С запахом лаванды и пепла
Плейлист
Hidden Citizens feat. Ruelle – “Nothing Is As It Seems”
Volbeat – “Maybe I Believe”
Sunrise Avenue – “I Help You Hate Me”
Five For Fighting – “Tuesday”
F.R. David – “Pick Up the Phone”
AC/DC – “Highway to Hell”
Gary Moore – “One Day”
Foreigner – “I Wanna Know What Love Is”
Эпидемия – “Час испытания”
Foreigner – “Cold As Ice”
Foreigner – “Blinded by Science”
Ария – “Машина смерти”
The Чиж & Co – “О любви”
Bon Jovi – “Wanted Dead Or Alive”
Kiss – “I was born for loving you baby”
Sonnet Son – “I'm Not A Warrior”
Пролог
– И получается, что сумма двух совместных событий равна сумме вероятностей этих событий без учета их совместного появления… Надеюсь, это понятно…
Профессор постучал ручкой по доске, привлекая внимание к формуле, бросил взгляд в аудиторию, ожидая вопросов. Студенты молчали. Кое-кто откровенно позевывал, какая-то девушка, не таясь, читала новый роман Лукьяненко, кто-то слушал музыку, едва слышно отбивая ногой ритм, двое на галерке играли в морской бой, по-старинке на листочках в клеточку, перебрасываясь громким шепотом: “Е-2?” – “Блин, да хватит, ранил!” – “Ииии… Е-3?” – “Убил, заррраза!”. Тервер никого не интересовал. Еще и сквозь высокие окна лекционной аудитории светило не по-осеннему яркое солнце, нагревало воздух, делая атмосферу лениво-сонной и совершенно нерабочей.
Профессор поджал губы, поглядел на часы – до конца пары оставалось чуть меньше десяти минут. На его лице мелькнула усмешка.
– Подробнее это разберем на практическом занятии. Сейчас свободны.
Вот это привлекло внимание, на профессора уставилась почти сотня глаз. Мгновение в аудитории висела недоверчивая тишина, а потом кто-то потянулся за сумкой и тут же лица повеселели, зашуршали тетради, захлопали крышки ноутбуков, завжикали молнии, защелкали застежки… Аудитория опустела меньше чем за минуту. Кроме профессора в аудитории остался лишь один студент. Высокий, мускулистый, с небрежно взлохмаченными волосами. Черная косуха поверх белоснежной футболки, дорогие кроссовки. Взгляд нахально-самоуверенный, будто замыслил шалость. Такому место в столичном баре, а не в лекционной аудитории провинциального вуза. В отличие от остальных студентов он не спешил, лениво спускался с последних рядов, наблюдая, как профессор возится с пожелтевшими от времени распечатками, время от времени замирая и прикрывая глаза, будто от удовольствия. Взгляд парня стал насмешливым: его забавлял и невзрачный мешковатый профессорский костюм, и потертый дипломат родом из девяностых, и тень странного наслаждения на морщинистом лице.
Когда оставалось спуститься всего несколько ступеней, парень остановился, повертел в руке пузырек с яркой фиолетовой жидкостью. Тихо кашлянул.
Профессор поднял на него взгляд:
– Вы что-то хотели?
– Скажите, профессор, – улыбнулся парень, – а какова вероятность, что через минуту я намокну?
Пузырек изящно перелетел из одной руки в другую. Профессор замер, уставившись на него. А парень улыбнулся еще шире, подтверждая его догадку. На мгновение их взгляды встретились: напряженный профессорский и полный азарта студенческий. А потом профессор помрачнел, как-то даже потемнел и начал стремительно меняться. Тело потянулось вверх, руки и ноги нелепо удлинялись, заострялись когтями, кожа чернела, покрывалась скомканной, сбитой в колтуны шерстью, лицо вытягивалось, приобретая звериные черты. Наконец, монстр встал на задние лапы, за спиной распахнулись мощные крылья, взметнулся длинный скорпионий хвост – с его острого конца сорвалось несколько коротких стрел и полетели в студента.
Не растерявшись, тот нырнул под ближайший стол, а стрелы вонзились в мебель и пол.
То, что минуту назад было профессором, на метр поднялось в воздух и что-то прорычало.
Студент на мгновение показался над столом, метнул флакончик, следом – второй такой же, и снова юркнул под защиту столешницы.
Демон выпустил вторую порцию стрел, но бестолку – флакончик разбился о его грудь удивительно легко, потекла фиолетовая жидкость, много, будто в пузырьке ее было не с наперсток, а с большой ковшик. Демона отбросило назад, он зарычал от боли и стал стремительно светлеть и раздуваться, будто воздушный шар, который наполняют водой. Пара секунд – и с громким хлопком демон взорвался.
Подождав несколько мгновений, парень вылез из-под стола, огляделся, удовлетворенно хмыкнул. Противную белесую жижу разметало по всей аудитории, густо пахло то ли прелыми водорослями, то ли болотной тиной с примесью сероводорода.
– Ноль процентов, – самодовольно буркнул парень, отвечая на свой же недавний вопрос, и поправил косуху. Вытащил из кармана перчатку из плотной чешуйчатой кожи, такой же мешочек, осторожно собрал все стрелы и только затем направился к выходу из аудитории. Взгляд его хмурился, что-то ему не нравилось, но сейчас нужно было убраться подальше. Он плотно закрыл дверь, развернулся, чтобы уйти, и чуть не столкнулся с какой-то студенткой.
– Это 419? – спросила та.
– Тервера сегодня не будет, – отмахнулся парень.
– Но у меня право.
– Точно не в этой аудитории, – самодовольно улыбнулся он и поспешил прочь.
На лестнице притормозил, приобнял пожилую уборщицу, что намывала ступени. Та вздрогнула, развернулась.
– Снова ты, окаянный! Ты же выпустился!
– Выпустился, выпустился! – подтвердил парень и задорно чмокнул уборщицу в щеку. – Теть Лид, в 416 какую-то хрень вонючую разлили, убрать бы надо.
– Да чтоб тебя!
– Не меня, жижу! – на ходу хохотнул парень, и, перепрыгивая через две ступени, понесся прочь из лекционного блока.
Глава 1. Дедуля
Севастополь встречает теплом и ярким солнцем. И не скажешь, что сейчас самое начало октября, по ощущениям – конец лета, даже деревья едва тронула желтизна. Бреду по перрону, колесики сумки мерно стучат на стыках тротуарной плитки. Игнорирую зазывал-таксистов и пытаюсь вспомнить, куда засунула солнечные очки. Судя по всему, быстро их не найти. Может, стоит снять пальто? Местные одеты легко, кое-кто даже в футболке, но мне боязно. Трудно перестроиться – в Питере, откуда я приехала, уже настоящая осень, сырая и хмурая. Ничего, потерплю, мама обещала, что идти мне недолго.
Миную здание вокзала, кое-как спускаю сумку по невысокой лестнице, пересекаю небольшую привокзальную площадь… и упираюсь в забор.
– Блин, мама…
“Напрямик пройдешь, через пути, выйдешь прямо к Автовокзалу, а там рукой подать, дорогу перейдешь – и считай пришла…”
Ага, как же…
Очень хочется психануть и расплакаться – меня вообще не должно здесь быть! Наверное, плохо так говорить, в Севастополь я приехала не отдыхать на море, а помочь больному дедуле, но чувства именно такие.
