Промысел божий-2. Город священного камня

«Когда тревога свяжет

И холодно в груди,

К ступеням Эрмитажа

Ты в сумерках приди,

Где без питья и хлеба,

Забытые в веках,

Атланты держат небо

На каменных руках»

Александр Городницкий

Частичка Первая: Ужас на Невском проспекте

– Вон он! – крикнул придушенный голос.

Коротко ударили и сейчас же смолкли автоматы. Андрей успел заметить только что-то огромное, чуть ли не выше домов, уродливое, с торчащими в разные стороны обрубками и шипами. Оно отбросило вдоль улицы бесконечную тень и сразу же свернуло за угол в двух кварталах выше по улице. Исчезло из виду, а тяжёлые удары кувалды по хрустящему камню сделались тише, а вскоре затихли совсем.

– Что там произошло, сержант? – произнёс спокойный голос полковника над головой Андрея.

… – Посторонний, господин полковник! – с отчаянием в голосе выпалил Терман. – Не отзывался. Шёл прямо на меня. Земля дрожала!.. Согласно уставу окликнул два раза, потом открыл огонь…

…Потом сержант вдруг гулко прочистил горло и надвинул фуражку на лоб, кто-то тихо, с отчаянием, выругался, а Андрей всё ещё не понимал, и только когда незнакомый голос у него над ухом прохрипел: «Господи, твоя воля!..» – Андрей, наконец, понял. У него волосы зашевелились на затылке и ослабели ноги.

Статуи на углу не было. Огромный железный человек с жабьим лицом и пафосно растопыренными руками исчез.

Братья Стругацкие, «Град обреченный»

Люциферовна

Как-то само собой получилось, что рисовать она стала древнерусского воина: в кольчуге, островерхом шлеме, остроносых сапогах. Он стоял посреди поля, и это была уже не битва, а момент сразу после неё. Воин стоял усталый, он только что опустил свой двуручный меч, залитый кровью врагов, и держал его одной рукой. И смотрел он, надо полагать, на поверженного противника – спокойно смотрел, отрешённо даже, без ненависти, и была в его взгляде тоска и всё та же усталость человека, хорошо сделавшего свою непростую и тяжкую работу. И хотелось ему одного: лечь здесь же, посреди убитых врагов и сотоварищей и уснуть, провалиться в сон, дарующий облегчение и забытьё.

Люциферовна отстранилась от листа в блокноте, сунула за ухо карандаш и ещё раз окинула рисунок взглядом. А хорошо получилось, подумала она. Надо потом сделать то же самое на планшете.

Она вскочила с кресла и помчалась на кухню творить зелёный чай.

Отцу её, доценту Военно-медицинской академии, родители дали имечко не из простых, а именно Люций. Дело в том, что его отец и дед Люциферовны, был специалистом по романистике и Древнему Риму, знавшему латынь и ещё несколько языков романской группы. Он-то и наградил редким именем сына, невзирая на протесты жены и других членов семьи. Впрочем, всю жизнь его звали Лукой и быть бы Люциферовне Марией Лукиничной, но строгая паспортистка в ЗАГСе, сверившись со свидетельством рождения Луки Петровича, вывела в краснокнижном документе его дочери даже не Люциевна, но «Люциановна». Так ей показалось более правильным. Происхождение же её погонялова следующее.

Будучи половозрелой, но всё ещё недалёкой отроковицей, Мария Люциановна зашла как-то в поликлинику за справкой для посещения бассейна. Надо заметить, что Мария в то сумбурное время бурления гормонов активно слушала такие группы, как «The Cure», «Him» и «Агата Кристи», и выглядела соответственно, а именно: взлохмаченный хаер был чёрен, застиранная футболка с принтом Роберта Смита, ультракороткая юбка цвета ада была вдобавок украшена клёпками из нержавейки и всё это зиждилось на суровых чёрных же сапогах на чудовищной платформе или армейских ботинках, купленных в Военторге у метро Маяковская. Довершала образ боевая раскраска лица всё в тех же гуталиновых оттенках: чёрные тени (вернее сказать, круги вокруг глаз), чёрная помада, и чёрные коготки пальцев, увитых колечками и перстнями с черепами. Даже бабушки на лавочке у парадного терялись при её появлении, ибо все ругательные эпитеты равно подходили ей. Так вот, в описанном выше наряде, она заявилась в поликлинику. Участковая врач-педиатр была занята и справку Маше составляла медсестра. Быстро заглянув в карту, она и состряпала необходимый документ.

На занятия по плаванию Маша ходила в иной экипировке, простой и неброской. Лишь аспидно-чёрный хаер пугал персонал, который был уверен, что сто́ит худенькой девочке оказаться в бассейне, как по воде немедленно пойдут чернильные разводы, сродни тем, что выпускает кальмар, уходя от преследования. Опасения, впрочем, не подтвердились: Мария Люциановна использовала для придания нужного оттенка волосам хорошую немецкую краску, которой её снабжали чуваки из тусовки го́тов, выглядевшие точно так же, с корректировкой по половой принадлежности.

Уже гораздо позднее, после трёх месяцев посещения бассейна, Маша заглянула в ту справку, где было написано, что данный документ «выдан Марии Люциферовне Горностаевой». В тот же вечер исторический листок был гордо предъявлен членам тусовки на Готовальне1 и тогда же чувиха по кличке Стая мгновенно и бесповоротно была окрещена Люциферовной.

С тех пор многое изменилось в жизни Люциферовны: юбки стали длиннее, и поменяли фасон и цвет, макияж приобрёл скромность и меру, из жгучей брюнетки она перекрасилась в блондинку, «Агата Кристи» переместилась в архив, но лишь погоняло осталось неизменным.

Залив пакетик чая кипятком, Люциферовна вернулась в комнату. Сегодня была пятница и по возвращению Серёжки с работы они должны были посетить, наконец, усадьбу Репина «Пенаты».

Познакомились они около года назад словно два туриста – «на Кругу», прямо у Столба2, хотя оба были петербуржцами. Люциферовна была коренной, Серёжка же у понаехавших родителей появился на свет уже здесь, в граде на Неве и у обоих в паспорте местом прописки был указан СССР и город Ленинград.

В тот день Люциферовна приехала на Дворик, чтобы сделать рисунок ангела, который сурово и свысока смотрел прямо на подножие своего невероятного постамента. Она прихватила с собой складной лёгкий стул с матерчатой спинкой и сиденьем, который всегда брала с собой, когда выезжала на натуру вместе с этюдником. Рисовать ангела было весьма непросто, приходилось то задирать голову круто вверх, то опускать к листу, лежащему на коленях. Тогда она не стала брать громоздкий этюдник, довольствуясь лишь плотной папкой с запасом листов. Там её и приметил Серёжка. Сначала он незаметно наблюдал за её работой, и лишь когда Люциферовна закончила рисунок, подошёл и познакомился.

