего мы можем решить, что лучше в этом куске – изложить свое дело или просить. По моему ощущению, изложить свое дело – лучше. Почему? Я интересно провожу время и не прочь эту историю немного продлить. Не думаю, что у меня для этого есть более серьезные основания, но сойдет и это. А лучше все-таки проверить – я знаю, что иногда грешу самообманом. Поэтому я спрашиваю себя: если на этом этапе я предпочту изложить свое дело, а не просить, нарушу ли я какое-нибудь из правил, о которых тут шла речь? Я перебираю правила и обнаруживаю, что Нет; поэтому выберу то, что мне нравится.

С: Поскольку «изложение дела» предполагает более тесную связь с другими кусками, не будет ли это попыткой сделать поинтереснее?

М: Не думаю. И не думаю, что связь тут более тесная или менее. Я думаю, тут есть выбор. Вы можете сказать: изложить дело, можете сказать: представить аргументы. Кстати, мы не говорили, что эти куски должны быть самостоятельными. Мы говорили, что кадры должны быть самостоятельными. Выразить почтение – в этом действии могут содержаться, а могут не содержаться определенные психологические обертоны. Мы рассматривали варианты: просить, изложить дело, представить аргументы. Каждый из них вызовет у актера ассоциации. Эти личные, непосредственные ассоциации и побуждают актера играть, следуя замыслу автора. Это и включает актера в игру – а не разнузданная демонстрация своих эмоций, которую учителя-халтурщики подсовывают в качестве подготовки.

С: А как насчет торга или подкупа?

М: Насчет этих вариантов в плане общей структуры? Обсудим торг, потому что это немного проще.

С: Проблема в том, что мы начали с другой сквозной линии. Торг не поможет завоевать уважение, но может быть способом добиться пересмотра.

М: С этой проблемой вы будете часто сталкиваться, выстраивая драму. Потому что, когда вы делаете свой фильм или берете чей-то и стараетесь определить в нем его драматическую структуру, ангел не слетит к вам и не скажет: «Вот сквозная драматическая линия». Именно так и должно это происходить: постоянно спрашивать себя и поправлять – всякий раз с целью создать линию сквозного действия или выявить ее.

Теперь мы решили, что сквозная линия сцены – добиться пересмотра. Теперь нам нужен кусок, следующий за подготовиться. Может быть, этот следующий кусок – изложить свое дело. Такой у нас новый кусок. Какое облегчение – заняться этим новым куском. Какое самоуважение мы должны чувствовать оттого, что взяли на себя это бремя, дабы избавить публику от лишнего труда. Изложить дело.

Сейчас наша задача найти ряд самостоятельных кадров, которые выразят эту идею: изложить дело. Студент хочет изложить свое дело преподавателю. Как нам найти к этому ключ? У нас четыре монтажных куска. Мы работаем над четвертым. От чего нам оттолкнуться, чтобы перейти к кадрам? Какую бы найти отправную точку, чтобы изложить свое дело?

С: Как мы подготовились?

М: Совершенно верно. Предыдущий кусок даст нам ключ. Предыдущий был: подготовиться. Применительно к новой сквозной линии этот кусок мы могли счесть глуповатым, но на деле он может дать нам хорошую подсказку. Поэтому вернемся и еще раз посмотрим на подготовиться в нашем монтажном листе. Ради чистоты хорошо было бы понять, не упущена ли там какая-то возможность. Какой-то дополнительный шаг, который ослабит подготовиться, но, возможно, усилит изложить свое дело. Как индейцы былых времен, мы хотим использовать все части бизона.

С: Он открывает блокнот, там полоска с отрывными карточками, отрывает их, пишет на одной и вкладывает ее в кармашек.

М: Хорошо. Теперь в каких кадрах изложить свое дело?

С: Как-то он представит блокнот.

М: А конкретно по кадрам? Он входит в комнату, он в комнате подходит к столу. Наш критерий таков: сопоставление кадров должно передать идею, которая нам сейчас требуется, – изложить свое дело. Мы должны понимать, чтó мы снимаем.

С: Начнем с кадра со столом, на котором ничего нет, и на него ложится блокнот.

М: Следующий кадр?

С: Реакция преподавателя. Либо одобрение, либо неодобрение.

М: Нет. Весь этот кусок – об изложении дела. Реакция преподавателя нам здесь не нужна.

С: Если в первом кадре показать блокнот, а во втором преподаватель посмотрит на него, не будет ли сопоставление этих двух кадров изложением дела преподавателю?