Звонит телефон. Судя по мелодии – мама. Будто почуяла мое состояние за две тысячи километров. Отвечать не спешу. Сперва убираюсь с дороги, пристраиваю сумку, сбрасываю рюкзак, выдыхаю и только потом принимаю вызов:
– Мам, я понимаю, что ты тут двадцать лет не была, но как бы… Тут все поменялось! Тут забор!
Мама спокойна как удав:
– И тебе привет, лягушонок. Добралась?
– Привет. В процессе, – бурчу недовольно. – Нет тут прохода по путям, как ты говорила! Забор поставили, все перегородили.
Мама удивленно хмыкает:
– Обидно. Но там и в обход недалеко.
Фыркаю в ответ. Даже комментировать не хочу. Справа – подъем к дороге, по которой плотным потоком едут машины, слева – закрытые ворота. Впереди за забором – железнодорожные пути, за ними – высоченные пирамидальные деревья, видимо, те самые севастопольские тополя, про которые любит вспоминать мама, а еще дальше – холмы, усыпанные невысокими частными домиками. Ни автовокзал, ни автобусы разглядеть не могу. Чувствую отчаяние. Город совсем не кажется приветливым, когда нужно топать по утренней жаре неизвестно куда, да еще и с тяжеленной сумкой, даром что на колесах, и с рюкзаком за плечами. Восторг, который испытала, увидев за окном вагона море, вмиг испаряется.
– Ну прости, дочь. Кто ж знал. Всю жизнь так ходили. Хорошо, не отправила тебя еще более короткой дорогой, сейчас бы возвращаться пришлось.
– Всю жизнь… Мам, ты когда тут последний раз была? Хоть бы у дедули спросила!
Теперь она молчит. Да-да, я знаю: запрещенный прием, маме нельзя появляться в Севастополе. Почему – понятия не имею, этого мне не говорят, знаю только, что буквально под страхом смерти. Верю не столько словам, сколько ужасу, что мелькает в маминых глазах каждый раз, когда речь заходит о поездке в Севастополь. Звучит как бред, но я всю жизнь слышу это “нельзя” и от мамы, и от дедули, а за последние пару недель – так ежедневно. И если честно, я устала от этих семейных секретов и скелетов в шкафах. Поэтому не могу не уколоть.
– Ладно, разберусь, не маленькая, – стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. – Навигатор мне в помощь.
– Позвони, как доберешься, – слышу напоследок. – Я волнуюсь.
Не понимаю, чему тут волноваться. Я давно не ребенок, два года как совершеннолетняя, да и город не криминальный. Но по голосу слышу: мама реально волнуется. Поэтому не спорю:
– Всенепременно.
Оглядываюсь. Небольшая привокзальная площадь напоминает муравейник: машины снуют туда-сюда, люди суетятся и перекликаются, колесики сумок шуршат по асфальту. Провожаю взглядом одно из отъезжающих такси, потом долго смотрю на небо: высокое, ярко-голубое, без единого облачка. Решаюсь, снимаю пальто – свежо, но не холодно. Не замерзну. Стягиваю с запястья резинку и собираю волосы в хвост. Нахожу адрес дедули и строю в навигаторе маршрут – меньше километра, и впрямь недалеко. Сую в уши наушники-капли, включаю “Мою волну”. Алиса будто чувствует, что мне нужна поддержка – под бодрую “Maybe I believe” Volbeat1 кое-как поднимаюсь на холм – старый асфальт кое-где разбит. Но на мосту все меняется, идти становится легко. Колеса сумки мягко скользят по новой дороге. Солнце не жарит, наоборот, греет макушку и поднимает настроение. Если не психовать и драматизировать, оказывается, Севастополь уютный и удивительно зеленый город. Насколько вижу, деревья тянутся по обеим сторонам улицы. Одно слово – юг. А ведь совсем рядом плещется и серебрится на солнце море, я любовалась им почти до самой остановки поезда, и мне даже кажется, я чувствую в воздухе его легкий соленый запах.
К автовокзалу подхожу под Sunrise avenue2. Настроение медленно улучшается, шаг сам подстраивается под четкий ритм задорной “I help you hate me”. Пока стою на светофоре, осматриваюсь. Здание автовокзала симпатичное, но совсем небольшое, прячется за высокими тополями – не удивительно, что не смогла разглядеть его от железнодорожного вокзала.
Перехожу дорогу, огибаю небольшой рынок и оказываюсь на улице Ревякина. Если верить навигатору, я почти пришла. Здесь зелено так, что жилых домов не видно. А еще тихо и пустынно. Зато над ближайшим забором висит грузовик – неожиданная инсталляция. Даже останавливаюсь на пару секунд, чтобы сфоткать. И эта заминка сбивает.
В груди становится тревожно – волнуюсь перед встречей с дедулей. Никогда его не видела вживую. Я люблю дедушку, правда, и всегда мечтала о встрече. Но маме нельзя в Севастополь, а дедуля живет один и почему-то не может оставить дом ни на день. Такая вот мы чудна́я семейка. Нет, мы не чужие и связь не потеряли, постоянно общаемся по Телеграму, а до того – по Скайпу, но это совсем не то, что живьем. К тому же я понятия не имею, как на дедулю повлияла болезнь. Мама наверняка сгустила краски, чтобы убедить меня бросить все и приехать. Но если она не лукавила и дела действительно очень плохи? Что меня ждет? Как я это вывезу одна? Вздыхаю и бреду дальше. Отвлекаю сама себя, подмечая аптеку и супермаркет, продуктовые магазинчики, разглядывая саму улицу: невзрачную, местами потрепанную и облезлую, будто застрявшую в прошлом. Но чем-то она меня цепляет, даже возникает чувство, что жизнь моя сейчас делает правильный поворот. Странный, не очень привлекательный, но очень правильный. Даже кажется, что-то манит вперед, будто я знаю, куда идти.
“Моя волна” улавливает смену настроения, и к нужному дому подхожу под лиричную “Tuesday” Five For Fighting3. Останавливаюсь перед лестницей из двух коротких пролетов, гляжу на небольшую возвышенность. Там, за невысокой оградкой, утопает в зелени одноэтажный домик под скатной шиферной крышей. На мгновение испытываю разочарование, до того он простой и невзрачный. Обветшалым не выглядит, но краска местами смылась, штукатурка кое-где треснула, окна наполовину скрывают высокие кусты с крупными фиолетовыми цветами – гибискусы. Зато справа за надежным забором виднеется настоящий особняк внезапно лавандового цвета: высокие окна, округлый кованый балкон на втором этаже, черепичная крыша, есть даже башенка и флюгер в виде двух котов: один черный, второй – золотой. С надеждой проверяю, не ошиблась ли адресом – увы, все верно, мне в неказистую хибарку. Вздыхаю. Песня заканчивается, я убираю телефон и наушники и тяну сумку по лестнице, что ведет к ограде. Ступенек не так много, но к концу подъема успеваю взмокнуть.
Дверь в дом распахивается, едва я миную садовую калитку.