Он не был связан с творчеством. Мало того, был далёк от него: работал менеджером среднего звена в совместной российско-финской фирме. Что-то они там продавали, но что именно, Люциферовна никогда не интересовалась. Ей это было неинтересно. Интересен был сам Серёжка: высокий, ладный, в стильных очках в оправе, которая стоила как весь этюдник Люциферовны. Тёмный костюм невероятно шёл ему, Люциферовна и не думала никогда, что в её круге будет человек, носящий подобное. Каждый раз, когда они встречались, на нём был другой галстук, который Серёжка ловко завязывал самостоятельно, умея творить три разных узла. Однажды после корпоратива он зашёл к ней при «бабочке», которая тоже была настоящей и тогда она узнала, что в развязанном виде выглядит эта самая «бабочка» странно и нелепо. Жил он в неслабой новостройке неподалёку от Приморского шоссе с видом на залив и кукурузину «Лахта центра». Квартирка была однокомнатная, но всё равно больше двухкомнатной хрущёвки Люциферовны. Закончил он экономический в Техноложке, потому что, в отличие от Люциферовны, имел чёткий план жизни. Она прикидывала, обратил бы он на неё внимание лет 10 назад, когда она выглядела радикальным образом и действительно напоминала дочь падшего ангела и понимала, что тогда их дороги никак не могли пересечься. В молодости Серёжка, конечно, тоже слушал не классическую музыку, и у них даже нашлись общие интересы в виде той же группы «Пикник» и заграничных парней из Rammstein. Но он так вызывающе не одевался: не позволяло строгое воспитание (отец у Серёжки был военным).

Серёжка трогательно интересовался детством Люциферовны, любил рассматривать её фотоальбомы, где она прилежно сидела за партой и смеялся, глядя на редкие снимки в чёрном прикиде и мрачном макияже.

– Что, побоялся бы ты познакомиться с такой оторвой? – толкала она его локтем в бок.

– Вот ещё, – фыркал он, указывая на фотографию: – Мне очень нравится вот эта короткая юбка.

Ноги у Люциферовны были, и правда, хороши. Даже без обычного женского фотошопа колготок или чулок, скрывавших мелкие изъяны, сеточку вен, а то и целлюлит, её ноги являли собой совершенство и она привыкла, что мужчины, да и женщины провожали её взглядом – первые любуясь, вторые люто завидуя.

Люциферовна улыбалась, но в душе была не согласна со словами Серёжки. Он и кличку её игнорировал, называя Машей, и мягко настаивал, чтобы она уже «повзрослела». Он постепенно приручал её и она была не против. Единственную её привычку он не мог победить: Люциферовна курила. Он критиковал её, объяснял вред и живописал последствия этой нехорошей привычки, но искоренить не сумел. Люциферовна просто не курила в его присутствии.

Он страдал от её курения, но не физически, не перенося дым, а априори, просто потому, что в его семье никто никогда не курил. И всё ждал, что она внемлет его призывам и перестанет вдыхать этот гадкий дым. Но она не переставала. А он всё надеялся, что однажды всё выйдет по его плану.

И ещё он искренне интересовался её рисунками, требуя посмотреть новую работу, и она с радостью делилась с ним. Он был несведущ в искусстве вообще и в живописи в частности, но терпеливо ходил с ней в Русский музей и слушал её восхищённые комментарии к работам великих художников. Однажды они на три дня выбрались в Москву, где Люциферовна провела в Третьяковке безвылазно целый день, с утра до того самого времени, когда посетителей принялись вежливо, но непреклонно выпроваживать строгие тётеньки-смотрительницы.

Картины она рассматривала долго, подробно, то отойдя подальше, то приблизившись и изучая мелкие детали. Серёжка успевал обойти весь зал, а она всё стояла у одного-единственного полотна, не в силах оторваться. Потом отыскивала на банкетке в центре зала усталого Серёжку, тащила, например, к картине Репина «Крестный ход в Курской губернии» и горячо шептала на ухо:

– Ты посмотри, какие лица! Не лица, а рыла, Серёжка! Прямо как на картине Босха «Несение креста». Единственное приличное лицо у горбуна, вон он, видишь, с костылём идет? У нас, в Русском музее, карандашный эскиз этого горбуна. Остальное всё москвичи захапали… Мало им.

Серёжка рассеянно слушал, вежливо улыбался и ждал, когда Люциферовна наестся своей живописи до отвала.

Потом, с отваливающимися ногами, они сидели в каком-то столичном ресторанчике и Люциферовна клянчила:

– Может, завтра ещё на часик забежим, а, Серёжка?

Но тут он был непреклонен, справедливо полагая, что Москва богата не только картинными галереями, а часиком в Третьяковке явно не обойдётся.

Люциферовна избегала приглашать его в свою хрущёвскую конуру, стесняясь обшарпанных стен, старой мебели и всеобщего запустения. Квартира досталась ей после смерти бабушки-блокадницы, и у Люциферовны не хватало ни времени, ни тем более капиталов, чтобы привести её в приличное состояние. Серёжка, впрочем, не настаивал, относясь к логову Люциферовны снисходительно-терпеливо, и хоть его зубная щетка с чашкой поселились в её квартире, но, в основном, они проводили время у него.

Купив бутыль вина, они садились на широкий подоконник и с одиннадцатого этажа заворожённо наблюдали закат красного леденца солнца, медленно тающего в Финском заливе. А потом перемещались в кресло: он в него, а она ему на колени, как кошка, и слушала его рассказы о грядущих командировках в Финку, и о том, что его скоро могут сделать руководителем какого-то там отдела, и что квартиру можно будет тогда поменять на бо́льшую. Она слушала его, часто задрёмывая, и после просыпалась уже в постели, заботливо раздетая и укрытая одеялом, и снова счастливо прижималась к нему, уже спящему рядом.

Вообще говоря, Люциферовна тоже имела образование. По настоянию родителей она окончила педучилище, став учителем русского языка и литературы, и даже вела четыре года целый класс малышей, будучи учителем начальных классов и их классным руководителем. Но из школы она всё-таки ушла. С детства она обожала изводить бумагу, бесконечно рисуя всё, что приходило ей в голову, всё, что она видела вокруг, всё, что могла вообразить. Ещё со школы она посещала кружок изобразительного искусства, в старших классах уже ходила на курсы в художественную школу. Потом был провал из-за педа, а в школе с упоением она преподавала лишь «изо» своей малышне, привив, надо сказать, сразу пятерым из двадцати четырёх любовь к рисованию. Самостоятельно и ещё благодаря помощи одного своего знакомого она научилась рисовать на компьютере, освоив всё семейство программ Adobe, включая рисование с помощью графического планшета. Параллельно с рисованием она любила фотографировать и постепенно завела себе зеркальную фотокамеру, сменные объективы и другие приспособления, включая специальный рюкзак, куда всё это хозяйство можно было уложить.

Как-то, в поисках работы, она набралась смелости заявить себя как дизайнера-верстальщика и её взяли в рекламную компанию, где лепили и печатали плакаты, буклеты, визитки и всё подобное, необходимое различным конторам. Потом грянул кризис, компания разорилась и Люциферовна три года перебивалась случайными заработками, и даже вела кружок рисования для детей в доме творчества.

После была ещё одна контора по новоприобретённой специальности, небольшая рекламная типография. Всё бы ничего, но владели ею муж и жена, где муж являлся главой, а жена коммерческим директором. Начальник был мужик вполне нормальный, все сотрудники его любили за адекватность и простоту обращения, подкачала лишь его супруга. К приходу Люциферовны она лишь недавно вышла из декретного отпуска, нарожав мужу троих мальчишек, отчего её разнесло вширь: это дело понятное и деликатное – рожать детей работа тяжёлая. Зато далее шли качества, с которыми трудно было мириться. Во-первых, у неё был невероятно высокий голос, так не идущий её габаритам. Ко всему прочему она была москвичкой и говорила с акцентом жителей этого города, растягивая гласные. Во-вторых, она очень любила, чтобы персонал ходил по струнке, постоянно устраивала кому-нибудь выволочки, причём происходило это всё прилюдно, чтобы порка была видна всем. Когда она выходила из себя, причём бывало это довольно часто, голос её переходил на ультразвук, словарный запас удваивался за счет ненормативных словечек, и визгливые рулады разносились далеко по коридорам офисного центра, где находилась контора. Создавалось впечатление, что она барыня в поместье, где весь персонал сплошь крепостные холопы: чернь и быдло.