М: Может быть, в первом кадре пустой стол, и на него кладется блокнот, а во втором кадре преподаватель за столом посмотрит на него, а потом поднимет голову – и переход на студента. По-моему, нам нужен здесь студент – ведь это он излагает дело.

С: А не можем ли мы узнать блокнот, фигурировавший во второй сцене? Мы знаем, это тот же студент, которого мы видели готовившимся, поэтому нам уже не нужен кадр с ним.

М: Блокнота достаточно для опознания студента?

С: Да. Мы знаем, чей это блокнот. Блокнот обозначает студента.

М: Очень хорошо. Конечно, вы правы. Я увлекся и стал следовать за протагонистом. Хорошо. Теперь мы должны применить принцип сквозной линии к пластическим элементам съемочного процесса.

Какая играет музыка? Какое время дня или ночи? Как выглядят костюмы и декорации? В какой-то момент вы упомянули, что кто-то читает журнал. Вы сказали: «журнал» – какой журнал? Я не преувеличиваю задачу: кто-то должен это решить – и этот кто-то называется режиссером. Реквизитор спросит: «Как должен выглядеть блокнот?» – и что вы, режиссер, на это скажете? Первым делом, что скажет необученный человек? Ей-богу, сцена – о том, чтобы добиться пересмотра; какой блокнот должен быть у человека, который хочет добиться пересмотра? Если это звучит по-дурацки, если для вас это звучит утрированно, посмотрите на американские фильмы. Потому что именно так они делаются. «Привет, как жизнь, потому что я только что из Вьетнама». В Голливуде комитет душегубов хочет быть уверен, что каждое слово в фильме, каждый кадр, каждая вещь в реквизите, каждый звук представляют и фактически рекламируют фильм. Этот комитет называется «продюсеры», и они для искусства то же самое, чем окунательный стул[6] был для юриспруденции. Какой ответ мы дадим реквизитору, когда он спросит: «Как должен выглядеть блокнот?» Что вы ответите?

С: Наверное, это зависит от нашей конечной цели, да?

М: Нет, потому что вы не можете сделать «блокнот пересмотра», – так же, как не можете сыграть, из какой комнаты вы только что вышли. Хотя существуют, к их стыду, школы актерской игры, заявляющие, что этому учат. Как он должен выглядеть – этот «блокнот пересмотра»?

С: Прилепить этикетку к обложке?

М: Зрители не станут ее читать. Это как вывеска. Зрители не хотят читать вывеску, они хотят смотреть кино, где история развивается монтажно.

С: Им не надо читать. Черный блокнот, белая наклейка выглядят как журнал записей.

М: Почему он должен выглядеть как журнал записей. Я не хочу сказать, что это плохая идея, но почему это хорошая идея – что он выглядит как журнал записей? Реквизитор говорит: «Как он выглядит?» Каков правильный ответ. Что делает блокнот? Что делает запись в нем?

С: Она излагает дело.

М: Так. Изложить дело – как представить это в кадрах?

С: Раскрыть книгу на столе.

М: Следующий кадр?

С: Лицо преподавателя.

М: Каким не должен быть следующий кадр? Лицо студента – правильно? Следовательно, как выглядит блокнот?

С: Подготовленным.

М: Нет, вы не можете сделать так, чтобы книга выглядела подготовленной. Вы можете сделать так, чтобы она выглядела опрятно. Это, может, и мило, но это не главное, что вы должны сказать реквизитору[7].

Подумайте о монтажном листе и цели – изложить дело. Сделать книгу подготовленной, сделать опрятной, сделать убедительной – этого зрители не заметят. Что они заметят?

С: Что это та книга, которую мы уже видели.

М: И что вы скажете реквизитору?

С: Сделайте ее узнаваемой.

М: Вот именно! Отлично! Надо, чтобы вы могли узнать её. Это самое важное в отношении блокнота. Именно так вы пользуетесь принципом сквозной линии, чтобы ответить на вопросы о декорации и на вопросы о костюмах. Блокнот в общем не важен. Важно то, что он делает в сцене. Самое очевидное, что он делает в сцене, – он излагает дело. Поскольку кадра с самим студентом у нас не будет, изложить дело должен блокнот. Этот самостоятельный кадр с блокнотом и должен быть изложением дела. Мы знаем, что он должен быть самостоятельным, поэтому ответом не может быть «подготовленный