– Все, все, Юленька, она тут, не кипишуй, – говорит дедуля, глядя на экран смартфона.
Понятно, мама не утерпела, позвонила по Телеграму, чтобы через дедулю все контролировать.
– Я тут, мам, не переживай уже! Вечером позвоню! – успеваю выкрикнуть я, прежде чем дедуля завершает вызов.
– Яночка… – он широко улыбается мне.
Несколько секунд молча глядим друг на друга. Дедуля почти такой же как на видео, разве что волосы в беспорядке, да щеки бледнее, чем обычно. Он протягивает руки, я сбрасываю со спины рюкзак и бросаюсь в его объятья. Не знаю, кто из нас стискивает другого крепче. У меня точно ребра хрустят. Я ждала, дедуля будет слабым, что от него будет пахнуть лекарствами, больницей или чем-то подобным, но ощущаю лишь приятный аромат то ли одеколона, то ли шампуня. Чувствую, как подкатывают слезы, и утыкаюсь носом в его плечо. Эмоции странные: рыдание рвется, но мне очень хорошо, будто тяжесть с души убрали. Испытываю необоснованное облегчение, граничащее с абсолютным счастьем. Отпускать дедулю не хочется, вдруг это чувство пропадет, поэтому обнимаю его еще крепче, но дедуля отстраняется, чтобы рассмотреть меня. Я не выпускаю его руки и разглядываю в ответ. Дедуля крепкий, жилистый, на ногах стоит твердо, даже не подумаешь, что тяжело болен. И одет модно: серая майка, джинсы, синяя флисовая рубашка в клетку. Седая борода и волосы аккуратно подстрижены. Лицо в морщинах, глаза зеленые с крапинками, точно как у мамы, и в них тоже поблескивают слезинки. Зато нос точь-в-точь как мой.
– Дедуля, ты такой красивый! – улыбаюсь и всхлипываю одновременно.
– Ну-ну, это ты у меня красавица, – он щурится в ответ, легко проводит пальцем по едва заметному шраму у меня на лбу, гладит по волосам, бережно стягивает резинку и отступает на шаг, чтобы разложить мои белокурые локоны по груди и плечам. От его взгляда внутри тепло и опять хочется плакать. – Копия мать.
– Ага, только фирменные зеленые глаза зажали, а взамен подсунули серые и нелепый лягушачий рот, – отшучиваюсь я. – Так себе компенсация.
Дедуля на мгновение мрачнеет, проводит пальцем по моему носу.
– Главная фамильная ценность на месте, а остальное – мелочи жизни.
Хмыкаю в ответ. А дедуля спохватывается, что так и стоим в саду. Тянет меня в дом, пытается забрать сумку или хотя бы рюкзак. Не даю. Вместо этого всучиваю ему пальто и затаскиваю вещи внутрь.
В доме тепло, свет золотистый, уютный. И опять ничего не напоминает о болезни. Прибрано, разве что на диване смятые подушка и плед. Лекарств не видно. Вкусно пахнет яблоками и сдобой – дедуля готовился к моему приезду. Иду на запах, быстро нахожу кухню: там на столе миска с виноградом и большая корзина с булочками-плюшками и пирожками. Смотрю на дедулю с укоризной:
– Ну зачем, тебе же лежать надо…
Дедуля будто не понимает упрек:
– А на полках есть вишневая…
– Пастила!
Знает, как меня отвлечь! Бросаюсь к шкафчикам, но замираю, понимая, что не ориентируюсь на этой кухне. Оборачиваюсь, надеясь на подсказку. Дедуля улыбается, вокруг глаз собираются многочисленные морщинки.
– Верхний шкафчик справа от окна открывай.
От восторга дух сводит – весь шкафчик заставлен стеклянными банками с пастилой, обе полки. Взгляд скользит по самодельным этикеткам: тут не только моя любимая вишневая, есть яблочная, клубничная, сливовая, ежевичная, кизиловая, даже из шелковицы и лавандовая. Таких я никогда не пробовала! Недолго раздумываю и выбираю шелковичную. Вытаскиваю свернутую рулетиком полоску пастилы и отправляю в рот. Сладкая, она пахнет летом и буквально тает на языке – до чего же вкусно!
– В этом году много шелковицы уродилось, грех было не сделать… И лавандовую обязательно попробуй.
Пастила – дедулин конек. На каждый праздник я получала от него посылку с подарками, среди которых обязательно были пакетики с этой самодельной пастилой. Ничего вкуснее я не ела. Мама говорит, дедуля вообще мастер готовить, особенно сладости. Не удивительно, если всю жизнь ты проработал в кондитерском отделе Севастопольского хлебокомбината. Я пыталась делать такую пастилу по его объяснениям – не то, совсем не то. А у дедули выходит так, что пальчики оближешь и язык проглотишь. А за домашними тортами и пасхальными куличами к нему по сей день очередь выстраивается.
– Лучше запри этот шкафчик на замок, я же за два дня все сожру!
– Ешь, господи, новую сделаем, – беспечно отмахивается дедуля. Видит, что угодил мне, и доволен, как ребенок. – У меня много ягоды заморожено. Но я думал, тебе этого на пару месяцев хватит.
Последние слова возвращают меня с небес на землю. Бросает в холод. Пару месяцев… А что будет потом? Пускай дедуля кажется здоровым и бодрым, мама не заставила бы меня просто так бросить универ и приехать его досматривать. Вдруг ясно понимаю: не станет его – останемся только мы с мамой. Отца я не знаю, а другой родни у нас нет. До этого момента происходящее казалось мне абстракцией, чем-то ненастоящим. Но теперь, когда вижу дедулю не картинкой на экране смартфона, а прямо перед собой, такого живого и настоящего, когда в любой момент могу обнять его, все становится до ужаса реальным, а я осознаю, насколько невыносимым будет потерять его.
Хорошего настроения как ни бывало. Медленно доедаю полоску пастилы, почти не чувствуя вкуса. Возвращаю банку на место. Робко гляжу на дедулю. Тот хмурится, будто чувствует, о чем я не решаюсь спросить.
– Деда, ты…
Он трясет головой, останавливая меня.
– Яночка… Давай не сегодня, лягушонок.
От того, что он называет меня точно как мама, в носу щиплет. Отвожу взгляд – не нужно, чтобы он видел мои слезы, не хватало, чтобы больной успокаивал здорового.
– Давай я пока разложусь, осмотрюсь, а ты полежи, отдохни, да? Все утро суетился, вижу же.
Дедуля отмахивается:
– Я отдохну потом, ты только не нагнетай. Лучше тебе помогу.
– Деда!
– Ну просто рядом побуду. Я не так плох, как ты думаешь, лягушонок.
– Что говорят врачи? – внезапно решаюсь я. – Какой вообще диагноз? Мама мне ничего толком не объяснила, она вообще в курсе? Это… рак? Если лекарства нужны…
Дедуля останавливает меня жестом. По лицу вижу, насколько неприятно ему об этом говорить. Я читала, что порой тяжело больные отрицают болезнь, но в жизни с таким еще не сталкивалась, не знаю, как себя вести и что делать.