Люциферовна её люто ненавидела, изо всех сил стараясь сдерживаться, когда та предъявляла ей претензии. Продержалась она целых два года, и кончилось всё довольно предсказуемо. Надо добавить, что звали директрису Ниной и как-то, устроив выволочку Люциферовне и перейдя на личности, она довела её терпение до последней стадии. У Люциферовны сорвало предохранительный клапан и она высказала всё, что думает о директрисе, вдобавок назвав ту «невоспитанной свиНиной», после чего была немедленно уволена.

Пришлось выкручиваться на вольных хлебах, и как-то всё получилось: Люциферовна обросла клиентами, для которых рисовала то комиксы, то рекламные буклеты, то всякую мелочь типа авторских визиток. В числе прочего она стала внештатным художником в одном издательстве, где ей поручали иллюстрировать произведения каких-нибудь писателей-беллетристов. Люциферовна знакомилась с текстом, и выдавала обложку. Её уже стали рекомендовать другим подобным писакам и даже графоманам (как казалось ей), отчего работа всегда была. Словом, стала Люциферовна фрилансером и на жизнь ей вполне хватало. Не то чтобы совсем всё её устраивало, но голодной она не сидела. Квартира так и была в запустении, зато ноутбук был у Люциферовны самый правильный, и этюдник с художественными причиндалами тоже на уровне.

Лишь одно омрачало жизнь Люциферовне. У неё была способность видеть мёртвых. То есть в местах, где человек умер, она видела будто часть его прежней жизни, как правило, незадолго до смерти. Это было как голограмма, вернее, короткий голографический ролик. Так же мертвецы являлись ей не «в записи», а в настоящем времени. И вот это было по-настоящему жутко. Её они, впрочем, никак не донимали, но из таких мест Люциферовна бежала без оглядки, осложняя себе жизнь и взаимоотношения с другими людьми, потому что никогда не объясняла этой своей особенности. Об этом знали только родители и мама говорила, вздыхая:

– От бабушки это у тебя… Наградила, выходит, внучку. Меня, вот, миновало.

Из-за этой её способности родителям пришлось срочно съехать из коммунальной квартиры в другую, в неудобном районе. Проявилась эта её способность в 7 лет, она должна была в том году впервые идти в школу. У девочки в комнате вдруг случился ступор. Она замерла и стояла, глядя в угол, где стояла швейная машинка, никак не реагируя на оклик матери. Мама же и заподозрила неладное. Она аккуратно подошла к маленькой Люциферовне, взяла на руки и спросила:

– Что там, Манюня? Что ты увидела?

– Тётя… – пояснила Люциферовна, не сводя глаз со швейной машинки. – Упала тётя.

В поисках новой комнаты Люциферовну таскали с собой. Всюду она видела умирающих блокадников. Лишь в одной из коммунальных квартир было относительно спокойно: прежде квартира принадлежала какому-то крупному учёному или партийному функционеру и уплотнения она избежала. Относительно спокойно было в квартире, но не на лестничной клетке. В парадной Люциферовна стала регулярно встречать длинного худого старика, замотанного в какие-то тряпки. Он не был «голограммой», это был настоящий призрак. Он молча следовал за Люциферовной, но дальше порога коммуналки никогда не проникал. Поэтому она, уже будучи девочкой смышлёной, не стала поднимать панику и кое-как приноровилась к этому неприятному соседу. Она преодолевала лестницу всегда бегом и мама, разумеется, понимала, что дочери докучает нечто, но с расспросами не лезла. Через четыре года им удалось купить квартиру в кооперативном доме, и Люциферовна вздохнула с облегчением.

Со временем она привыкла к этой своей особенности и не подавала вида. Лишь однажды, в гостях у одноклассника, у которого до этого она никогда не была, на праздновании его дня рождения, она увидела картину, от которой она не смогла отстраниться. Там один человек зарубил другого топором и тут же принялся разделывать. Сославшись на дикую головную боль, Люциферовна убралась восвояси. Ходить по квартирам в исторической части Петербурга она избегала. На улице она часто видела упавших от бессилия ленинградцев, и лишь поначалу это было дико.

Бабушка Люциферовны всю войну провела в Ленинграде, работала на заводе «Арсенал», потому и выжила, ведь продовольственный паёк был рабочим. После войны, уже в эпоху Брежнева, помаленьку пользовала хворых людей: была бабушка ещё и знахаркой. Лечила мелкие хворобы, но бо́льший успех имела за точное определение болезней. Главное своё умение бабушка особо не рекламировала, лишь близкие знали эту её способность. Умела она предвидеть недалёкое будущее. Вся родня ходила к ней за советом: женился ли кто, собирался ли купить что-то значимое, или ещё по какой важной надобности. Был и такой случай: дальний родственник, седьмая вода на киселе, из Москвы, приехал в Ленинград покупать у знакомого автомобиль «Волга». К бабушке и не думал обращаться – из-за дальности родственных отношений и не знал о такой её способности. Остановился же у неё. Та возьми да и просвети родственничка. Не покупай машину, сказала. Смерть тебе от неё грозит. Тот над бабушкой посмеялся и дела свои дальше стал вести. Бабушка связалась с его родственниками, объяснила ситуацию, но и те махнули рукой: виданное ли дело, отказываться от автомобиля, если и деньги есть, и машина приличная на примете! Словом, купил родственник вожделенный автомобиль, да и уехал на нём, счастливый, в столицу. Однако не доехал: влетел на Ленинградском шоссе уже на подъезде к Москве под фуру, дремавшую на обочине. Жив остался, но стал калекой. Мать рассказала Люциферовне, что бабушка не ошиблась, но сгустить краски решила для пущей убедительности.

Бабушка Люциферовны была интеллигентной, не смотри, что целительница. На заводе своём доросла до начальника производства, много читала, любила театр.

В свете изложенных подробностей жизни Люциферовны её игра в мрачных «готов» даже игрой не была: играли её друзья, она же таким образом просто адаптировала свою психику к реалиям. Оттого и дарованное ей судьбой погоняло она приняла спокойно и как логическое продолжение её собственного пути.

Именно в квартиру бабушки Люциферовна и вселилась: хата была «чиста» от покойников, в неё, свежевыстроенную, бабушка и въехала в начале 60-х годов. И, несмотря на то, что сама умерла в этой же квартире, Люциферовне никогда не являлась: считалось, что у настоящих ведуний это не практиковалось.

За спиной Люциферовны было уже две неудачные любви. Абортов дочери врача удалось избежать: детей ей не хотелось, она ещё не дозрела до них. Мама дочь не упрекала: внуки были предоставлены ей младшей дочерью, Анной. Та вообще казалась более благоразумной, и всё у неё было по социальному стандарту: окончила универ, встретила будущего мужа, купили однушку, родили сына, через год появилась дочь. Роль тёти Люциферовне нравилась больше, нежели роль матери: она с удовольствием возилась с племянниками, особенно привязавшись к девочке – в трёхлетнем возрасте та была чудо как хороша, а именно забавна и мила. Люциферовна загадала, что если уж рожать, то такую же кроху. Мальчишки казались ей полными мороки: крики, баловство, ссадины и далее по списку. Лишь встретив Серёжку, Люциферовна решила: теперь можно себя попробовать в роли мамы.

Уже с утра её мучило неприятное ощущение. Казалось, что она на пороге каких-то серьёзных перемен. Внизу живота росло напряжение. Она даже подумала, что беременна, но собственный календарь утверждал обратное. Она всё-таки сделала тест, но, рассматривая единственную полоску, напоминающую знак минус, чувствовала, что гроза в животе не уходила. Дождавшись обеда, она написала Серёжке, что Пенаты сегодня отменяются, и предложила ему поскорее возвращаться домой. Серёжка легко согласился: вероятно, ему не очень хотелось бродить по усадьбе знаменитого художника, в его жизни их и так было с избытком.

Очень кстати пришло задание от одного из заказчиков. Нужно было сделать фотоколлаж. Люциферовна вылакала остывший чай и углубилась в работу.

Услышав стук входной двери, она выскользнула из-за стола и помчалась в прихожую. Кинулась, повисла на Серёжке. Он расцеловал её, зарылся лицом в волосах.

– Вкусно пахнешь. – Оглядев её, он нахмурился: – Что случилось?

Люциферовна удивилась:

– С чего ты взял?

– На тебе лица нет.

Она демонстративно ощупала своё лицо:

– Странно. Нос на месте, глаза тоже. Заработалась, наверное. В фотошопе три часа сижу.

– Точно ничего не случилось? – Серёжка серьёзно смотрел на неё.

– Точно, не волнуйся, – она поцеловала его в родинку на левой щеке. – Заходи уже.

Он прошёл в квартиру, а она забежала в ванную и посмотрела в зеркало. Лицо как лицо. С чего он взял, что ей не по себе? Но ведь он прав… Она решила более тщательно следить за своим лицом и вышла из ванной.

Вечер они провели обособленно друг от друга: Люциферовна возилась с заказом, Серёжка поужинал в одиночестве и стал резаться в одну из своих компьютерных игрушек.

В субботу они съездили к родителям Серёжки, на их дачу. Наталья Андреевна, мама Серёжки, замечательно ладила с Люциферовной, приняв её сразу и привечая как дочь.

– Она о внуках мечтает, – трогательно улыбаясь, пояснил Серёжка сразу после знакомства.

– А ты? – залюбовалась его лицом Люциферовна. Он рассмеялся:

– Мне ещё рано. А детей можно. Сына мне родишь?

– Может, лучше девочку? – захныкала она, и они решили, что пусть будут оба, но сначала дочь.

Заночевали у родителей.

Люциферовна проснулась среди ночи и поняла, что Серёжки рядом нет. Она поднялась и пошла в темноте на какие-то голоса. Тыкаясь на ощупь, она попала в какую-то незнакомую ей комнату. Здесь было темно, лишь посередине стоял стол, над которым светила резким и холодным светом мощная лампа. Люциферовне стало не по себе. На столе что-то лежало, крытое простынёй. Вокруг стояли незнакомые люди и негромко переговаривались. Она приблизилась к столу. Люди как-то сразу замолчали и отошли в сторону, давая ей дорогу.

– Вы готовы? – услышала она вопрос, адресованный ей, но не ответила, зачарованно глядя на то, что было укрыто простынёй. Чья-то рука отвела простыню в сторону и Люциферовна увидела чьё-то страшное, обезображенное лицо. На левой, уцелевшей щеке, она заметила родинку и вдруг узнала Серёжку. Мёртвого, холодного, чужого Серёжку.

…Она села на постели.

Сердце бешено колотилось, во рту было сухо и шершаво, и невыносимо болел низ живота. Она пробралась на кухню и жадно выпила воды, с трудом проталкивая её занемевшим горлом. Что ей снилось? Какой-то ужас. Искалеченный Серёжка… Господи! Зачем это? Откуда?!

Утром от сна осталось лишь неприятное ощущение, и Люциферовна успокоилась. Мало ли что приснится!

В это утро процедуры в ванной они делали вместе. Серёжка брился, а Люциферовна принялась чистить зубы. Выдавив пасту на щётку, она взглянула в зеркало и вместо намыленного Серёжкиного лица вновь увидела обезображенную маску, виденную во сне. Она закричала, уронив щётку. Серёжка испуганно кинулся к ней, схватил и тут у неё в голове, словно освещённая молнией, высветилась картина: раскуроченный троллейбус с выбитыми стеклами. И тут сознание оставило её.

Когда она очнулась, над ней суетились две женщины в форме «скорой помощи». Пахло спиртом, и болела и кружилась голова.

– Смотрим на меня, – тут же склонилась одна из женщин и растопырила ладонь: – Сколько пальцев?

– Пять… – Люциферовна ещё никогда не падала в обморок. Мир качался, грозя завалиться на бок, болел низ живота. – Что… со мной?

– Ничего страшного, – женщина внимательно рассматривала её зрачки, оттягивая холодными пальцами веки. – На каком вы сроке?

– Нет, я не беременна. – Люциферовна попробовала сесть, но врач её мягко удержала:

– Ну-ну-ну. Полежите.

Люциферовна увидела где-то сбоку серьёзное лицо Серёжки. Обычное лицо, без всего этого ужаса…

Вечером Люциферовна с Серёжкой покинули его обеспокоенных родителей. Наталья Андреевна осталась убеждённой, что будущая невестка беременна и Люциферовна не стала её переубеждать. Серёжка вёл свой чёрный внедорожник аккуратно, боясь растрясти любимую. Люциферовна находилась в какой-то прострации, рассеянно отвечала на вопросы или вовсе не слышала их.

В доме Серёжки всё валилось у неё из рук. Вечером, перед сном, она пошла в ванную и в прихожей натолкнулась на что-то, валяющееся на полу. Это был уроненный Серёжкой ключ-брелок от автомобиля. Она подняла его, и её словно прошило током. Она снова увидела разбитый троллейбус, застывший посреди улицы, залитой солнцем. Она знала, что это завтрашний день – просто знала и всё.

…На её крик прибежал Серёжка. Она в истерике сидела в углу у входной двери, рядом валялись ключи. Серёжка утащил её в постель, схватил телефон, чтобы вызвать «скорую», но она не давала и твердила лишь одно:

– Серёжа, не садись завтра за руль! Не садись! Не надо!!!

На все его расспросы, она твердила одно:

– Я чувствую… У меня плохое предчувствие…

Даже ему она не могла открыть своего дара видеть мертвецов, а с этим новым проявлением она столкнулась впервые.

Ночью она долго не могла заснуть. Уже за полночь она выскользнула из постели, отыскала злосчастные ключи и спрятала среди белья в стиральной машине. Где лежат запасные, она не знала, но надеялась, что до них дело не дойдёт.

Утром она проснулась поздно. Серёжки уже не было. Она вскочила, подбежала к окну и выглянула вниз. Чёрный внедорожник стоял, как ни в чём не бывало, на том месте, где Серёжка припарковал его вчера. У Люциферовны отлегло от сердца. К тому же прошла боль внизу живота. Приободрившись, она пошла на кухню ставить чайник.