– Давай смиримся, что врачи ничем не могут мне помочь. Некоторые вещи просто случаются, и остается только их принять, – его голос звучит тихо и спокойно, а мне хочется орать, что есть мочи. – Лекарства у меня есть, да и не нужно мне ничего, чего нельзя найти в Севастополе.
Не отвожу от него пытливого взгляда и молчу. Он подходит, обнимает меня за плечи, прижимая к себе:
– У нас с тобой есть более интересные темы для разговоров, правда же, лягушонок? И дела есть поважнее. Пойдем.
Дедуля ведет меня в комнату, где я теперь буду жить. Она небольшая, но с первого взгляда понимаю, как он меня ждал. Готовился, старался, чтобы мне было удобно и уютно! Все полки предусмотрительно пусты. На окнах – похоже, новые шторы, на кровати – стопка постельного белья и полотенец еще с этикетками, под окном – массивный рабочий стол с удобным вращающимся креслом. Есть даже небольшой туалетный столик с зеркалом. На тумбочке возле кровати – букетик лаванды. В открытое окно лезут ветки гибискуса, стекла сияют чистотой, кругом ни пылинки. А я-то настраивалась на трудовые подвиги прямо с порога. Точно не сегодня.
Вздыхаю украдкой – урезонивать дедулю нет никакого смысла, это я уже поняла. Он предпочитает делать вид, что ничего не происходит. Мне остается только стиснуть зубы и подыгрывать.
Неспешно раскладываю и развешиваю вещи. Я промахнулась, набрала теплой одежды, привезла даже зимние сапоги и пуховик. Когда они понадобятся с такой погодой? Придется просить маму выслать что-то летнее. Дедуля помогает, одновременно рассказывая, куда в городе мне непременно нужно сходить. Потом уходит готовить мне ванную. Я все могу сделать сама, но не спорю, вижу, как ему приятно делать что-то для меня. Ладно, сегодня пусть развлекается, а завтра посмотрим.
Заканчиваю в одиночестве, запихиваю дорожную сумку под кровать и, наконец, нормально осматриваюсь, не стесняясь дедулю.
Чистенько, но бедненько – первое, что приходит в голову. Но если присмотреться – понятно, что это не так. Совсем не так! Из нового в моей спальне только рабочее кресло и туалетный столик. Остальная обстановка, кажется, застала выступления Хрущева и Брежнева, если не самого Сталина. Мебель массивная, старинная, хоть с виду и простая, без обилия финтифлюшек. Кровать с кованым изголовьем. Платяной шкаф запирается на симпатичный ключ, а изнутри к дверце прикреплено зеркало и даже крохотная полочка, понятия не имею для чего – разве что для заколок или булавок. МДФом тут и не пахнет, в шкафу даже полки деревянные. Уверена, в Питерских антикварных магазинах этот шкаф стоил бы сотни тысяч, а модные дизайнеры за него дрались.
Выхожу в гостиную – та же история. Медленно обхожу комнату, отмечая уютные кресла, обилие книг, старый проигрыватель и ряды виниловых пластинок. Вытаскиваю одну наугад – F.R. David4, самый первый альбом 1982 года, еще и оригинал – на обложке ни слова на русском. Мама его обожает. Интересно, как звучит на виниле? Надо будет послушать, если проигрыватель работает. Хотя что-то мне подсказывает, что работает, и просто для красоты дедуля ничего держать бы не стал. Иду дальше, напевая под нос “Pick up the phone”. Рядом с раритетным проигрывателем – вполне современная музыкальная система. Не удивлюсь, если тут и умная колонка найдется – и точно, стоит возле большого плоского телевизора. Такой контраст старого и современного меня озадачивает. Задерживаюсь у стеллажа, пробегаю взглядом по корешкам книг. Среди них много старых изданий, еще советских, они сразу видны по переплету. Беру томик Ефремова – давно хотела его попробовать. Рядом на стене одна под другой висят несколько фотографий: я маленькая, дедуля с бабушкой, еще молодые, и…
От удивления чуть не роняю книгу. Всматриваюсь в третье фото: там мама и я, сомнений нет, вот только мы сидим на фоне памятника Затопленным кораблям, здесь, в Севастополе. Но я ведь ни разу сюда не приезжала! Маме нельзя сюда возвращаться! Хочу снять фото, чтобы разглядеть получше…
– Люблю этот снимок…
Невольно отдергиваю руку, поворачиваюсь к дедуле. Как давно он за мной наблюдает? Он тепло улыбается и подходит ближе.
– У нас в альбоме есть точно такое же фото, только мама на нем одна, – говорю я. – Не понимаю. Я думала, оно сделано еще до моего рождения.
Дедуля туманно хмыкает.
– Мне же здесь года три или четыре? Я помню это платье по другим фоткам.
– Три. Это последний раз, когда вы приезжали.
– Последний? То есть были и другие? Я ничего этого не помню.
– Ты совсем маленькая была, – дедуля пожимает плечами, констатируя очевидное.
– А потом что случилось? Почему теперь мама не может приехать?
– Потому что обстоятельства изменились, лягушонок, – дедуля гладит меня по волосам и идет к дивану. Тапки едва слышно шаркают по паркету.
Наблюдаю, как он поправляет плед, берет книгу, подкладывает под спину подушки. Мне хочется расспросить больше, допытаться до правды, мама всегда увиливала и напускала туману. Но я вижу грусть в дедулиных глазах и усталость на его лице. Тема явно неприятная, а такое активное и эмоциональное утро его утомили, хоть он и пытается это скрыть.
– Ванная там?
– Да-да, там все готово, и полотенце я принес. Потом научу, как пользоваться газовой колонкой. Я чуть полежу и заварю чайку. У меня хороший сбор есть, с крымскими травами.
Я киваю. Чай я могу и сама заварить, да кто мне даст. Гляжу на дедулю еще несколько мгновений и скрываюсь в ванной. После двух дней в поезде в душ реально хочется.
Глава 2. Первый звоночек
В ванной моя совесть получает очередной повод для терзаний – на стиральной машине лежит фен Дайсон. Новый, еще в коробке, трогательно перевязанной атласной ленточкой. Гоню мысли о цене и прощальных жестах, но глаза все равно наполняются слезами. Дедуля не просто старается, чтобы мне тут понравилось, он готов в лепешку расшибиться. А я злилась на него с мамой из-за того, что придется ехать в Севастополь. Мне было до остервенения обидно, что приходится так круто менять жизнь. Казалось, меня наказывают за что-то, если не родные, то судьба. Теперь хочется побиться головой об стену.
Мою волосы тщательнее обычного, потом долго стою под теплыми струями, позволяя воде просто бежать по телу, успокаивая. На душе паршиво, а в голове сумятица – я многого не могу понять, вопросы только множатся. Шагу не ступить, чтобы не наткнуться на фамильную тайну или странность – скоро начну бояться открывать шкафчики и разглядывать старые фотографии. Сказать, что я от этого устала – ничего не сказать. Но и повлиять не могу. Единственное, что мне доступно – злиться от бессилия. Наседать на больного дедулю с вопросами я точно не смогу, особенно после всех его стараний. А на маму наседать бесполезно – у нее под пальцами кнопка завершения разговора и избегать серьезных разговоров о прошлом она умеет.