…А Серёжка и не думал брать сегодня машину. Ему предстояло ехать на встречу с клиентом в самый центр, и проще было это сделать на общественном транспорте.

Будни Всеслава

Квартирка Всеслава находилась на Петроградской Стороне, неподалёку от Ленфильма. Рядом была станция метро «Горьковская» – Всеслав по привычке мерил Санкт-Петербург московским категориями: близко к метро, значит удобно и практично. Хотя уже знал, что среди петербуржцев это было не совсем так. Ведь если метро в Москве это целая сеть и, как правило, куда ни ткни пальцем в пределах МКАД, непременно неподалёку будет станция подземки, то в Питере метро напоминало её скромное подобие и основным средством передвижения горожан, не имеющих личного авто, не являлось. Здесь было принято ездить на маршрутках: они сновали повсюду, останавливались где угодно и принимали к оплате не только наличные, но и проездные.

Чтобы попасть в квартирку, следовало проникнуть во двор-колодец, где был подъезд, который местные упорно именовали «парадное», хотя это был самый настоящий чёрный ход. Далее по лестнице, не имеющей лифта, необходимо было подняться на самый последний, пятый этаж. Дверь направо была сверху скошена под стать потолку, имевшему наклон. Квартирка была длинной и немного узковатой. Сразу за дверью обнаруживался коридор, идущий вдоль левой капитальной стены. Оканчивался он дверью в дальнюю комнату, которая служила Всеславу и рабочим кабинетом, и спальней: словом, в ней он и жил. Ближе к входной двери была ещё одна комната, чуть меньше, но она пустовала, там стоял только небольшой раскладной диванчик: в ней Всеслав иногда разминался. Справа от входной двери была тесная комнатка ванной, без окон. Туалет располагался нелогично, слева от входной двери, в ещё более тесной конуре. За ванной комнатой, направо, была кухонька, уютная, с широким подоконником, на котором удобно было сидеть. Именно для этого там имелась небольшая подушечка. Всего в квартирке было три окна, по одному на каждую комнату, но лишь в кухне окно имело маленький секрет. Стоило сесть на подоконник боком, и прижаться правым виском к стеклу, то над крышей, между вентиляционной трубой и телевизионной антенной, был виден ангел со шпиля Петропавловского собора. Из других комнат увидеть его было нельзя, даже высунувшись из окна.

Москву он решил оставить полтора года назад. Как-то, оказавшись в Питере, он вдруг ощутил, что настроение города необъяснимым образом соответствует его собственному настроению. А было настроение Всеслава в тот момент далёким от совершенства. Сказать, что нашёл он эту квартирку случайно, нельзя – всё теперь в его жизни было неслучайно. Поначалу он никак не мог смириться с этим, но позднее просто принял как данность. В Питере же витал похожий дух: мириться приходилось с погодой, сыростью, крепкими морскими ветрами и ощущением мрачного торжества. На накопленные в прошлой жизни деньги (часть была занята у родителей) он и купил эту бывшую коммуналку под самой крышей. Говорили, что коммуналка раньше была весьма обширна, но в про́клятые девяностые её перепланировали, заложив дверные проёмы, и вдоль этой стены теперь пролегал коридор. Несмотря на непривычное расположение уборной и крошечную кухню, всё ему здесь нравилось. К тому же, обследовав (не без помощи своего удивительного «сквозного» зрения) крышу, Всеслав обнаружил, что рядом проходит настоящий, незаложенный дымоход, оставшийся со времён, когда дом отапливался дровами и углём. Зимой в квартирке было зябко и Всеслав, сделав ремонт, пристроил в дальней комнатке, вплотную к стене, камин. А увидев квартиру впервые, Всеслав пришёл в ужас, настолько плачевным был её вид. В Москве нипочём нельзя было найти такую разруху и запустение. Тараканы здесь водились настолько суровые и непуганые, что ночью зайти в кухню или уборную было просто страшно: создавалось ощущение, что стены сползают прямиком в ад.

Во время ремонта рабочие, которые этим занимались, нашли на антресолях в коридоре закупоренную бутыль с жидкостью. Вскрыли, предвкушая старинное пойло, но были разочарованы: в бутылке был керосин, впрочем, вполне пригодный к розжигу. Бутылку отдали Всеславу. Он оставил её для растопки сырых дров, буде таковые случатся.

Теперь, после ремонта и установки камина, Всеслав любил сидеть мрачными вечерами на кресле-мешке и смотреть в огонь. Для этого он даже приобрёл бывший в правильном употреблении старинный стеклянный экран для камина, найдя его на блошином рынке близ станции метро Удельная.

Санкт-Петербург привлекал его ещё одним своим свойством. Теперь уже, будучи хоть и молодым, но всё же богом, он получил дар, помогающий извлекать информацию иным способом, нежели это было доступно людям через книги и всемирную сеть. Теперь он просто знал, как будто в него закачали эту информацию. Не обо всём и не всегда, но это было данностью, с которой он учился жить. Город, в котором он поселился, представлялся ему громадным существом, как чудо-юдо рыба Кит из сказки, на спине которого жили люди, не задумываясь, где именно они живут. Его дара ещё не хватало на то, чтобы охватить всё знание о Санкт-Петербурге, но предтеча его уже была с ним, не отпуская ни на минуту. Это знание было сокрыто глубоко и он ходил по городу, чувствуя, что ходит по гигантскому айсбергу, лишь вершина которого доступна для обозрения людям, а внизу, под толщей воды, находится чудовищная и величавая глыба, уходящая своей сущностью в глубь веков. Если перевести ощущения Всеслава о Питере в слова, можно было сказать следующее: город этот был много старше трёх сотен лет, которые ему приписывала официальная история.

В Питерском метро он нередко встречал невероятных существ, похожих на людей, но не являющихся ими. Пассажиры принимали их за чудаков, одевающихся нелепо и вызывающе. Впрочем, были среди них действительно чудаки, эпатирующие обывателей. Однако истинные загадочные существа выглядели действительно жутко. Пару раз Всеслав встречал нечто, весьма похожее на Александра Сергеевича Пушкина: чёрный долгополый сюртук, цилиндр, штиблеты и очень густые рыжие бакенбарды. Надо сказать, что и лицо этого псевдопоэта было покрыто шерстью, отчего был он похож на пса. Глаза были скрыты круглыми чёрными же очками. Пассажиры с удовольствием глазели на него, даже фотографировали, иные не замечали, повидав всякое. Им и в голову не могло прийти, что «Пушкин» вовсе не человек. Всеслав видел его в буквальном смысле насквозь и мог с уверенностью это подтвердить. Да, существо было мыслящее, но вовсе не из плоти и крови. Один раз «поэт» был встречен Всеславом в вагоне, другой на станции «Спортивная». Были и другие псевдолюди, например, эдакий «человек в футляре» – закутанный в долгополую шинель с поднятым меховым воротником персонаж в шляпе-треуголке, надвинутой на глаза. Впрочем, был он похож скорее на несчастного господина Башмачкина из повести Гоголя «Шинель». Всеслав встретил его в переходе к станции «Маяковская», в лютую жару. По виду, существо ничуть не страдало от летнего зноя. Но не только в метро были такие существа. На Васильевском острове в одном из дворов Всеслав видел другую сущность: невыносимо чёрную фигуру, отдалённо напоминающую трубочиста, но в руках у неё был не моток веревки с шаром-щёткой на конце, но бедренная человеческая кость, тоже чёрная и невероятно длинная. Более подробно Всеслав не сумел её разглядеть: фигура, поняв, что за ней наблюдают, ступила в тень от дома и тотчас растаяла, словно клякса в банке с краской. Все эти сущности казались ему безобидными, угрозы от них он не чувствовал.