Первое, что понимаю, когда выхожу из душа – в доме негромко играет музыка, “Words”, тот самый альбом F.R. David, что я хотела послушать. Второе – к дедуле кто-то пришел. Гостя пока не вижу, лишь слышу голоса. От неожиданности замираю и прислушиваюсь.
– …немного усовершенствовали формулу, – голос мужской, низковатый на мой вкус, но приятный, звучит сдержанно, даже отстраненно, эмоции где-то есть, глубоко, но воли им не дают. Так говорят с тем, кто сильно тебя обидел и не заметил этого. А еще так врачи иногда общаются с пациентами. – Но гарантий никаких, не знаю, насколько хватит эффекта.
– Главное, чтобы хватило до зимы, – тихо говорит дедуля.
До зимы? Я вдруг понимаю, о чем они. Холодок бежит по спине и уши на мгновение закладывает. Они про дедулину болезнь? Это значит, столько времени ему осталось? До зимы какая-то пара месяцев!
Дедуля произносит что-то тихо и неразборчиво. Мне слышится “мантикора” – бред какой-то. Гость вздыхает.
– Да, но что делать. Гера использовал последний резерв. Если это не поможет… На крайний случай у вас есть средство…
– Нет. Пусть останется для Яны. Да и не поможет оно, ты же понимаешь.
Что для меня останется? О чем он? Внутри все ледяное, ноги и руки едва слушаются, но заставляю себя сделать шаг, потом другой. Иду, на ходу подсушивая полотенцем мокрые волосы и изо всех сил стараясь выглядеть беззаботно, – разговор ведь не предназначался для моих ушей. Так и выхожу в гостиную.
– Гектор, спасибо, – говорит дедуля. – Пусть мы делаем одно дело, но все же… Знаю, чего тебе это стоило. Я это ценю…
– Да, мы делаем одно дело… – сухо соглашается гость и вдруг смотрит на меня в упор. Странно смотрит… В его взгляде столько всего: и смущение, и жалость, и недоверие, даже злость. Эмоции меняются, как узоры в калейдоскопе.
Обдумать не успеваю. Ловлю его взгляд, замираю, как кролик перед удавом, и понимаю третью вещь – я попала. Просто влипла! Чувствую, как щеки становятся пунцовыми. Парень… нет, это слово ему не подходит, на вид дедулиному гостю около тридцати. Мужчина. Высокий, мускулистый – не качок, совсем нет, но видно, что сильный и тренированный. Его лицо почему-то кажется знакомым. Аккуратная стрижка, простая, мужская, не эти модные кандибоберы из барбершопов, которые нужно два часа укладывать. И одет просто: отглаженные брюки, однотонная футболка, кроссы. Он весь такой: простой, без выпендрежа, но взрослый и мужественный. Всегда западала на таких мужиков.
Дедуля замечает его взгляд, оборачивается, смотрит на меня, брови удивленно взлетают. И я понимаю, что пялюсь на незнакомца, как полная дура, чуть ли не слюни пускаю. Встряхиваю сама себя, бурчу что-то в качестве приветствия и юркаю в кухню. Чувствую на спине пристальный взгляд, оценивающий, изучающий и… неприятный. Но почему?
Плюхаюсь за стол и выдыхаю. Дедуля успел подготовиться: накрыто на двоих, заварник с чаем томится под полотенцем, рядом джем, мед, масло. Беру щедро посыпанную сахаром плюшку – она теплая, разогретая. Жую, не замечая вкуса.
Лекарство, значит? Причем не простое, а такое, из-за которого нужно рисковать – что еще может означать это “я знаю, чего тебе стоило”? Ну не про деньги же речь! Судя по тому, что я успела увидеть, с финансами у дедули проблем нет, да и вряд ли за него платят другие. Так что это за лекарство? Наркотик? Морфий или что дают от болей тяжелым больным? Получается, все еще хуже, чем я думала? Начинаю заводиться. Мне обидно! Я приехала помогать, в сложный для всех период, какого черта меня держат в полном неведении! Чтобы я не знала чего ждать и к чему готовиться? И как это поможет дедуле? А мне?
Слышу, как закрывается входная дверь, и стараюсь напустить на себя беспечный вид. Когда дедуля появляется на кухне, я старательно жую булочку и лениво распутываю пальцами волосы, будто ничего меня не тревожит.
– Там в ванной фен, – его губы трогает слабая улыбка, то ли виноватая, то ли смущенная.
– Я видела, дедуль, спасибо большое! – замечаю в его руках бархатный мешочек. – Фен шикарный, но не стоило так тратиться.
– Мне сказали, это самая модная штука, все девчонки о таком мечтают.
– Это точно.
О Дайсоне я мечтала, что скрывать, но сейчас мне совсем не до супер-фена. Делаю вид, что озабочена волосами, а сама слежу за каждым движением дедули. Как он проходит к кухонным шкафчикам, как кладет на столешницу мешочек (тот негромко звякает стеклянным – внутри ампулы?), как присаживается на корточки и возится с кодовым замком (и зачем такой на обычном кухонном шкафе, что дедуля там хранит?)…
– Это лекарства? – не выдерживаю я. – Это врач приходил?
Голос звучит нетерпеливее и требовательнее, чем я хотела.
Дедуля отвечает не сразу, сперва убирает мешочек, закрывает шкафчик, выпрямляется.
– Да и нет, – отвечает с мягкой улыбкой. Будто я малыш, который задал вопрос не по возрасту.
– В смысле?
– Ты задала два вопроса. Ответ на первый – да. Это лекарства. На второй – нет. Это был не врач.
– А кто?
Мне не хочется быть злой, настырной и лезть не в свое дело. Но это как раз мое дело! Я не напрашивалась.
– Наш сосед, – дедуля берет с плиты чайник, идет к столу.
Потрясающе информативно! Ну так и я не сдамся. Принимаю правила игры, снимаю с полотенце с пузатого чайничка, разливаю заварку. Чашки небольшие, но очень красивые, старинные, костяного фарфора с кобальтово-синими и золотыми полосками.
– И кто он? Почему принес лекарства?
– Он ресторатор, лягушонок, – дедуля доливает в чашки кипяток, кидает лимон. – Живет в соседнем доме.
– Это в лавандовом? – вспоминаю шикарный особняк за забором. Внезапно мне становится интересно.
– Да, – кивает дедуля, усаживаясь напротив. – Гектор… хороший человек. Мой постоянный заказчик, я делаю торты для его заведений. У него в центре чудесная кофейня, у гостиницы Севастополь, очень популярная, ты зайди как-нибудь.
– Угу. Зайду. Всенепременно, – разрезаю булочку, щедро мажу джемом, одну половинку протягиваю дедуле, улыбаюсь. Возможно, шире, чем это уместно. – Хотя твой торт я могу и дома попробовать, ты же сделаешь, правда?
Конечно дедуля с готовностью кивает.
– А лекарства тут при чем? – внезапно продолжаю я.
На мгновение он так и замирает с протянутой к булочке рукой. Потом чуть кривит рот и пожимает плечами:
– У него хорошие связи.
Ну да, надо думать. Поди, у него не только рестораны и кафе, но и какой-нибудь ночной клуб. А где ночной клуб, там ночной и не совсем законный бизнес.