В Москве Всеслав ничего подобного ни разу не наблюдал. Впрочем, это можно было объяснить так: он редко применял своё особое зрение до «инициации» в новом качестве. Наверняка подобные сущности были всюду, просто теперь он пользовался своим даром часто и не забавы ради. Он уже привык, что «вызовы» застигали его в любое время дня и ночи. И тут он оказывался в самых невероятных ситуациях: и в пекле са́мого настоящего боя, и в засаде. Перемещаясь на немыслимые расстояния за долю мгновенья, он ощущал себя врачом «скорой помощи» на срочном выезде. За сутки могло набежать до пяти таких «вызовов», а могло не случиться ни одного. Поначалу его это очень тяготило. Спустя год он привык, душа его обросла неким чехлом, не дававшим принимать всё это слишком близко к сердцу. Это была неизбежность, ставшая его жизнью. Он тяготился людьми, стал замкнут и в этом не было ничего странного: теперь он жил, будучи ежесекундно готовым исчезнуть из этого места и очутиться там, где его «ждали», где молились ему, где была необходима его помощь. Если «вызов» застигал его на улице, среди народа, он легко мог переместиться сразу, ничуть не опасаясь, что это его исчезновение кто-нибудь заметит: ни единый человек на улице не смотрел на него в этот момент – так распоряжалась Правь. Точно так же незаметно он появлялся там, где был нужен.

Иногда он оказывался в том или ином месте не потому, что кто-то из людей призывал его на помощь. Иногда так поступало Провидение, как выразились бы писатели позапрошлого века, или, на его языке, Правь. То есть мир использовал Всеслава так, как считал нужным.

Регулярно его навещал Перун, которого все причастные за глаза звали одним из его прежних человеческих имён, а именно Глебом Спиридоновичем. Лишь Всеслав звал его так всерьёз и тот позволял, вероятно, просто благоволя новичку. Он приходил к Всеславу не как шеф к подчинённому, но как старший товарищ к коллеге. Они чаёвничали, разговаривали о пустяках и расставались. Эти посещения были Всеславу странны, он не мог понять, зачем Перун опекает его. Вероятно, так было принято в их бессмертной среде. Ещё когда Всеслав обитал в Москве, в одно из таких, самых первых посещений, Глеб Спиридонович привёз ему банковскую карту.

– Она твоя, Всеслав. Ежемесячно сюда будут приходить деньги, достаточные для жизни.

– У богов есть спонсоры? – удивился тогда Всеслав.

– Имеются, – уклончиво ответил Глеб Спиридонович. – Не забывай, существуют сообщества людей, интересующихся древними богами славянских народов. Они приносят доход. Ты, кстати, можешь заниматься бизнесом, если хочешь и можешь. Но карта всё равно остаётся за тобой.

На карту приходили деньги, обеспечивающие Всеславу безбедное существование.

В этот раз он понял, что его вызывают, когда собирался позавтракать. Он выключил газ, дошёл до комнаты, улёгся на диван и шагнул в никуда, чтобы немедленно очутиться у раскорёженного взрывом троллейбуса.

Подумать только, это был Петербург. И, похоже, это был террористический акт.

Всеслав не спешил уплотняться. Так выходило удобнее.

Сначала он осмотрелся, нет ли ещё одного подрывника. Но нет, больше угрозы не было.

Троллейбус стоял на Невском, чуть дальше остановки «Гостиный двор». Ни одного целого стекла, всё прошито поражающими элементами. Час пик, раненные и погибшие – все вперемежку.

В троллейбусе свободным от тел осталось лишь одно место, почти посередине салона. Здесь и находился бомбист в момент взрыва. И от него ничего не осталось. Всеслав пригляделся: в качестве поражающих элементов были использованы гайки для ключа на 5. От смертника остались лишь кровавые брызги, однако необходимо было найти что-то ещё, что хоть как-то можно было бы опознать: вещи, предметы. Вокруг уже суетились люди, очевидцы, намереваясь помочь тем, кто остался в живых. Всеслав старался не отвлекаться. Сейчас здесь всё затопчут, после приедут спецы, будет вовсе не до работы. Ведь именно для этого его и вытащила сюда Правь. Нужно искать сейчас…

В потолке троллейбуса, прошитого гайками, он заметил нечто. Прямо в металле обшивки торчал какой-то стальной лепесток. Всеслав не мог достать его оттуда, но для рассмотрения применил своё «зрение насквозь». В обшивке застрял замок застёжки «молнии» вместе с язычком, за который было принято тянуть, чтобы застегнуть её или расстегнуть. Вероятно, это всё, что осталось от одежды бомбиста. На лепестке был рельефно выполненный значок в виде стрелы. Больше ничего Всеславу найти не удалось. Он равнодушно скользнул взглядом по раненным и погибшим. В троллейбусе уже вовсю шла эвакуация пострадавших. Тогда Всеслав покинул место происшествия.

Давно уже его сердце очерствело к людям. Он был вынужден им помогать, но никаких чувств они у него не вызывали. Так, некий спортивный интерес. Когда удавалось спасти очередного молящего о помощи, он чувствовал удовлетворение от хорошо выполненной работы, не более того. Ведь теперь он был один, отрезанный от прежних друзей и знакомых, вынужденный жить совсем по-другому, нежели привык. Он тяготился своим нынешним существованием, злился поначалу, но потом остыл и охладел ко всему. Глеб Спиридонович, курировавший Всеслава, часто отчитывал его, говоря:

– Какой же ты бог, Вольга? Ты же не любишь людей!

Горячась, он переходил на его божественное имя, хотя знал, что Всеслав его не жаловал, предпочитая, чтобы его звали прежним именем.

– А за что мне их любить? – отвечал Всеслав. – Это из-за них моя жизнь разрушилась, разве нет?

Глеб Спиридонович, Перун, сетовал:

– Эх, не дозрел ты ещё… Может, и пройдёт это. А если нет – плохо тебе будет.

– А разве мне сейчас хорошо? – начинал злиться Всеслав. – Я не просил принимать меня в ваше общество.

– Ну, ну, – успокаивал Перун. – Все мы проходили это. По-разному было, однако и хуже бывало. Потерпи.

– Терплю, – сказал в тот раз Всеслав и на какое-то время нотации Перуна прекращались.

Ради этих душеспасительных бесед Глеб Спиридонович и навещал Всеслава.

Сосед Люциферовны

Она поняла, что что-то не так через час, когда собралась сесть за работу. Осознание беды росло, как надвигающаяся грозовая туча в небе. Её трясло, она безрезультатно пыталась дозвониться до Серёжки, но его телефон был выключен. Она порывалась позвонить его родителям, но, не зная, что спросить и сказать, отступала. Телефон сам ожил в её влажной от напряжения ладони, она поднесла его к уху и услышала незнакомый голос.

Звонил двоюродный брат Серёжки.

– Мария, крепитесь, – услышала она. – Сергей… – он запнулся, подыскивая слова. – Случилось несчастье. Я смогу приехать только к вечеру. Если вы найдёте в себе силы… Нужно ваше присутствие, необходимо опознание…

Она стояла у подоконника, где они так любили проводить вечера, и в ступоре смотрела на башню «Лахта центра». Какая же она всё-таки большая, подумалось ей некстати, и она различила в телефоне тревожный голос:

– Алло! Мария? С вами всё в порядке?

Она сумела записать адрес, куда нужно было подъехать, и Серёжкин брат отключился, пообещав найти её вечером. Отец Серёжки слег с инфарктом, состояние матери было не лучше. Всё это успел сообщить тот же двоюродный брат.

На ватных, подгибающихся ногах, она села в такси, назвала адрес и всё время дороги пыталась осознать новую реальность. Серёжки нет? Нелепый розыгрыш? Глупый сюрприз? Она не верила, но что-то внутри неё знало и мрачно подтверждало: нет, это не розыгрыш. Всё по-настоящему. Таксист пытался поделиться с ней какой-то жуткой новостью, и лишь под конец маршрута она связала эти две нитки и поняла, что произошло с Серёжкой.

Два часа она прождала в каком-то коридоре, где возле неё хлопотала докторша и были ещё несколько человек, таких же оглушённых и помертвевших, как и она сама. Потом её пригласили куда-то, где было сумрачно и стояла прохлада. Освещённым сугробом белело на столе что-то, накрытое простынёй и загороженное тремя фигурами. Она подошла, люди расступились, и она услышала голос:

– Вы готовы?

Она увидела мёртвое лицо Серёжки, различимое лишь по родинке на левой щеке и стала падать в чёрный, глухой омут.

Последующие два дня до похорон Люциферовна провела будто под местной анестезией: она всё понимала, но была нечувствительна ни к чему. В голове билась одна-единственная мысль – она всё знала наперёд, и всё равно не смогла уберечь своего Серёжку… Ночами ей снилось, будто в то жуткое утро она вцепляется в него и не пускает на улицу, в толпу людей, в тот страшный троллейбус. И всё получается, он покорно остаётся дома, а потом она просыпалась, и жуткая муть яви снова обволакивала её.

На эти дни к ней перебралась сестра, чтобы просто быть рядом, чтобы не оставлять её одну. Приезжали родители, с ужасом смотрели на неё, заглядывая в сухие остановившиеся глаза, мрачнели и негромко переговаривались с сестрой. На все вопросы она отвечала односложно и так никому и не рассказала, что могла спасти Серёжку – ей казалось, что её заклеймят позором, особенно родители Серёжки: за то, что она не смогла защитить его, что допустила всё это.

Его похоронили в закрытом гробу и после похорон, наотрез отказавшись ехать за поминальный стол, она уехала вместе с сестрой в свою хрущёбу на Гражданке. Лишь войдя в обшарпанную двухкомнатную конуру, она попросила сестру оставить её. Анна, не видевшая мужа и детей два с лишним дня, подчинилась, потребовав от Люциферовны честное слово, что та ничего с собой не сотворит. Люциферовна, стащив с головы чёрную косынку и отбросив куда-то в сторону, устало пообещала.

Когда сестра ушла, Люциферовна обнаружила, что в её телефоне села батарея, отыскала зарядку, и лишь девайс ожил, на неё просыпались непрочитанные письма и сообщения от клиентов, пропущенные звонки, но она равнодушно отмахнулась от всего этого словесного вороха, как от назойливых насекомых. Она вышла на пустой балкон, на котором стоял одинокий табурет, закурила и стала тупо смотреть с высоты третьего этажа на зелёный прямоугольник двора, который пересекал по диагонали пунктир тропинки. Где-то кричали чайки, гоняя ворон, те хрипло и зло вторили им. По двору разносился запах какого-то кухонного варева, надрывался телевизор, сообщая пустопорожние новости о теракте.

Она докурила сигарету, сунула хабарик3 в пепельницу, зашла на кухню и немедленно наткнулась взглядом на Серёжкину чашку, оставленную в мойке и позабытую там. Сердце ухнуло в живот, заныло. Люциферовна закрыла глаза, отвернулась. Боги мои, теперь ей предстояло натыкаться на его вещи, как на мины и подрываться снова и снова.

Жизнь казалась бессмысленной и глупой. Она вспомнила несчастных родителей Серёжки и поняла, что теперь они для неё чужие люди. Она никогда не родит им внуков.

Подкатила тошнота, Люциферовна дотащилась до ванной, рванула дверь и сейчас же увидела на полке под зеркалом стакан с двумя зубными щётками, её и Серёжкиной. Она схватила его и отшвырнула куда-то назад, в коридор, оперлась о раковину, с трудом посмотрела на себя в зеркало.

На неё взглянула мрачная ведьма за секунду до того, как к костру инквизиции поднесли факел. Анестезия, будто бы заморозившая её душу, внезапно прошла, растаяла и на неё обрушилось всё, что до того словно было скрыто туманом. Люциферовна заткнула слив ванной и пустила воду из обоих кранов на полную. Сходила в кухню, взяла самый острый нож, который наточил ещё Серёжка, вернулась в ванную, прикрыла дверь и шагнула в воду прямо в одежде и тапках. Машинально убавила горячую, а то было слишком горячо, села, дернула рукав блузки наверх и полоснула поперек синих прожилок на запястье. Откинулась на пологий бортик ванной, стала смотреть, как тёмно-красный ручеёк бежит в воду и вспомнила о клиенте, который так и не дождётся свой макет.

– Дальше без меня… – прошептала она и закрыла глаза.

Всеслав просматривал новости в Сети. Всюду были выложены записи с уличных камер наблюдения, на которых несчастный троллейбус с людьми замирал в облаке взрыва. Высказывались версии, выкладывались интервью с уцелевшими свидетелями. Рассказывали о смертнике с рюкзаком, от которого не осталось ничего. В рюкзаке и была бомба.

Он задумался, пытаясь проанализировать все эти новости, и тотчас понял, что его вызывают. Как и в прошлый раз, это не был частный вызов, его снова призывала Правь. Всеслав упал на диван и стал проваливаться в очередную неизвестность.

Он очутился в обшарпанной прихожей тесной квартирки. Из ванной доносился шум воды. Всеслав удивился – обычно его встречали разноцветные линии, предлагая действовать, а тут ничего этого не было. Ещё бесплотным он на всякий случай прошёл направо, в кухню – никого. Сунулся в ближайшую комнату – тоже пусто. Вернулся в тесную прихожую, импровизированным коридором добрался до дальней комнаты – тоже ни души. Он вернулся в прихожую, на ходу уплотняясь, под ногой хрустнуло что-то, он всмотрелся: зубная щётка. Тогда он осторожно потянул дверь в ванную.