С минуту жуем, глядя друг на друга. У дедули теплый взгляд, чуть виноватый. Но за что ему чувствовать вину?
– Чем планируешь заняться? – наконец, спрашивает он.
Пожимаю плечами. Мои ожидания не оправдались, думала, по приезду все пойдет по-другому. Поэтому планов нет.
– Сходи погуляй в город. Погода сегодня дивная, и тут есть, что посмотреть. Севастополь – красивый город.
Согласно угукаю и киваю. Да, прогуляться стоит, осмотреться, понять, где буду жить ближайшие месяцы. Да и просто интересно. Потом спохватываюсь:
– А ты?
– А что я, – отмахивается дедуля. – Отдохну, ужин приготовлю.
– Давай я помогу, я умею готовить!
Но дедуля будто хочет выгнать меня из дома.
– Да что ж я, мясо не потушу. И вообще, сегодня ты гость. Отдыхай с дороги, я пока справляюсь. Пока при деле мне легче. Не переживай, еще напомогаешься.
Будто понял, как мной манипулировать. Пока я разрываюсь от противоречивых эмоций, дедуля ловко переводит тему:
– Можешь заехать в Студгородок, посмотришь. Зря ты не захотела перевестись в СевГУ. Это хороший вуз. Не ИТМО, конечно, но хороший. Программистов, вроде, неплохих выпускают…
Не знаю, что ответить. Зря не захотела… А кто бы захотел на моем месте перевестись из ИТМО в неизвестный севастопольский вуз? Я только перешла на второй курс, ИТМО был моей мечтой, я угробила три года на подготовку, всем пожертвовала, только и делала, что занималась математикой и информатикой, чтобы на ЕГЭ набрать по сто баллов. Без репетиторов! Плюс олимпиады. С девятого класса я не знала и не видела ничего, кроме учебы! Единственные развлечения – музыку в ванной послушать да немного почитать перед сном. У меня и настоящих друзей не случилось поэтому, некогда было по вечеринкам да турпоездкам разгуливать. Но я справилась! Видела, как тяжело маме в одиночку тянуть нас обеих. Мне хотелось начать зарабатывать самой, а для этого нужна хорошая профессия. Не то, чтобы я бредила программированием, но математика всегда легко давалась, новые темы я понимала играючи. И вдруг все бросить? Мама настаивала на переводе в севастопольский универ, я еле отбилась. Взяла академ. Не понимала и до сих пор не понимаю какой смысл в переводе. Поэтому не отказываюсь от цели вернуться в ИТМО.
– Ты подумай все же. Пока я могу помочь, – продолжает дедуля, как ни в чем не бывало. – Выбрала бы ту специальность, которая понравится, без ограничений.
“Пока могу помочь…” Сижу, ковыряю булочку, избегаю смотреть на него. Он правда не понимает? Кто пятнадцать минут назад говорил про зиму? А дальше что? К чему этот разговор про вузы, если через полгода это не будет иметь никакого смысла? Зачем мне привязываться к новому городу, зачем связывать себя на два-три года? Все закончится, и я вернусь в Питер, тут не останусь. Хоть это я могу решить сама? Но вслух ничего не говорю.
Дедуля будто и не ждет ответа, отпивает чай, ставит чашку. Та тихо звякает о блюдечко.
– Твоя мама планировала там учиться, практически поступила. Но пришлось уехать.
– А папа? – гляжу на дедулю, уже не боясь, что он заметит злость и слезы в моих глазах. – Где он учился? И почему мама уехала из Севастополя? Что вообще произошло двадцать лет назад?
Не хочу быть эгоисткой. Не хочу с ним ругаться, не хочу портить первый день, не хочу усложнять ему жизнь, ему и так непросто, я знаю. Но слова слетают с языка сами собой, раньше, чем я успеваю сообразить, что говорю. Это темы, о которых мы никогда не говорим, но которые всегда висят над нами, как дамоклов меч. Надо мной так точно.
Дедуля тяжело вздыхает:
– Что рассказывала мама?
– Ничего! Никто мне ничего не рассказывал! Вы же оба постоянно увиливаете от ответов! – звучит зло, знаю, но ничего не могу с собой поделать. – Я понятия не имею, почему выросла без отца, почему мы с мамой переехали в Питер и почему она не может вернуться в Севастополь! Я знаю только то, что отец умер! Это правда вообще? Или он тоже тут где-то по соседству живет и регулярно заказывает тебе булочки для какой-нибудь столовой?
– Он умер. Пятнадцать лет назад. От похожей болезни. Поэтому…
Я жду продолжения, но дедуля замолкает.
– Поэтому что?
– Поэтому я знаю, что делать. Яночка… лягушонок… Поверь больному старику, скоро ты все узнаешь, для этого ты здесь. Больше нет смысла что-то скрывать. Я могу поклясться, если хочешь, – он грустно улыбается. – Просто… сперва узнай город. Почувствуй его. Так будет проще… понять.
– Понять что?
Меня прерывает внезапная музыка. На улице кто-то врубил на всю катушку AC/DC5. Окно открыто, и кажется, музыка звучит прямо в доме, полностью заглушая нашу тихую пластинку.
Living easy, living free
Season ticket on a one way ride
Asking nothing, leave me be
Taking everything in my stride…
Вздрагиваю от неожиданности. Гляжу на дедулю. Тот так невозмутимо пьет чай, что на мгновение думаю, у меня глюки. Но он начинает беззвучно подпевать, только губы шевелятся, повторяя слова песни:
Highway to hell
I’m on the highway to hell
Highway to hell
On the highway to hell6
– Это нормально? – говорить приходится громко.
– Музыка? Да! Не обращай внимания, это ненадолго.
Не обращать внимания? На музыку, которая орет на всю улицу? Ладно сейчас полдень, а если вечером или ночью врубят? И почему дедуля так невозмутим?
Встаю, подхожу к окну и высовываюсь наружу, пытаясь определить, откуда идет звук. Судя по всему, из соседского лавандового особняка. Пытаюсь разглядеть, что там происходит, но высокий забор и густой кустарник перед нашим окном загораживают обзор. Мне кажется, к музыке примешивается грохот или даже взрыв… Не обращать внимания? Да что там происходит?
Отворачиваюсь от окна, смотрю на дедулю. Тот беспечно отхлебывает чай.
– И часто такое?
– Не особо, но бывает, – он равнодушно пожимает плечами. – Пустяки, Яночка…
Не понимаю как реагировать. Очевидно, творится какая-то дичь, но дедулино равнодушие обескураживает. Чувствую себя Алисой в стране чудес. Еще и чаепитие так к месту… Плюхаюсь обратно на стул.
– Ты ничего не пытался сделать? Это же ненормально! Люди же кругом. А если у кого-то ребенок спит? По ночам они тоже так врубают?
– Яна, не обращай внимания, скоро выключат, – повторяет дедуля. Мне показалось, или в его голосе проскользнуло раздражение? На соседей? Или на мою бурную реакцию?
“Highway to hell” заканчивается, начинается “Back In Black”7. В паузе между песнями снова что-то грохает. Мебель они там роняют, что ли? Мы с дедулей пьем чай, оба делаем вид, что все в порядке. Он даже ногой в такт музыке качает. Полный сюр!