В бурой воде лежала девушка в одежде, голова наклонена вбок, глаза закрыты. Всеслав подошёл, закрыл воду, сунул руку к шее и почувствовал слабый пульс. Он досадливо поморщился: зачем он тут нужен? Надо было срочно вызвать «скорую». Он машинально сунул руку в карман, но там было пусто: свой мобильный он на задания не брал, не умея его воссоздавать. Надо позвать соседей, решил Всеслав и очутился в прихожей. В двери торчали ключи, он повернул связку и вышел на лестничную клетку с ещё тремя дверьми. Он подошёл к противоположной двери у стены с общими электрическими счётчиками, нажал кнопку звонка. Где-то в глубине квартиры дзынькнуло. Кольнула неприятная мысль: что я скажу? Как я попал в чужую квартиру?! Вот же ерунда получается…

Щёлкнул замок и дверь распахнулась. На Всеслава внимательно и спокойно смотрел мужчина лет под шестьдесят, совершенно седой. Вопреки ожиданию Всеслава мужчина был одет не в старые треники или домашний халат, а в строгий костюм с галстуком в придачу. На ногах человека были туфли под стать костюму. Всеслав повёл рукой на распахнутую за своей спиной дверь:

– Простите, там с вашей соседкой несчастье. Вы можете вызвать «скорую»? У меня нет мобильного.

Человек решительно и быстро снял пиджак, отшвырнул в сторону, шагнул на площадку, засучивая рукава белой рубашки, бросив на ходу:

– Позвольте, молодой человек…

Всеслав ввалился за ним в тесную ванную комнату. Мужчина уже осматривал девушку, затем оглянулся на Всеслава, критически окинул взглядом, сказал:

– Вот что, будьте добры, достаньте её из воды, а то мне не с руки.

Он отступил, пропуская Всеслава к ванной. Тот наклонился, сунул руки в тёплую воду, подхватил девушку.

– Сюда, – донёсся голос мужчины из глубины квартиры.

Всеслав, проклиная свою простецкую доверчивость, потащил девушку в комнату. С неё лила вода, стекая по рукам и животу Всеслава на джинсы. В комнате у разложенного дивана-книжки уже деловито действовал мужчина. Он накрыл диван пледом, найденным за секунду до появления Всеслава, сунул подушку-думку в изголовье, ткнул рукой:

– Кладите. Я скоро.

И он быстро вышел из комнаты.

Всеслав положил девушку на диван. Из перерезанных вен слабыми толчками выходила кровь. Всеслав обернулся, увидел на тумбочке рядом чёрный платок, схватил, сунул под запястье девушки. Вернулся мужчина. В его руках была аптечка. Он опустился прямо на колени возле девушки и первым делом обхватил ладонями рассечённое запястье пострадавшей. Всеслав наблюдал, размышляя, не надо ли бежать за другими соседями, более толковыми. Его мысли прервал сам мужчина. Продолжая держать девушку за руку и не оборачиваясь, он сказал:

– Позвольте представиться: Андрей Николаевич. «Скорая помощь» отменяется. Других соседей тоже звать не нужно. Родителей девушки я бы также не стал обременять: так будет лучше, поверьте. Как вас зовут?

– Всеслав.

– Так вот, Всеслав. Девушка потеряла много крови, но сейчас это уже не важно. С ней всё будет… правильно. Я посижу с ней ещё минут десять и буду вынужден оставить. У меня есть неотложные дела. Вас, Всеслав, я попрошу за этой девушкой присмотреть. Вы ведь не торопитесь?

Всеслав вздохнул, ответил:

– Не тороплюсь. Но что я скажу ей…

– Найдёте, что сказать. Скажете правду, в конце концов. А сейчас просто не оставляйте и всё. Будьте добры, принесите из кухни стакан воды.

Всеслав сходил на кухню, отыскал чашку, налил из кувшина с фильтром воды, принёс в комнату. Запястье девушки уже было перевязано. Сосед тем временем одну свою ладонь держал на лбу девушки, другую на животе. Глаза его были закрыты. Всеслав поставил чашку на тумбочку возле дивана, и увидел телефон на зарядке – вероятно, принадлежащий девушке. Потом он с сомнением посмотрел на повязку и спросил:

– А вы уверены, что это поможет?

Андрей Николаевич открыл глаза, улыбнулся:

– Сомневаетесь? Напрасно. Если во время вашего дежурства повязка пропитается кровью, разрешаю вам вызвать «скорую». Воспользуетесь телефоном хозяйки, – он кивнул на тумбочку. Он ещё посидел так несколько минут, отнял руки, взял чашку и одним махом выпил всю воду.

– Вот и славно, – сказал Андрей Николаевич, ставя чашку на тумбочку. Он поднялся, расправил рукава рубашки, застегнул манжеты.

– Она проспит несколько часов, – сказал он. – Думаю, не меньше пяти. У вас есть время, чтобы подготовиться к её пробуждению.

– Но у меня тоже могут быть дела, – попробовал возразить Всеслав, хотя, кроме обычных вызовов, которых вообще могло в ближайшее время не случиться, у него никаких занятий не было.

– Понимаю. – Сосед девушки крепко ухватил его за плечо, заглянул в глаза: – Иногда стоит отложить все дела. На кону жизнь человека.

– Надеюсь, вы понимаете, что я здесь ни при чём? – наивно спросил Всеслав. Андрей Николаевич коротко и просто кивнул:

– Разумеется. Можете не беспокоиться. Стало быть, мне пора. Если вдруг что-то понадобиться, обращайтесь. Я буду дома уже около полуночи.

Он прихватил свою аптечку и вышел из комнаты. В прихожей глухо стукнула дверь. Всеслав хмуро огляделся.

Кроме дивана-книжки, на котором лежала девушка, в комнате стоял старый платяной шкаф, впритык к нему примостился сервант ниже ростом, внутри которого отражалась в зеркале столовая посуда и пара хрустальных ваз. Кроме того, там же стояла цветная фотография, на которой в обнимку стояла юная девушка и старушка в орденах. Девушка, видимо, была та самая, что сейчас лежала на диване. Ещё в комнате, у той стены, где в старых хрущёвках бывает проход в следующую комнату, стояло нечто, напоминающее нижнюю часть гарнитура «стенки», с небрежно разбросанными джинсами, мотками колготок. По бокам от неё стояла пара винтажных полукресел, у одного из которых, ближе к балконной двери, отсутствовала одна из ножек, которую заменяли кирпич и три толстые книги. У дивана-книжки стояла тумба на колёсиках с выдвижными ящиками, которая, вероятно, заменяла столик. Кроме мобильного телефона на нём громоздились небольшое зеркало на подставке, пепельница с окурком, и пачка сигарет с зажигалкой.

Он прошёл в прихожую, подобрал пару зубных щёток и стакан, в котором они, вероятно, стояли. Щётки отнес в кухню и сунул в мусорное ведро, стоявшее под старой чугунной раковиной. Стакан поставил на стол и вернулся в ванную комнату. Там он выдернул пробку из ванны, выпуская багровую воду, вымыл руки, вытер полотенцем, висящем на трубе сушилки. Вернулся в комнату.

Девушка лежала всё так же, как он положил её и спала. Он подошёл, осторожно потрогал одежду: она была мокрая. Плед под ней тоже промок. Всеслав хотел было заменить плед на что-то сухое, но передумал. Ещё очнется, подумает всякие глупости… Он открыл шкаф, пытаясь найти одеяло, но нашёл его в низком основании из-под стенки. Укрыл им девушку, чтобы не замёрзла, и вышел на балкон. Никогда и нигде ещё он не видел столь пустого балкона. На нём стоял единственный табурет, на который Всеслав и сел.

Зелёный двор, перегороженный хрущёвкой напротив, осторожно заполнял вечер. В воздухе реял назойливый запах какой-то стряпни, бухтел телевизор. Внизу по диагональной тропинке прошёл мужик, ведущий �