Музыка обрывается на полуслове, так же внезапно, как и началась. Продолжаем пить чай. Я вообще не знаю, что говорить или делать. Звякает дедулин телефон, он быстро читает сообщение и смотрит на меня.
– Видишь, как удачно. У меня срочный заказ, нужно поработать.
– Давай я останусь, помогу! – предлагаю я.
– Еще чего! Остановка через дорогу, прямо у автовокзала, ты же проходила мимо?
Меня что, выпроваживают из дома? Ладно, настаивать не буду. Послушно киваю, ставлю чашку в посудомойку, проверяю волосы – самое время досушить новеньким чудо-феном. Узнаю, наконец, почему он такой волшебный.
– Садись на любой топик, они все идут к центру.
– Топик?
Дедуля улыбается:
– Маршрутка. Так тут иногда называют маршрутки, привыкай. Автобус или троллейбус тоже подойдет. Выходи или на Нахимова или даже на Ушакова – по Большой Морской обязательно нужно прогуляться.
Собираюсь быстро. Досушить волосы, уложить брови и мазнуть блеском по губам. Натянуть футболку и джинсы, покидать в маленькую сумочку самое необходимое: телефон, кошелек, ключи, которые дедуля предусмотрительно положил на мой стол. Недолго думаю и беру с собой худи – по-прежнему боязно в октябре выходить на улицу в одной футболке.
Мне кажется, стало еще жарче. Тут вообще зима бывает? Солнце светит во всю, воздух пахнет зеленью. На улице ни души. Зато в соседнем дворе шумит вода и негромко поет Фредди Меркьюри. Минуту стою, размышляя, что делать. Разглядываю забор, что отделяет наш участок земли от соседского, и замечаю в нем небольшую калитку. Запорный крючок и петли заржавели – калитку давно не открывали. Но раньше, выходит, пользовались? Чтобы ходить друг к другу короткой дорогой? Сейчас высокий соседский забор стоит вплотную к нашему, полностью блокируя калитку. В чем смысл?
Соседи интригуют все больше, поэтому решаюсь, выхожу на улицу, иду к роскошным воротам, решительно вдавливаю пуговку звонка и слышу далекий мелодичный динь-дон. Шум воды обрывается, гравий шуршит под чьими-то ногами, дверь распахивается и я невольно отступаю на шаг.
Парень, что открыл и теперь вопросительно пялится, не сильно старше меня. Обнаженный выше пояса, волосы взъерошены, в одном ухе поблескивает серьга, джинсы местами промокли, на правом предплечье затейливая татуировка. Красивый. Совсем другой красотой, не такой, как у Гектора. Этот молодой, самовлюбленный и нахальный. Хоть бы они были братьями!
Брови парня вопросительно приподнимаются, и я вспоминаю, зачем пришла.
– Привет, – зачем-то тяну гласные, чувствую себя полной дурой.
– Привет, – кивает парень.
– Я Яна.
– Яяна? Это твое имя? Занятное…
Его насмешливый взгляд сбивает с толку.
– Просто Яна. Я внучка Эдуарда Сергеевича, – показываю на наш невзрачный домик.
Он глядит на дедулин дом, потом на меня, веселья как ни бывало, взгляд становится растерянным, потом внимательно-заинтересованным.
– Серьезно? Из Питера? Фен понравился?
Хорошая осведомленность. Киваю, отвечая сразу на все вопросы.
– Я Гера, – он вдруг улыбается, продолжая разглядывать меня, вытирает ладонь о джинсы и протягивает мне.
Неожиданно. Слабо жму его пальцы. Заглядываю за спину. Двор ухоженный и красивый: аккуратные гравийные дорожки, пестро цветущие хризантемы и аккуратно подстриженные кустарники, даже небольшой фонтанчик. На парковке перед домом – черный джип-паркетник, миниатюрный белый седан и… мотоцикл. На ступенях, что ведут к входной двери, – горшки с цветами. Успеваю заметить турник и натянутый между деревьями гамак, а потом Гера пододвигается, заслоняя мне обзор.
– Ты познакомиться? – он забавно двигает бровями, то ли заигрывает, то ли так изображает заинтересованность и любопытство. Невольно улыбаюсь – а этот парень забавный. В чем-то даже милый.
– Я… Да… И попросить хотела. Музыку больше не включай так громко, как полчаса назад, ладно?
Гера кажется озадаченным, мельком глядит на дедулин дом.
– Эдуард Сергеевич не возражает.
– Времена меняются. Теперь возражает. И я тоже.
– Ясно. Но извини, ничего не могу обещать, – Гера складывает на груди руки.
На мгновение теряюсь. Вот это наглость!
– Ты шутишь?
– А тебе смешно?
Пару мгновений пялимся друг на друга. Я – возмущенно. Гера – равнодушно-спокойно. Он не собирается ничего менять, мои просьбы ему до лампочки, он просто просто ждет, пока мне надоест качать права и я уйду.
– Слушай, – чувствую, что начинаю закипать. Но он не дает мне договорить. Голос его звучит твердо и серьезно.
– Музыка играет не просто так. Эдуард Сергеевич в курсе. Можешь спросить его, он объяснит, если посчитает нужным. Извини.
– Ты знаешь, что он серьезно болен?
Гера просто кивает, давая понять, что в курсе:
– Конечно. Мы с братом помогаем ему… ну… с лекарствами и вообще.
Обычно я сдержанная, не люблю прилюдно показывать эмоции, особенно перед теми, кого впервые вижу. Но тут я взрываюсь. Наверное, для меня его наглость и равнодушие становится последней каплей в чаше сегодняшнего дня. Все знает, значит, все понимает, и наплевать?! Пользуется тем, что больной и пожилой связываться не станет? И этот второй, Гектор, кажется, и что за дурацкие имена, как он говорил с дедулей, ничем не лучше! Братья они, значит. И не удивительно – друг другу под стать.
– Музыку не врубай громко! – заявляю решительно, голос дрожит от бушующей внутри злости. – Дедуле отдыхать надо, он спит днем! И AC/DC совсем не к месту.
– Не любишь AC/DC? – брови Геры удивленно взлетают. – Я могу…
– Не люблю, когда наглеют. Продолжишь – вызову полицию.
Успеваю заметить что-то похожее на удивленное восхищение на его лице. Он реально улыбается! Разворачиваюсь и решительно иду в сторону автовокзала. Спина горит от его взгляда. Хочется обернуться, но сдерживаюсь, сую в уши наушники и врубаю Мою волну. По иронии судьбы Алиса подсовывает мне именно “Highway to hell”.
Глава 3. Глупость
Мне везет – автобус приходит быстро. Выхожу на площади Ушакова, недолго любуюсь Матросским клубом и наблюдаю за сухим фонтаном. Под “Sunrise Avenue” прогуливаюсь по Большой Морской, по пути ем мороженое в кафе “Снежинка” – название вызывает детский восторг, и я не могу пройти мимо. В центре осень чувствуется сильнее, но как-то по-особенному: нет привычного желтого и красного на деревьях, те немногочисленные, что начали сбрасывать листья, выглядят так, будто не к зиме готовятся, а увядают от жары и засухи. Брожу перед гостиницей “Севастополь”, пытаясь угадать, какое из кафе и ресторанчиков принадлежит Гектору. Потом спускаюсь по вымощенной брусчаткой улице Айвазовского, оказываюсь на набережной и надолго замираю, чтобы полюбоваться морем. Беру большой стакан кофе и иду к сувенирным лавкам. Чего там только нет: поделки, косметика, одежда и украшения, значки и стикеры, посуда с восточной росписью, чай и сладости. Удержаться трудно, и в одной лавок покупаю игрушку – милого котика в тельняшке, а в другой – бальзам для губ с маслом крымской розы и лаванды. Незаметно выхожу к памятнику Затопленным кораблям. Море тут еще красивее, да и сама бухта тоже, даже стеклянно-бетонный новострой, на который любит ворчать мама, ее не портит. Фотографирую высоченный монумент “Штык и парус”, потом прогуливаюсь до конца нижней набережной, поднимаюсь на верхний уровень, разглядываю солнечные часы, пытаясь определить время. Мне везет, одна из скамеек освобождается, и я сажусь, чтобы почитать о первой обороне Севастополя в Крымскую войну и понаблюдать, как волны лениво разбиваются о гранит набережной.
Я сопротивляюсь, но город влюбляет в себя с каждым шагом. Белокаменный, без излишней вычурности, спокойный, солнечный и утопающий в зелени. Мне нравится, что вокруг немного людей. Нравится бродить под высокими платанами и разлапистыми кедрами; нравится видеть над головой яркое голубое небо с пушистыми облаками; нравится, что воздух пахнет морем, туями и совсем немного – карамелью; нравится то и дело натыкаться на море – такое ощущение, что оно тут буквально повсюду. Мне хорошо и спокойно, Севастополь будто отгоняет тревоги, и я радуюсь этой передышке и легкости. Возвращаться на Ревякина совсем не хочется, до вечера остается еще много времени, и я решаю съездить в Херсонес, который красуется на двухсотрублевке, про который читала и даже что-то проходила на уроках истории – вдруг другой возможности не выпадет.
По красивейшему Приморскому бульвару возвращаюсь на площадь Лазарева, по пути глазею на афиши (на удивление стильные!) и решаю обязательно сходить в местный театр, причем вместе с дедулей. Наконец, сажусь на маршрутку (топик – придумают же!) и банально забываюсь, разглядывая город, пропускаю нужную остановку. А когда понимаю, что к чему, маршрутка подходит к Студгородку.
И так я оказываюсь возле университета.
В первый момент хочу вернуться, найти-таки Херсонес, собираюсь перейти дорогу, чтобы сесть на обратный автобус, но пока жду зеленый свет на светофоре, успеваю передумать. Толком не знаю почему. Просто на остановке толпятся студенты, переговариваются о требованиях к оформлению курсовых у какого-то профессора, о странном происшествии в лекционной аудитории, решают куда пойти перекусить и не отправиться ли в какой-то Муссон за новыми кроссовками. Обычный студенческий треп. Но я внезапно испытываю если не тоску, то легкую грусть, и понимаю, что скучаю по универу, по его особой атмосфере, по всей этой учебной суете, по разговорам ни о чем, по лекциям. По сути, универ заполнял всю мою жизнь. А теперь я внезапно чувствую себя выброшенной на берег рыбой. Впервые осознаю, что когда вернусь в ИТМО, придется все начинать заново: заводить знакомства, вспоминать предметы, привыкать к ритму… И решаю прогуляться до кампуса СевГУ.
Долго бреду по асфальту вдоль стройных рядов кипарисов и раскидистых сосен, чьи ветки нависают над головой, образуя арку. Вдыхаю вкусный запах хвои. Здесь ветренно, и это разгоняет жару, в какой-то момент даже хочу надеть худи, больше от скуки – дорога длинная и однообразная. Решимость посмотреть на университет тает с каждым шагом, но поворачивать назад – глупо. Да и впереди уже виднеются учебные корпуса. Перехожу, наконец, пустую дорогу, и будто попадаю в другую эпоху. Все, что вижу, не походит на тот Севастополь, который я видела в центре, но в то же время очень ему подходит.
Наверное, так представляли светлое будущее в СССР. От кампуса СевГУ веет чем-то советским, но в идеализированном варианте. Здесь могли бы снимать “Чародеев” или ламповое историческое кино. Небольшая площадь перед университетом залита солнцем. Вокруг просторно и зелено. Белоснежный учебный корпус с виду простой, но одновременно замысловатый, со множеством окон. Под ногами старомодные квадратные плитки, бетонные. Здесь все дышит семидесятыми, именно такими, как показывают в ностальгических фильмах: энергичными, перспективными, полными надежд. Поэтому и атмосфера такая… легкая, светлая. Невольно хочется взять в руки какую-нибудь умную книгу или изобрести что-то великое, что спасет человечество от порабощения искусственным интеллектом или приблизит полет на Марс. Иду вдоль изгибающейся стены главного корпуса, дохожу до убегающей вниз лестницы и с удивлением понимаю, что кампус стоит на вершине холма. Представляю, какой шикарный вид открывается из аудиторий, особенно с последних этажей: на город и море! До чего инстаграмное место! Спускаюсь вниз к дороге, делаю несколько фоток, скидываю маме – пусть удивится. Телефон тренькает буквально через секунду:
“Ты передумала?” – мама подкрепляет вопрос эмодзи в виде сложенных в молитве рук.
“Нет!!!!” – отвечаю я и шлю много смеющихся смайлов.
“А что там делаешь?”
“Гуляю. Случайно проехала мимо Херсонеса.”
“Позвоню?”
“Вечером”, – шлю целующий смайл.
Мама будет спрашивать, а я не готова отвечать – слишком много разных эмоций и впечатлений, пусть улягутся.
Поднимаюсь обратно к зданию университета, недолго стою на вершине лестницы, разглядывая окрестности. Даже выключаю музыку и убираю наушники, чтобы послушать, как звучит это место. Потом возвращаюсь к главному входу, размышляя, каково это – учиться с видом на море. Нахожу свободную скамейку. Не хочется признаваться ни себе, ни тем более маме, но мне нравится кампус СевГу. Не знаю, какое образование тут дают, но место – чудесное. Мне нравится эта ретро-атмосфера и оторванность от окружающего мира, нравятся нелепые квадратные плитки под ногами, нравится энергетика, а больше всего нравится вид моря… Мне комфортно здесь. Наверное, мне бы понравилось тут учиться. Но я не готова отказаться от мечты.
– Первый курс?
Рядом со мной на скамейку плюхается парень. Ничего особенного, скорее милый, чем симпатичный. Светлые волосы с рыжинкой, лицо простое, открытое, нос в веснушках, очки “для зрения” в тонкой оправе. И очень обаятельная улыбка. Этакий солнечный котенок. Невольно улыбаюсь в ответ. И это странно: с незнакомцами я обычно скованная.
– Второй.
– Второй? – удивленно тянет он. – Не видел тебя тут. А почему я тебя не видел?
Только пожимаю плечами. Объяснять долго, да и не хочется.
– Непорядок! – решает парень. – Как зовут?
– Яна.
– Сергей. Можешь звать Сережа, – разрешает он.
– М